Солнце вставало из-за горизонта, отражаясь в каплях мелкой мороси, сыплющей с неба и отмывающий воздух от следов газа и взрывов. Это вовсе не начало идиллии раннего утра – сбивая капли своим худощавым телом, Паук расчертил пространство и чуть было не прокатился по вымокшему асфальту кубарем, но вовремя перенеся центр тяжести он приземлился в присед, вознеся над своей спиной клешни устремленные острием в сторону своего взора. Вдали улицы после нанесенного удара медленно выпрямлялся и Гарпия, смахнув свои крылья так, словно хотел стряхнуть с них остатки крови. Птица встала ровно, ответно фокусируя скрытый взгляд на Пауке – он знал, что прямо сейчас за ними наблюдают и, совершенно точно, Гарпия находится на прицеле у паучьего снайпера. Но что-то мешало им продолжить, возможно Паук не просто так вознес свои клешни – это было знаком: “стоп”. Проведя свой анализ, Гарпия наконец-то позволил себе вскинуть голову и вобрать воздуха сквозь фильтры в своей маске.
Птицеед и Гарпия – единственные, кто остались на поле боя, их окружали разорванные и обезглавленные тела целого отряда, который Гарпия привел в библиотеку ночью. Не более, чем пушечное мясо для растягивания времени и отвлечения внимания – это понимали они оба, на то и шли павшие военные под чужим контролем.
– Надеюсь, этот бой дал тебе понять, насколько ты устаревшая модель, сто семьдесят семь-А. Ты справился со своим поколением, но новое, увы, не тянешь… Года твоей тирании подходят к концу, Паук Танта. По правде говоря, я восхищен.
Раздался искаженный фильтрами голос Гарпии, уловить который Пауку помогли лишь усилители звука сенсоров чутья в его шлеме. Но ответа не последовало. Хоть паучий шлем и запирал в себе любые исходящие звуки вплоть до вымученного дыхания, причиной молчания был личный хаос Паука.
– Что будешь делать, лишившись своего гнезда?
– Сплету новое. Снова. И снова. СНОВА. И СНОВА…
Прорычал надрываясь в своем шлеме Паук, но все, что уловил Гарпия, это то как вздыбливалась спина его конкурента – ответ Паука отчетливо слышали только его приспешники.
– Молчишь? Ну и ладно… Я понимаю, что сейчас ты испытываешь отвращение к самому себе за свою слабость. Не пора ли сдаться? Если будешь хорошо себя вести, тебя впустят в новое поколение.
Гарпия врал, и прекрасно это знал, но ничего не имело смысла покуда не видно лица. Он упивался сочным нектаром своего торжества, и пускай это их первая личная встреча, Гарпия до сих пор стоит на ногах, и это победа.
Жизнь — это череда неудач, а время тонкой леской режет руки сопротивлению всего лишь оттягивая неизбежный момент очередной потери. Возвращаясь снова и снова к началу всегда есть осознание, что все усилия, стоящие потери себя самого, не значили ничего – и круг начинается заново. С каждым разом растут только требования, и в погоне за силой теряется что-то важное. Никто не поможет, но каждый хочет быть спасенным и встанешь ты на ноги или нет – зависит только от тебя, от того, сколько еще раз ты готов рвать себя на части, сколько боли готов вытерпеть. И сквозь истошный вопль, ломая в себе нечто поважнее костей, ты встанешь на ноги сам. И только сам.
– Всем. Найти Приса. Гарпию за глотку возьму сам.
Просипел в недра шлема Паук, не издав ни одного лишнего движения.
– Говорит Отшельник. А если очередное подкрепление вызовет?
– Тогда оставьте мне Черную Вдову. С камерой.
– Каракурт на линии. Ты ранен, ей не понравится если ты поляжешь тут вместе со своей библиотекой.
– Я не спрашивал ничьего мнения. Исполнять. Белый Каракурт, если согласен с Гарпией, от тебя я избавлюсь в первую очередь.
Динамики замолчали, и Птицеед остался один на один с самим собой. Черная фигура в шлеме не спешила предпринимать попыток встать с земли – сквозь панель шлема он продолжал рассматривать соперника и прокручивать в голове каждую деталь их первого раунда. Гарпия двигался со стороны нападения, каждый его блок и уклонение были началом иных ударов, которые он наносил по открытым зонам в надежде поразить как можно больше точек опоры. Гарпия не давал времени на защиту и прекрасно знал все слабые места себе подобного. Паук прислушался к своему телу, предплечья мучительно ломило, трудно было разогнуться из-за смещения шунта в спинных имплантах. Ноги молчали, они ловко избегали подсечек. Сенсор сфокусировался на крюках, и Паук вспоминал как Гарпия их использовал: они могут зацепиться за клешни, могут лечь петлями, или же выступать в роли кастета, и кровоточащая рана на боку так же оставлена ими. Крюки и гибкие крылья – источники основной угрозы. Все мысли в его воспаленном мозге пролетели за секунду, но этого хватило, чтобы изучить.
