Внутри его встретила самая обычная трёхкомнатная квартира, тесная и тихая, с таким же простеньким ремонтом, как и всё в этом доме: выцветшие обои в мелкий цветочек, местами отошедшие от стен у самого потолка, потёртый линолеум, который скрипел и слегка проминался под ногами, и низкий потолок, под которым всегда казалось, что воздуха чуть меньше, чем нужно. Лампочка в прихожей горела вполсилы, и жёлтый свет тонул в углах, не добираясь до них.
«На счастье, не таким ужасным, каким он является в подъезде».
Кай сначала отнёс пакет на кухню. Там было темно и пахло остывшим чаем, а на столе сиротливо стояла одинокая кружка с тёмным ободком на дне. Он выложил хлеб, крупу, яйца, сахар, макароны и чай, расставив всё по привычным местам, а молоко убрал в холодильник, который встретил его старческим дребезжанием и тусклым жёлтым светом. Отца дома не было: его тяжёлых ботинок у порога не стояло, а в комнате, мимо которой Кай проходил, не горел свет. Это не удивило и не расстроило его. Скорее наоборот, по телу прокатилось что-то похожее на облегчение, в котором он не хотел признаваться даже самому себе.
Вернувшись в коридор, он стянул кроссовки, поставил их к стене рядом с остальной обувью и повесил мокрую куртку на крючок. С неё тут же закапало на линолеум, и Кай, поморщившись, подставил под неё старую тряпку. Потом направился к своей комнате.
Проходя мимо двери сестры, он невольно замедлил шаг. Из-за неё довольно громко играла музыка, и басы бились о тонкую филёнку, заставляя мелко дрожать ручку и висевший рядом выцветший календарь. Там, за дверью, кто-то лениво и тягуче выводил на саксофоне одну и ту же тоскливую ноту, а следом за ним неторопливо шагал контрабас. Насколько знал сам Кай, это был джаз.
«Ну или что-то на него похожее».
Он никогда не разбирался в музыке и не пытался. Для него всё это сливалось в одну длинную, густую, чуть печальную волну, которая каждый вечер просачивалась сквозь стены и становилась таким же привычным фоном, как шум воды в трубах или гул холодильника на кухне. Он прошёл мимо, стараясь ступать тише, хотя в таком грохоте можно было смело маршировать строем.
Наконец, зайдя в свою простенькую комнату, Кай прикрыл за собой дверь, и музыка сразу стала глуше, будто её накрыли мокрым одеялом. Здесь было тесно и сумрачно: узкая кровать у окна, письменный стол с облупившимся углом, шкаф с одной вечно приоткрытой створкой и небольшая полка с парой потрёпанных книг, которые он давно выучил наизусть. За окном по стеклу бежали косые струйки дождя, и свет далёкого фонаря рассыпался в них мелкими дрожащими бликами, оживляя потолок неровными пятнами.
Он стянул мокрые вещи и переоделся в домашнюю одежду: старую серую футболку с растянутым воротом и мягкие штаны, которые за годы стирок стали почти невесомыми. Тёплая ткань коснулась кожи, и по спине пробежала приятная дрожь. Затем он, не включая свет, рухнул на кровать и облегчённо выдохнул, чувствуя, как каждая мышца в теле медленно оттаивает, одна за другой, словно кто-то разжимал невидимые пальцы. Пружины под ним тихо скрипнули, и всё снова стихло.
Наверное, для него последние минуты перед сном были лучшими. Самыми тёплыми. В это время никто ничего не требовал, никто не смотрел на него, никуда не нужно было идти, и можно было просто лежать в темноте и существовать, не притворяясь никем.
Кай уставился в потолок. Там, над самой кроватью, тянулась длинная трещина, которая начиналась у окна и, причудливо извиваясь, добиралась до самой стены, будто высохшая река на старой карте. Он знал каждый её изгиб. Когда-то в детстве он придумывал, что это дорога, по которой уходят все плохие сны, а теперь она казалась ему просто трещиной, и ничем больше.
Мысли постепенно, словно нехотя, вернулись к сегодняшнему дню. К собеседованию, которое прошло утром. Он закрыл глаза, и память, как мутная вода, медленно поднялась и накрыла его с головой.
Небо в тот день затянули серые тучи, низкие и тяжёлые, как грязная вата, но дождя так и не было. Воздух стоял неподвижный и прохладный, пахнущий пылью и прелыми листьями. Вокруг, шурша по тротуару, всё так же летали сухие листья: они поднимались и падали, носились от одного угла к другому, то взмывая вверх, то снова оседая, словно маленький ураган, никак не решающий, где ему остановиться.
Внезапно на один из таких листьев с тихим хрустом ступил чёрный кроссовок с белыми полосками. Это был парень с бледной кожей и мешками под глазами. Тёмные, почти чёрные глаза были устремлены в экран телефона, где синяя точка упрямо мигала на карте, не желая подтверждать, что он пришёл туда, куда нужно.
«Вроде здесь».
Кай тихо пробормотал себе под нос:
— По крайней мере, я надеюсь.
Перед ним возвышалось небольшое двухэтажное здание. Оно выглядело довольно старым: серая штукатурка местами осыпалась, обнажив тёмный кирпич, водосточные трубы почернели от сырости, а на всех окнах, даже на втором этаже, стояли толстые чёрные решётки. Окна были тёмными и безжизненными, и казалось, что за ними никого нет и никогда не было. Улица вокруг тоже была странно пустой: ни прохожих, ни машин, ни даже бродячих собак. Лишь ветер лениво гонял по асфальту обрывки бумаги.
«Что ж, работать мне и так не здесь, поэтому какая разница».
