Отогнав все лишние мысли, Кай вышел из лифта, и двери тут же с лязгом сомкнулись за его спиной. Кабина, дребезжа, поползла куда-то вниз, и Кай проводил её унизительным, тяжёлым взглядом, каким смотрят на человека, подставившего тебя в самый неподходящий момент. Лязг ещё долго отдавался в шахте, становясь всё тише, пока не растворился где-то далеко внизу, и после него остался лишь тихий, едва уловимый гул, будто сам дом негромко дышал.
«Кто бы сомневался».
На этаже всё было точно таким же, как и на тех, что он проезжал: те же облупленные стены, та же мутная тишина, плотная и вязкая, как вата, и тот же неподвижный воздух, пахнущий бетоном и пылью. От этого по коже у Кая побежали мурашки. Пол был покрыт слоем серой пыли, и на нём не виднелось ни одного следа, ни единого отпечатка подошвы, словно сюда не ступала нога человека уже очень давно. Здесь были всё те же три двери, выстроившиеся в ряд, одинаковые и молчаливые, словно три незнакомца, ожидающие, кто первым заговорит. Кай глянул на бумажку, которая за время поездки успела промокнуть от пота в его ладони, и чернила на ней слегка расплылись.
«Квартира 2018. Да вы издеваетесь. Это какой-то розыгрыш?»
Оглянувшись, он и вправду заметил на площадке, у правой стены, простенькую тёмно-коричневую дверь. Краска на ней местами потрескалась и вздулась пузырями, а над глазком позолоченными буквами значилось: «2018». Позолота потускнела, и одна из цифр была вытерта пальцами так, что блестела меньше остальных, будто к ней слишком часто прикасались. Коврика у порога не было, а на косяке темнели странные длинные царапины, словно кто-то когда-то пытался вырваться наружу, а не войти. Из-под двери тянуло холодом, и этот холод почему-то пах сырой землёй.
Ещё несколько секунд Кай смотрел на дверь, не решаясь пошевелиться, а затем постучал, поскольку звонка не было. Стук гулко разошёлся по лестничной клетке и вернулся эхом откуда-то сверху, искажённый и чужой. Но ни единого звука в ответ так и не раздалось, кроме одного.
Из соседней двери, тихо, приглушённо, играла та же самая музыка, которую слушала его сестра. Тягучий саксофон, ленивый контрабас, размеренные удары по барабанам. Такое совпадение заставило его слегка ухмыльнуться, и на секунду напряжение в груди отпустило. Но то, что никто не открывал, снова заставило уголок его губ стать тяжелее и потянуло вниз.
Он постучал ещё раз. И ещё. Костяшки пальцев неприятно заныли о твёрдое дерево, а тишина за дверью становилась всё более вязкой и внимательной, словно кто-то стоял по ту сторону и слушал, затаив дыхание, так же, как слушал и сам Кай. Он невольно прижал ухо к двери, но услышал лишь собственное колотящееся сердце и далёкий, ровный шум, похожий на ветер в пустом поле.
«Похоже, у меня не остаётся выбора, кроме как позвонить Борису».
Кай уже хотел достать телефон, но, прежде чем разблокировать экран, заметил одну незначительную деталь.
На этаже было слишком светло.
Он замер, медленно поднял голову и осмотрелся. Лампочки здесь не было вообще. Ни на потолке, ни на стенах, ни на лестничной площадке не нашлось ни единого источника света: ни плафона, ни провода, ни даже тёмного пятна от когда-то выкрученной лампы. А светло было так, будто за стенами занимался день.
«Откуда же идёт свет?»
Присмотревшись, он заметил то, от чего всю его спину покрыли мурашки. Свет лился из окна между пролётами, ровный, холодный и белёсый. На улице будто бы стоял день. Хотя Кай прекрасно помнил, что на дворе была глубокая ночь, густая и чернильная, и что он сам ехал сюда в темноте, сквозь спящий город, по мокрому асфальту, под редкими фонарями. Но дальше он увидел то, чему не мог найти никакого объяснения.
Подойдя ближе и взглянув в окно, он увидел поля. Бескрайние поля, засеянные короткой зелёной травкой, на которых не было ни единого бугорка, ни одного дерева, ни столба, ни дороги. Всё было абсолютно ровным и безграничным, как нарисованное чьей-то неторопливой рукой. Над ними нависало небо, затянутое густыми серыми облаками, сквозь которые кое-где пробивались редкие лучи солнца, бледные и безжизненные, будто и они были только изображением света.
Ни малейшего намёка на густонаселённый город здесь не было. Ни огней, ни крыш, ни дымящихся труб, ни далёких силуэтов других домов. Словно эта многоэтажка стояла отдельно от всего мира, одинокая и забытая, посреди пустоты, которая тянулась до самого горизонта. Ветер колыхал траву медленными волнами, но не издавал ни звука, и стекло под пальцами Кая оказалось неожиданно холодным, почти ледяным, как поверхность замёрзшего озера. Кай попытался открыть раму, но та не поддалась, будто была намертво запаяна в стену.
Кай тихо пробормотал:
— Многоэтажка...
Он очень быстро подошёл к перилам и посмотрел наверх. К сожалению, его ожидания оправдались. Там, наверху, этажи не кончались: лестничные пролёты уходили вверх, виток за витком, исчезая в сероватой дымке, и их было явно больше двадцати. Далеко, на самой границе видимости, мелькнули такие же три одинаковые двери, и ещё три, и ещё, словно этот дом был построен только из бесконечного повторения самого себя. Он перегнулся через перила и глянул вниз, но там была та же дымка, и ни дна, ни земли разглядеть не удалось. Лишь откуда-то снизу, из глубины, поднимался слабый, протяжный звук, похожий на вздох.
Сердце забилось сильнее, мурашки покрыли уже всё тело, ладони стали влажными, во рту пересохло, а мозг выдавал лишь одну-единственную команду.
«Бежать».
Но не успел Кай сделать и шага, как из-за двери, в которую он так яростно стучал, послышались звуки. Сначала тихий, влажный шорох, будто что-то тяжёлое медленно ползло по полу, а следом глухой, протяжный скрежет когтей по дереву. Музыка за соседней дверью вдруг оборвалась на полуноте, и в наступившей тишине этот скрежет прозвучал оглушительно громко, медленно приближаясь к порогу.