Яркий белый свет ламп падал прямо на лицо юноши, не оставляя на нём ни единой тени, где можно было бы спрятаться. Вид у него был измождённый: волосы чёрные как смоль, глаза ещё темнее, будто в них провалился весь свет этого огромного, пустого торгового зала. Под глазами залегли тяжёлые, глубокие мешки, выдававшие то ли хроническое недосыпание, то ли какие-то другие проблемы, о которых не принято говорить вслух. Даже в самом его взгляде чувствовалась усталость, накопленная не за один день и не за одну неделю, тягучая, въевшаяся в кости, как сырость в стены старого дома.
Кожа его разительно контрастировала с цветом глаз. Она была слишком белой, или, точнее сказать, бледной, мертвенно-восковой, словно он только что выбрался из могилы и ещё не успел отряхнуть с себя землю. Лампы дневного света, тихо и противно гудевшие под потолком, лишь подчёркивали эту неживую бледность, вытравливая из его лица последние остатки красок. Под их безжалостным сиянием проступала каждая тонкая голубоватая жилка на висках, каждая трещинка на сухих, обветренных губах.
Такого мертвеца звали Кай. На нём была лёгкая серая курточка, потёртая на локтях и с чуть растянутым воротником, белые штаны и чёрные кроссовки с белыми полосками, которые за осень успели изрядно потемнеть у подошвы от уличной грязи. Одежда сидела на нём немного свободно, как на вешалке, и от этого он казался ещё более худым и хрупким, будто порыв ветра мог без труда подхватить его и унести следом за сухими листьями.
В руках он держал двухлитровый пакет молока. Кай разглядывал его со всех сторон, от помятого донышка до пластиковой крышки, и лениво перекидывал из ладони в ладонь, словно жонглируя. Холодные бока пакета неприятно студили пальцы, оставляя на коже влажные следы конденсата, которые медленно стекали к запястьям и исчезали в рукавах. Он не замечал этого. Мысли его были далеко, а тело двигалось по привычке, как заведённый механизм, у которого давно кончился завод, но который всё ещё продолжает по инерции совершать последние обороты.
Взгляд его не отрывался от ценника. Красная цифра на жёлтой бумажке била по нему слишком сильно, куда больнее, чем следовало бы бить по карману юноши его возраста, но выбора у него не было. Совсем.
«Молоко подорожало. Опять. Как будто кто-то нарочно следит за тем, чтобы жизнь не становилась легче ни на грамм».
Он ещё раз перечитал список, который вручил ему Отец. Мятый тетрадный листок в клетку с угловатым, нервным почерком, где каждая буква будто была вырезана ножом, а не выведена ручкой. Некоторые строчки были обведены дважды, и от этого казалось, что их писали с раздражением, почти со злостью, с силой нажимая на стержень так, что бумага местами порвалась. Кай заглянул в корзину и мысленно отметил каждый пункт: хлеб, крупа, яйца, сахар, дешёвые макароны, пачка чая. Убедившись, что ничего не забыл, он аккуратно сложил листок вчетверо, спрятал его в карман и направился к кассе.
Идти пришлось через весь зал, мимо бесконечных рядов с яркими упаковками, которые кричали о скидках и акциях, будто пытались перебить друг друга. Пластиковые ценники с красными звёздами и жирными надписями «Выгодно!» казались издёвкой в этом царстве выцветшей, усталой повседневности. Холодильники с мясом тихо вибрировали, обдавая проходящих сухим морозным дыханием, от которого по рукам бежали мурашки. Где-то в глубине торгового зала скрипело колесо чьей-то тележки, назойливо и ритмично, а из динамиков под потолком лилась безликая музыка, давно утратившая всякий смысл и превратившаяся в обычный шум, вроде гудения холодильников или шороха чужих шагов. Пахло хлоркой, которой кто-то недавно намыл пол, подгоревшей выпечкой из пекарного отдела и чем-то кислым, застарелым, въевшимся в самые стены.
Выставив продукты на ленту, Кай принялся ждать своей очереди. К счастью, на улице уже стемнело, и людей в супермаркете было немного: пожилая женщина с корзиной, доверху набитой кошачьим кормом, да мужчина в рабочей спецовке, который раз за разом оглядывался на часы. Женщина бормотала что-то себе под нос, пересчитывая мелочь на ладони, а мужчина тяжело переминался с ноги на ногу, и подошвы его ботинок глухо скрипели по плитке. Они расплатились и ушли, и наконец очередь дошла до Кая.
Его встретила кассирша с не менее измученным взглядом, чем у него самого. Полная женщина с растрёпанным пучком на затылке и противной родинкой над верхней губой, из которой торчал одинокий тёмный волосок. Бейдж на её груди висел криво, а под глазами у неё залегли такие же тени, как и у Кая, только выглядели они куда более заслуженными. Её пальцы, толстые и покрасневшие от бесконечного холода и бумажных денег, двигались быстро и механически, словно принадлежали не ей, а какой-то отлаженной машине.
