Даже после того, как было отведано более двух десятков блюд, светское общение не подошло к концу. После ужина господа удалились в курительную комнату, а дамы перешли в гостиную, где им предстояло общаться куда теснее. Разговор продолжался без конца, но оставался поверхностным — пустые беседы, сродни светской болтовне, не открывающие ничего по-настоящему значимого.
Главную роль в разговоре взяла на себя Виктория. Когда подали послеужинный чай, она заговорила о местах, где выращивают чайные листья, и об особенностях местного климата. Когда чай остыл, беседа перешла на последние известия о людях, общих для всех присутствующих; когда и эти темы иссякли, последовали незначительные истории о трёх сёстрах графа. Затем речь зашла о маленькой дочери Веронии и о приюте, который покровительствовала Диана.
Однако ни разу предметом разговора не стала сама Эвелин.
Никто не задавал ей вопросов. Никто не интересовался, как она проводит дни, о чём её три уже изданных романа и над чем она трудится ныне.
Ни слова не было сказано и о бриллианте, сиявшем на её руке. Ни одна из трёх дам не признала его существования, хотя невозможно было не заметить столь необычного блеска.
Дамы поистине владели искусством не замечать очевидного. В этом безупречном равнодушии Эвелин ощущала, как постепенно исчезает. Словно тает — как снежная фигура, оставленная под дождём, — уменьшается, пока не исчезнет вовсе.
Когда стрелки часов едва перевалили за девять, она достигла предела.
— Мисс Дейл, вы выглядите неважно, вам нездоровится?
Стоило Веронии задать этот вопрос, как взгляды трёх женщин устремились на неё. Эвелин заставила себя улыбнуться, хотя лицо её побледнело.
— Да, мне немного… прошу прощения за невежливость, но, боюсь, мне следует удалиться и отдохнуть.
С трудом договорив, она затаила дыхание. Пища, которую она заставила себя проглотить, будто рвалась наружу. Дышать становилось всё тяжелее, словно её могло стошнить в любую минуту.
— Как жаль. Господа вскоре вернутся.
Виктория произнесла это с сожалением, бросив взгляд на закрытую дверь. Диана же смотрела куда-то в сторону и не сказала ни слова.
«Стоит ли испросить позволения у старшей дамы? Поблагодарить за превосходный ужин?» Но у Эвелин уже не оставалось сил думать о подобном.
— Прошу простить меня. …Будьте добры передать герцогу мои извинения за то, что не могу остаться.
— Не беспокойтесь и идите отдыхать. Клаус, проводите её в комнату и пришлите служанку.
— Благодарю вас, мадам.
Выразив благодарность, Эвелин получила в ответ лишь короткий кивок Дианы. Дверь, распахнутая дворецким, вывела её в тихий коридор. Пожилой Клаус Дикон быстро сопроводил её в покои. Задёрнув шторы на окнах, он повернулся к ней.
— Я приглашу лекаря.
— Не нужно.
Эвелин встретилась с ним взглядом, и он сразу понял её состояние. Лицо Клауса, обрамлённое седыми волосами, оставалось бесстрастным. Он не спешил помочь ей из сострадания, лишь исполнял свой долг перед гостьей дома. Это была обязанность, а не доброта. Осознание этого почему-то лишь усилило её тоску.
— В этом нет нужды. Мне станет лучше после отдыха.
— …
— Я бы предпочла, чтобы ко мне никто не входил. Прошу не беспокоить.
С трудом удерживаясь на ногах, Эвелин произнесла это. Клаус некоторое время молча смотрел на неё, затем ответил:
— Понял.
Он не стал настаивать и удалился.
Эвелин тотчас заперла дверь. Схватившись за живот, она поспешила в ванную. Склонившись над умывальником, она извергла всё, что было внутри. Эвелин старалась заглушить звуки, боясь, что их услышат за дверью. До тех пор, пока горло не запылало, а силы не покинули её.
Лишь когда она больше не могла сжимать живот, Эвелин бессильно опустилась на холодный мраморный пол.
— Ах…
Слёзы выступили на её ресницах. Там, где только что утихла физическая боль, поднялось чувство вины. Жалость к себе, стыд и разочарование переполняли её. Она чувствовала себя столь ничтожной, что ей хотелось отбросить саму себя. Желание исчезнуть становилось нестерпимым. Но Эвелин не знала, как избавиться от этих тёмных чувств, как выплеснуть их наружу.
Ей было стыдно. Стыдно за одежду, купленную ценой сбережённых на повседневной жизни денег; за платье, в которое она неловко втиснулась, хотя оно явно не соответствовало её положению. Стыдно за то, что она так старалась смешаться с людьми, к которым не принадлежала. Стыдно за то, что извергла всё съеденное, которое заставляла себя проглотить, и за то, что всё ещё держится за бриллиант, ей не по средствам.
«Как я могла оказаться столь жалкой?»