Он глубоко вдохнул, поправил лямку рюкзака и подошёл к большим деревянным дверям, тёмным и массивным, с потускневшими латунными ручками в форме львиных голов. Он взялся за одну из них и потянул на себя. Дверь не поддалась. Тогда он упёрся ногой в порог и потянул снова, вложив в рывок всё своё скромное телосложение. Створка наконец со стоном подалась, и Кай, приложив немало усилий, протиснулся внутрь и тут же пожалел о том, что думал секундой раньше.
Внутри здание выглядело совсем иначе: гораздо лучше и гораздо просторнее, чем можно было предположить снаружи. Высокий потолок утопал в мягком золотистом свете, который лился из хрустальных люстр, и на полированном мраморе пола дрожали тёплые блики. Стены были увешаны картинами в тяжёлых позолоченных рамах, а арки над проходами украшала золотая лепнина с тонкими завитками, похожими на застывшие языки пламени. У стен стояли аккуратно подстриженные кадки с растениями, листья которых блестели так, будто их каждое утро протирали по одному. Всё это походило на пятизвёздочный отель, какие Кай часто видел в соцсетях, пролистывая чужие фотографии с курортов, на которые ему не хватило бы денег даже в самых смелых мечтах.
Здесь пахло воском, свежими цветами и чем-то неуловимо стерильным, как в больничном коридоре, который слишком старательно пытаются выдать за что-то другое. Тишина стояла такая плотная, что собственные шаги отдавались в ушах, а дверь за спиной, закрывшись, отрезала даже шум ветра.
Наконец в поле его зрения попали глаза охранника, который пристально, не мигая, смотрел на него. Он сидел за высокой стойкой из тёмного дерева, одетый в безупречно чёрную форму, и, не сводя с Кая взгляда, что-то негромко докладывал в рацию. Говорил он тихо и коротко, и разобрать слов Кай не смог. Сидел он в своей будке, хотя назвать это будкой язык не поворачивался: слишком уж она была роскошной, с резной отделкой, мягким кожаным креслом и лампой с зелёным абажуром, будто её перенесли сюда из кабинета какого-нибудь банкира.
Кай сглотнул слюну и направился к нему, чувствуя, как с каждым шагом подошвы всё громче отдаются на мраморе. Когда он подошёл, то заговорил первым:
— Добрый день! Я по поводу собеседования.
Охранник спокойно положил рацию, достал из-под стойки блокнот и принялся что-то искать в нём шариковой ручкой. Как понял Кай, это был какой-то список. Длинный, исписанный мелким, аккуратным почерком.
— Можешь назвать своё полное имя? — спросил он мягко.
Кай кивнул.
— Кай Лаки.
Охранник продолжал водить ручкой по списку сверху вниз, строчку за строчкой, затем перевернул страницу и сделал то же самое. Шуршание бумаги в тишине казалось неестественно громким. Вдруг на его лице появилась улыбка, а ручка замерла.
Он посмотрел на встревоженного Кая и, не говоря ни слова, развернул блокнот к нему, протянув ручку и указав пальцем на пустую графу.
— Вот, распишись здесь.
Кай взял ручку. Он вывел свою подпись, чуть небрежно, и отдал журнал обратно. Охранник всё это время не переставал улыбаться: он выглядел как добрый дедушка, какие обычно любят посидеть на лавочке у подъезда и поговорить обо всём на свете, и от этого сходство почему-то казалось только неприятнее. Морщинки у его глаз собрались мягкими лучиками, и всё же в самих глазах не было ни тепла, ни любопытства, будто они принадлежали другому человеку.
Чтобы поддержать атмосферу, уголок губ Кая дёрнулся вверх. Выходило криво и неловко, но охранник, кажется, был вполне удовлетворён. Он вдруг улыбнулся ещё теплее, шире, чем прежде, и, не переставая смотреть на Кая, указал пальцем куда-то вглубь здания.
— Иди дальше по коридору, там увидишь лифт. Тебе на второй этаж, в двести второй кабинет.
Кай кивнул, пробормотал короткое «спасибо» и направился по красной ковровой дорожке, которая тянулась вглубь здания, мягко глуша шаги. Ворс был таким густым, что нога утопала в нём, как в мху. По обе стороны коридора тянулись одинаковые двери из тёмного дерева с золотыми табличками, на которых не было ни единой надписи, и от этого их ряды казались бесконечными. Стены были обиты тёмно-бордовым шёлком, и в его складках бесшумно дрожали отблески светильников.
По дороге ему встретилось несколько уборщиц в одинаковых серых халатах: они молча протирали перила, мыли пол, натирали до блеска бронзовые светильники на стенах. Их движения были слаженными и чуть замедленными, будто они двигались под одну и ту же неслышную музыку. Когда Кай проходил мимо, ни одна из них не подняла головы. Как ему показалось, их было слишком много для такого небольшого здания: на одном только этаже он насчитал шестерых, и это не считая тех, что мелькали в боковых проходах.
«Похоже, здешнее начальство любит чистоту».
Он ускорил шаг, внезапно ощутив неприятный холодок между лопаток. Запах воска стал гуще, почти удушливым, и где-то вдалеке, в глубине коридора, тихо капала вода. Её мерный стук отдавался в пустоте, будто кто-то терпеливо отсчитывал секунды.
Наконец он дошёл до лифта. Двери из начищенной до зеркального блеска стали отразили его бледное, осунувшееся лицо и тёмные провалы глаз, и на секунду Каю показалось, что отражение смотрит на него чуть дольше, чем следовало бы. Он нажал на кнопку. Где-то наверху едва слышно загудел механизм, и кабина плавно опустилась. С такой же плавностью её двери отворились, открывая тёплую, залитую мягким светом глубину, пахнущую всё тем же воском.