Она пробивала каждый товар с таким видом, будто он лично её оскорбил. Писк сканера, глухой стук упаковки о стол, и снова писк. Время от времени она цокала языком и громко, показательно вздыхала, всем своим видом давая понять, что работа ей совсем не по душе. Что ж, Кай ещё не встречал людей, которым нравилась бы их работа.
«Наверное, потому это и называется работой».
Он едва слышно цокнул языком.
«И одна такая ждёт меня завтра».
Мысль неприятно кольнула где-то под рёбрами, и он поспешно отогнал её, как назойливую муху. Но она, как и положено мухам, никуда не делась, а лишь отлетела на полшага и продолжила жужжать над ухом, напоминая о раннем подъёме, о новых коридорах и чужих голосах, о людях, к которым придётся привыкать, хотя меньше всего на свете ему хотелось привыкать к кому-либо.
Из потока размышлений его выбил резкий голос кассирши, скрипучий, как несмазанная дверь:
— Пакет нужен?
— Нет, — коротко ответил Кай. — Свой есть.
Она неопределённо хмыкнула и продолжила пробивать товары, ни разу не подняв на него глаз. Последняя пачка чая скользнула по ленте, и в кассе что-то коротко щёлкнуло.
— С вас тысяча сорок два.
Кай приложил телефон к терминалу. Раздался короткий писк, подтверждающий оплату, и экран на секунду вспыхнул зелёным. Он торопливо сгрёб продукты в пакет, стараясь не задерживать никого, хотя за спиной никого и не было, и направился к выходу. Автоматические двери супермаркета с шипением разъехались в стороны, и в лицо ударил холодный, сырой воздух, пахнущий мокрым асфальтом и дымом далёких печных труб. Кай поёжился, плотнее запахнул курточку и тяжело вздохнул, подняв взгляд к небу.
Там была сплошная, густая тьма, та самая, которую принято называть ночью. Тучи затянули небо так плотно, что не было видно даже звёзд, ни одной, словно кто-то накрыл город огромной чёрной крышкой. Вокруг него, шурша и царапая асфальт, кружились сотни сухих листьев, гонимых порывистым ветром. Они взлетали, ударялись о стены, цеплялись за ноги прохожих и снова падали, шелестя, будто шептались между собой на каком-то древнем, забытом языке. Деревья, уже совсем оголившие свои ветви, чернели на фоне тусклых фонарей, как скрюченные пальцы мертвеца, тянущиеся к небу в безмолвной мольбе. Фонари горели вполсилы, и круги света под ними казались островками посреди бескрайнего тёмного моря. Осень была в самом разгаре, и в этом воздухе, пропитанном запахом гниющей листвы и приближающегося дождя, чувствовалось что-то окончательное, как последний вздох перед долгим сном.
Неожиданно на его лицо упала холодная капля. Затем вторая, на тыльную сторону ладони. Третья звонко ударила по козырьку магазина. Не желая дожидаться неприятного ливня, Кай ускорил шаг и быстрым темпом направился домой, сжимая в руке не слишком тяжёлый пакет, который шуршал и бился о бедро при каждом шаге. Вдалеке глухо заворчал гром, низко и протяжно, будто само небо было недовольно этим вечером и собиралось выместить своё недовольство на всём городе сразу. Ветер усилился, швырнув в лицо горсть холодных брызг и мокрый жёлтый лист, который прилип к щеке, и Кай раздражённо смахнул его рукой.
Дорога домой пролегала через узкий двор, зажатый между серыми панельными многоэтажками. Дома нависали над ним угрюмыми громадами, с облупленными фасадами и потёкшими от дождей стенами, похожими на следы давно высохших слёз. В редких окнах горел жёлтый свет, и за занавесками мелькали чужие тени: кто-то ужинал, кто-то ругался, кто-то просто смотрел телевизор, отражавшийся в стёклах голубоватыми отблесками. Из приоткрытой форточки на первом этаже тянуло жареной картошкой, и от этого запаха в животе у Кая неприятно сжалось. Он прошёл мимо, не оборачиваясь. Чужое тепло, чужой уют, чужой ужин на чужом столе. Всё это существовало где-то рядом, за тонкими стёклами, и в то же время было недосягаемо далеко.
Лужи под ногами уже начинали покрываться мелкой рябью от дождя, отражая размытые огни окон и силуэты голых деревьев, и кроссовки то и дело отзывались неприятным чавканьем. На детской площадке в углу двора тихо и жалобно скрипели качели, раскачиваемые ветром, словно на них сидел кто-то невидимый и не желал уходить. Ржавая горка блестела от влаги, а в песочнице темнела забытая кем-то пластиковая лопатка, наполовину утонувшая в раскисшем песке.