Какое-то время Эвелин сидела неподвижно, скорчившись на полу ванной, словно пытаясь зализать невидимую рану. Но она не знала, где именно болит и что именно было задето. Сердце её обратилось в пепел — и всё же она не могла понять, откуда поднялся огонь.
— Мисс Дейл. Благодарю вас за то, что вы приехали.
«Чего же я надеялась добиться, явившись сюда?»
Лишь спустя долгое время Эвелин сумела подняться. Опершись на край умывальника, она омыла лицо. Вода из крана была ледяной. Эвелин умылась раз, другой, третий. Женщина в зеркале выглядела бледной и мокрой.
— Ах…
Туго затянутый корсет душил. Это было одеяние, не позволявшее даже свободно дышать. Внутри всё горело, и ей казалось, что она сойдёт с ума, если не сможет сделать глубокий вдох. В ней вспыхнуло желание разорвать это платье на части — грубо, беспощадно. Эвелин сама поразилась этой внезапной вспышке ярости.
В этот момент в дверь постучали.
— Ах…
Она ведь ясно сказала, чтобы никого не присылали. Сказала, что не нуждается ни в лекаре, ни в служанке. Стоя, держась за умывальник, она тихо вздохнула.
— Эвелин.
Из-за двери раздался низкий голос.
— Это я.
Это был Джаред.
Сердце мгновенно забилось быстрее. Эвелин уже не могла различить — это волнение или внезапное потрясение. Её поразило лишь одно: как беспорядочно и сильно колотится её сердце.
— Подожди… одну минуту.
Эвелин ответила через дверь. Голос её дрогнул, хотя она вовсе не хотела этого.
Схватив полотенце, Эвелин поспешно вытерла лицо и вновь взглянула в зеркало. Губы оставались бледными, но времени привести себя в порядок не было. Сейчас она могла лишь немного поправить платье. Эвелин торопливо расправила подол и вышла из ванной. Подходя к двери, она несколько раз прикусила губы, надеясь вернуть им хоть немного цвета. Затем остановилась, глубоко выдохнула, отперла замок.
И встретилась с ним взглядом.
Свет в комнате падал на лицо Джареда. Зелёные глаза, освещённые лампами, казались теплее, чем в столовой. От него исходил лёгкий запах табака и знакомый аромат — тот самый, что он всегда наносил. Запах, смешанный с теплом его тела. Запах, который Эвелин знала слишком хорошо.
Вдруг к глазам подступили слёзы, и Эвелин резко втянула воздух.
Джаред некоторое время молчал. Стоя у двери, он внимательно разглядывал её лицо. Его взгляд оставался спокойным. И перед этим спокойствием Эвелин вновь почувствовала себя ничтожной. А затем — невыносимо противной самой себе. За то, что до самого конца не сумела отпустить надежду. За то, что всё ещё металась между смирением и ожиданием.
— Мы можем войти на минуту? — спросил он.
«Мы».
Лишь тогда Эвелин поняла, что он не один. Она машинально отступила и перевела взгляд. Стоявший за спиной Джареда пожилой господин слегка кивнул.
«Кто это?.. Лекарь?»
В Эвелин вспыхнула невольная настороженность, но выбора не было.
— Прошу, входите…
Оба мужчины, стоявшие у порога, прошли вслед за ней. Проводя их в богато убранную гостиную, Эвелин невольно ощутила укол самоиронии.
«Разве этот человек не хозяин всего здесь? Разве тот, кто сейчас вошёл словно гость, не владеет каждым предметом этого дома? Всё, что принадлежит мне, это лишь старый чемодан».
— Я слышал, тебе нездоровится, — сказал Джаред, едва опустившись в кресло. Обитое кожей, оно словно было создано для него — что естественно, ведь так оно и было.
— Всё в порядке.
— Позвать лекаря?
— Нет, — Эвелин покачала головой и слегка приподняла уголки губ. — Я просто немного устала. Со мной всё хорошо.
Джаред не ответил сразу. Он молча смотрел на неё, словно не спеша оценивал её состояние. Когда она улыбнулась чуть заметнее, он наконец кивнул и перевёл взгляд на незнакомого господина.
— Это господин Милтон, юридический советник Максвиля.
Эвелин взглянула на мужчину, сидевшего напротив неё у чайного столика. Пожилой господин, на вид лет шестидесяти с небольшим, ответил ей кивком. Его облик был строг и сдержан; на коленях лежала чёрная кожаная папка.
«Юрист».
Эвелин отвела взгляд, опустив глаза.
— Я бы хотел, чтобы ты прежде всего выслушала то, о чём пойдёт речь.
Голос Джареда, когда он говорил о делах, звучал ровно и собрано — ни тепло, ни холодно. Прежде Эвелин находила в этой сдержанности особую ясность ума. Но сейчас ей хотелось, чтобы он говорил хоть немного теплее.