Листья колыхались — это был крайне мифический лес. Необычные деревья здесь были сплошь и рядом: с фиолетовой, розовой и синей листвой. Впрочем, в этом лесу они были гостями; больше всего было деревьев с ярко-нефритовым оттенком.
Недалеко журчал водопад, от которого исходил пар. Вдалеке виднелась величественная гора. Ну а посреди леса располагалась завораживающая полянка.
На ней и лежал Клейн.
Ему снился прекрасный, немного детский сон — сон из его нереальной мечты. Он бегает по дворцу с матушкой, играет с ней во дворе. К ним подходит его отец. Столь детская мечта, и при том самое тёплое, что он мог бы пожелать.
— Но у тебя этого нет и никогда не было. Что толку об этом думать?
Во сне, как гром среди ясного неба, это прозвучало, разрушая всю идиллию.
Эти слова и освободили Клейна от сна. Он очнулся посреди этой полянки. Проснувшись, он обнаружил бабочку, что удобно присела на его нос. От этого он мгновенно чихнул.
— Будь здоров.
Тот же голос, что и во сне, но теперь его владелец был прямо перед Клейном.
В белой беседке перед ним сидел Клейман. Попивая чай, он наблюдал за небом и лишь изредка давал комментарии, о которых, впрочем, сам Клейн не просил.
Клейн довольно быстро поднялся и спустя несколько мгновений так же уселся в беседку. Перед ним появилась такая же чашка чая.
— Что это за место? — не слишком волнуясь, спросил Клейн.
— Прекрасное, правда? К сожалению, такая идиллия бывает только во сне, — не отрываясь от своего крайне важного занятия, ответил Клейман.
Они просидели ещё минуты три в полной тишине.
Пока Клейман, впрочем, не завёл разговор:
— Впрочем, твоё положение прекрасным не назвать. Решил умереть? Я за тобой кануть в летописи не собираюсь.
— Я не собираюсь умирать. Точно не сегодня, — серьёзно произнёс Клейн.
— Но ты пошёл на самоубийство. Ещё и друзей с собой прихватил. Вместе умереть не так страшно? Да и ради чего ты сюда пошёл — потому что отец в плену? Не думаю, что он бы хотел смерти бестолкового сына по своей вине. В конце концов, его не убили сразу — значит, такой цели не было.
Противопоставил на первый взгляд логичные вещи Клейман.
— Всего лишь ради отца, говоришь? А есть ещё что-то дороже? Если бы ты потерял одного из родителей при рождении, то последний стал бы для тебя самым дорогим человеком в этом мире. Да и не подумай неправильно: я делаю это не из-за какой-то мифической доблести сына перед отцом. Наверное, я больше делаю это для себя.
С крайне задумчивым видом, попивая напиток, говорил Клейн, что вызвало у Клеймана лишь смех.
— И всё же ты рискуешь всем, хотя имеешь и так не многое. И всё ради одной идеи, что не оправдывает ставку. Что для тебя смерть? Ты её не боишься?
— Смерть… — На этом вопросе Клейн сделал долгую паузу. Он и правда не представлял, что из себя представляет смерть. У него было базовое понимание: смерть — это когда перестаёшь существовать в этом мире. Но в какой форме? Забвение? Невозможность повлиять на судьбу? Или банальное «ничего»? Он не мог это осознать.
— Я думаю, смерть — это логичное продолжение жизни. Всё имеет свой краткий миг жизни — самый интересный — и свой конец. Момент, когда этот миг заканчивается.
Вот, к примеру, взять этот цветок: сейчас он цветёт и пахнет — это его краткий миг жизни. Но ведь когда-то его семя упало сюда, и он, можно сказать, зародился. Так же однажды он завянет — это можно будет назвать смертью.
Или вот ещё пример: идёт дождь. С неба падает капля — это момент её зарождения. Когда она разобьётся, достигнув земли — будет её смертью. Получается, момент полёта капли между облаком и землёй и есть та краткосрочная искра жизни.
Боюсь ли я смерти? Не знаю. Мне страшен этот сценарий, но не думаю, что причина именно в страхе смерти. А что насчёт тебя? Боишься ли ты её? — наконец противопоставил вопрос Клейн.
— Боюсь ли я? — Клейман тихо рассмеялся. — Конечно нет. Способен ли в мире кто-то убить меня?
— И всё же если это произойдёт? — продолжал настаивать Клейн.
— И всё же — нет, — не изменил себе Клейман.
— Но ты меня поражаешь. Даже боясь смерти, ты идёшь на верную гибель. Не пожалеешь?
— Нет, — уверенно покачал головой Клейн. — Лишь живя, ни о чём не жалея, можно без горечи умереть. Я делаю это не ради отца или злости. Я считаю, что так правильно, а раз так, то я должен на это пойти. В мире достаточно вещей, что важнее меня. Сотни детей не должны умереть из-за того, что я пожелал страуса закосплеить. Не столь важно, поможешь ты мне или назовёшь идиотом — всё уже решено, а значит, пути назад уже нет.
— Не останови я его — он уничтожит весь мир, — будто желая продолжить тему, сказал Клейн.
Но Клейман быстро его остановил:
— Нет, нет, нет. У него не хватит сил, чтобы хоть что-то сделать этому миру. Уж без обид, брат: если всю жизнь водиться с ничтожствами, то и сам будешь ограничен ими. Но в мире он ужасно слаб. Просто ваша планета ещё слабее его. Пройдя по этой системе истинный бог, он мог бы случайно раздавить её и даже не заметить.
Так что лишь тут у него есть возможность показаться крутым.
— Но мы с тобой, брат, — другая история. Наш огонь может спалить весь этот мир.
В этот момент Клейман достал золотую монету, держал её перед глазами Клейна двумя пальцами, а потом подбросил и поймал рукой.
— Так же как эта монета полностью принадлежит мне, так вся эта реальность будет нашей. Представь: даже некогда уверенные в себе императоры склонят голову перед нами. Вот она — всепоглощающая, истинная сила. Так что не стоит думать об этом ничтожестве.
Клейн всё ещё не понимал сути их встречи.
— Ты ради этого меня сюда призвал?
— Нет, конечно. Насчёт моего подарка: я могу, если пожелаешь, передать его тебе прямо сейчас. Хотя советую подумать — в будущем он пригодится тебе куда больше.
Клейн, недолго думая, отказался.
— Если он пригодится мне позже, зачем брать его сейчас? Да и не по душе мне брать что-то от чудака вроде тебя.
Сразу после этих слов сознание Клейна помутнело.
Он очнулся.
Раскрыв глаза, он увидел высокую лестницу, ведущую к золотому трону, на котором сидела уже знакомая фигура в маске. Попытавшись подняться, он заметил, что был прикован к полу кандалами.
Оглядевшись, он увидел знакомый меч — Звёздный меч — воткнутый в пол недалеко справа от него. К его удивлению, тот тоже был окутан цепями, уходящими в каменный пол.
В голову пришла страшная мысль: возможно, Алакей очнулся первым и уже пытался сразиться с противником.