«Быстрее. Ещё немного, и промокну насквозь».
Через несколько минут он уже стоял перед дверью подъезда. Дождь к тому времени усилился, и по плечам курточки стекали тонкие холодные струйки, пробираясь за воротник и неприятно щекоча спину. Кай приложил чип от связки ключей к домофону, и тот отозвался протяжным писком, будто нехотя. Железная дверь поддалась с натужным скрипом, и он шагнул внутрь, на ходу отряхивая мокрые волосы, с кончиков которых капала вода.
Подъезд был старенький и давно забытый всеми, кто мог бы о нём позаботиться. Краска облупилась и свисала со стен жухлыми лоскутами, некоторые перила погнулись, будто кто-то в ярости пытался их вырвать, стены покрылись сетью трещин, а поверх них красовались разноцветные граффити: корявые надписи, чьи-то имена, сердечки и что-то совсем уж неприличное. В воздухе стоял тяжёлый запах сырости, старой пыли и чьего-то жареного лука, смешанный с едва уловимой вонью из мусоропровода. Эхо дождя глухо долетало сюда с улицы, и от этого казалось, что дом дышит, медленно и больно, как тяжелобольной старик.
«Хотя в данном случае граффити их только украшают».
Над головой тускло мигала лампочка, то погружая лестничную клетку в полумрак, то снова выхватывая из темноты облезлые ступени и чёрные от грязи плинтусы. Каждый шаг гулко отдавался в тесном бетонном колодце, и казалось, что кто-то невидимый поднимается следом, повторяя его движения с небольшим запозданием. Кай несколько раз бросил взгляд через плечо, но позади была лишь пустота и тени, которые вздрагивали вместе с мерцанием лампочки. Он не любил этот подъезд. Он не любил его столько, сколько себя помнил.
Он поднялся на второй этаж и остановился перед дверью. На вид она была довольно толстой, обитой потрескавшимся дерматином, из-под которого местами выглядывал серый поролон. Табличка с номером квартиры давно потеряла один из шурупов и висела чуть наискосок. Кай постучал: сначала тихо, потом чуть громче, и замер, прислушиваясь.
Ответа не было. Ни шагов, ни голоса, ни скрипа половиц. Зато из-за двери, приглушённая толстой обивкой, пробивалась музыка: низкий, ленивый контрабас, чьи-то размеренные удары по барабанам и тягучий, дрожащий голос саксофона, который то взмывал вверх, то снова проваливался в темноту. Где-то наверху мерно капала вода из прохудившейся трубы, и этот редкий стук складывался с далёким джазом в странный, неровный ритм.
«Ясно. Сестра дома. И, конечно, на полную громкость».
Он цокнул языком, тихо и устало, и полез в карман за ключами, хоть это и было неудобно: они лежали с правой стороны, там же, где болтался тяжёлый пакет с продуктами. Пришлось прижать пакет локтем к боку, а второй рукой нащупывать в кармане холодный металл, который, как назло, запутался в подкладке. Мокрая ткань липла к пальцам, не желая отпускать добычу.
«Стучать бесполезно. Она не услышит, даже если снести эту дверь с петель».
Кое-как извернувшись, он наконец выудил связку и прокрутил её в пальцах, перебирая холодные металлические зубцы, один за другим. Тусклая лампочка мигнула, и на мгновение ключи блеснули в её свете, как рыбья чешуя. Найдя нужный, он поднёс его к замку и, слегка повозившись, вставил в замочную скважину. Металл скрежетнул о металл, и по пальцам пробежала знакомая мелкая дрожь, отдавшаяся где-то глубоко в груди.
Два оборота. Замок щёлкнул дважды, сухо и глухо, и дверь распахнулась, выпустив наружу тёплый воздух квартиры, а вместе с ним и музыку, которая стала вдруг громче и ближе, словно до этого её держали под замком вместе с остальными секретами этого дома. Пахло домом: слабо стиральным порошком, чуть сырой одеждой на батарее и остывшим чаем. Запах был простой, ничем не примечательный, но после подъезда он показался почти уютным.
Коридор встретил его неярким светом из-под одной из дверей и привычной теснотой. Кай задержался на пороге, глядя на знакомые очертания вешалки, на аккуратно стоящую у стены обувь и на узкую полоску жёлтого света, пробивавшуюся из дальней комнаты вместе с джазом. Потом шагнул вперёд, и дверь за его спиной закрылась с тихим, мягким щелчком, отрезав его от шума дождя, от запаха мокрых листьев и от всего остального мира.
Наконец Кай добрался до дома.