Гарпия так же стоял неподвижно, улавливая как крыши понемногу пустеют – Паук остался здесь один. Под маской шлема птицы на лице засияла самоуверенная улыбка, пропитанная жалостью. Он не мог представить, что Паук до сих пор настоятельно верит в свои возможности, да настолько, что отозвал своих “паучат”. Но сложившаяся ситуация, с инициативой закончить пораньше и успеть заняться своими делами до конца дня, его более чем устраивала. Гарпия знал, сколько времени уходит на регенерацию у поколения, представителем которого был Паук Танта, поэтому без спешки так же дал себе возможность перевести дух. Птица повел плечами и размял шею, утолив скованность уставшего тела, как вдруг его лицо потеряло свою расслабленность – поморщившись от едкого шипения в гарнитуре взгляд его охладел и сжались кулаки.
– Птица из золотой клетки не научена выживанию…
Сквозь помехи прорывался до боли знакомый, прерывистый и монотонный, голос – его собственный голос, отличавшийся хриплой кровожадностью.
– Рожденный летать никогда не будет готов узнать, что такое ползать… Идеальная версия не рождается. Идеальная версия пишется кровью.
Помехи поглотили голос без остатка, отрезая военное оборудование Гарпии от всех линий связи. Рожденный ползать знаком со сферой выживания лично, он изучает территорию, на которой охотится – он знает все слабые места. Виртуальный мир коварен, именно в нем всегда происходят самые темные сделки и преступления, покуда жестокая виртуозность человечества не видит границ. Однако люди давно не верх пищевой цепи и есть разум превосходящий – особенный разум, заточенный на борьбу и обучение. Основавшись в цифровом пространстве Паук сделал из “мировой паутины” свое средство.
Коснувшись своей панели Гарпия заметил, что техника выведена из строя – она не включилась, а помехи не пропали. Причиной тому стал магнитный чип, подавший замаскированный, собственноручно написанный вирус, оказавшийся прикрепленным к сенсору птичьего шлема во время побоища. Гарпия сдернул со своего шлема чужеродное устройство, раздавив мелкий прибор в кулаке, однако тот уже представлял собой опустевшую оболочку, покуда зараженный файл распаковался в его системе.
– Ты пожалеешь о том, что явился. НА МОЮ. Территорию…
Прошипел Паук, незамедлительно встав на ноги и выпустив с поясничного крепления по гарпуну на каждое крыло. Гарпия и опомниться не успел, как меж корпусами натянулись канаты, не давая сдвинуться с места. Паук сорвался с приседа, напрягая кисти до набухания на них вен, но когти перчатки оттого словно стали еще тверже – он метился в голову. Считанные секунды оставались на оценку ситуации до того, как Паук нанесет свой удар, и Гарпия вложил все свои силы в мышцы спины, дабы сложить крылья с достаточной мощью и вырвать гарпуны из стены позади него.
Паук отвел руку кзади для набора большего размаха в то время, как Гарпия пал к земле под мерзкий скрежет гарпунов, отпускающие кирпичи, но что так и остались нанизывать на себя его крылья. Птица схватился за канаты обеими руками и развернулся, откидывая привязанного к себе канатами Паука в сторону. Птицеед сложил свои клешни за спиной для более легкого поворота и стрелой отскочил от порушенной стены к своей цели. Отцепив канаты от крепления, он оторвал от себя и Гарпию, и стоило оказаться позади него, как когти прошлись по лопаткам словно нож по маслу, затрудняя управление имплантами – он дал почувствовать каково это, ощущать скручивающую боль по всему телу. Гарпия занес руки за голову и, схватив врага за шкирку, прогибом скинул со своей спины – раздался оглушительный лязг металла от столкновения клешней с крыльями.
Паук не долго пробыл на земле, но вскочив с земли он остался на поле битвы один. На улице воцарилась тишина, сквозь тьму проглядывали паучьи глаза на шлеме – они искали источник терявший кровь. Сенсоры не улавливали движения по сторонам и лишь ветер нежно касался открытой раны на боку. Птицеед вскинул голову вверх, выхватывая взглядом средь алого неба черный изящный силуэт с камерой в руках – она стояла словно каменный ангел над склепом и лишь свободные лоскуты ткани ее костюма развивались на ветру подобно платку провожающей девы. Бой окончен со счетом один-один, но война набирает обороты и более не простит осечек.
Вдруг динамики шлема грубо нарушили воцарившуюся тишину, впуская в нее чужой голос:
– Говорит Отшельник, есть позиция Приса.
Птицеед с трудом наполнил легкие воздухом и шумно выдохнул, подгибая клешни поплотнее к своей спине. Перезарядив гарпуны черная фигура в шлеме исчезла на ровном месте, оставив после себя на асфальте лишь несколько кровавых следов. Времени стало еще меньше.
* * *
Военный автомобиль стал замедляться после преодоления первого пропускного поста на главном шоссе, они подъезжали к вратам штаба, и Тони впервые воочию лицезрел величественное белоснежное здание, словно собранное из разногабаритных кубов со вставками из небьющегося стекла в виде панорамных окон, огороженное высоченным автоматическим забором, на вершине которого рядами расположились пехотинцы. На самой последней и высокой башне, расположенной в центре меж двух других, развивался массивный флаг, служивший знаменем Партакурта еще до мировой войны – расписное вихрами синее полотно, в центре которого раскинул свои крылья белый филин, а за его головой, подобно нимбу, виднелось нечто похожее на Земной шар с собственным кольцом.
Парень клевал носом, уставшие разум и тело, перенесшие очередной стрессовый всплеск адреналина, еще больше убаюкивала дорога. Время от времени Тони щипал себя за предплечья в надежде отвлечься, ведь никакие мысли больше не могли заинтересовать истощенный ум.
Именно в этом штабе сегодня, в день субботы, новостники предвещали проведение похорон убитого Пауками капитана. Машина стала замедляться покуда не остановилась вовсе – к водителю подошел служивый, идентифицируя коллегу. Только после формальной процедуры им разрешили въезд и высоченные врата стали смиренно подниматься, оглушая воздух шумом натягивания петель и треска механизмов, сопровождаемых предупредительной сиреной.
Первый уровень штаба – проходной зал, что за частую выступал актовым. Здесь созывались собрания, проводились церемонии, и именно этот уровень обустроен по всем стандартам патриотизма: по периметру у колон угрюмо склонялись над ковровыми дорожками флаги, стены наблюдали за людьми глазами полководцев с их портретов, нашлось место и для доски почета, а венком стал президиум из толстого стекла, сквозь который прорастали микрофоны, пуская корни из проводов в недра сцены. Та самая атмосфера, которая сковывает руки и затыкает рты, лишая всяк сюда входящего воли и выбора. Тони уже доводилось бывать в этом зале на собственном награждении за успехи в стрелковой подготовке, но парня не вдохновляли ни речи, ни медали – была бы его воля, он бы вообще не появлялся на подобных мероприятиях. Все горделивые слова лишь удручали Тони и все, что он чувствовал в эти моменты – это желание как можно скорее покинуть президиум, не давая ложных надежд на его будущее вступление в ряды пехотинцев.
Но ныне руки его скованны наручниками.
Сейчас же Тони посетил девятый, административный уровень. Просиживая уже не первый час в комнате допроса за металлическим столом, он рассматривал свое отражение в стекле, за которым вскоре встанет прокурор и будет наблюдать. Рассматривал и стул перед собой, на который вскоре усядется упитанный следователь или апатичный дознаватель. Но время шло, и Тони попросту задремал, свесив голову – он уже смирился со своим положением, и уже почти что прощался со своей медицинской карьерой. Вопрос только в том, останется ли он жить или, потеряв все вновь, отринет и свое бесполезное существование. Тони мог бы ненавидеть всех, кто причастен к его нынешнему положению, мог бы ненавидеть и Руда, но почему-то получалось только корить себя за свою наивность – опять. По наивности лишился невинного детства, по наивности лишился своих миров ради тех, кто давно ушел, по наивности поверил, что сможет постоять за себя и лишился будущего, на которое работал всю свою жизнь.
И белый врачебный халат вдруг окрасился цветом алым, смывая всю добродетель присущую хорошему доктору.
Вдруг позади послышался тяжелый щелчок задвижки железной двери и Тони, содрогнувшись всем телом, вернулся в бодрствование. К великому удивлению парня в помещение шагая писчим пером прошествовал высокий мужчина в идеально-белом халате с воротником, скрывающим горло. Перед Тони, сложив кисти в замок на колене, опустился на стул сам Уильям Дэйти – он все так же расслаблен, как и тогда, когда говорил с Тони, лежащим на больничной койке.
– Здравствуй, Тони. Не думал, что наш следующий сеанс состоится в полицейском штабе. Как твое здоровье?
Точно убаюкивая начал Дэйти. Тони уронил свой взгляд на стол, скрываясь от дискомфорта чувствуя себя прокаженным:
– На здоровье уже не жалуюсь.
Парень соврал, после штурма ребра не давали покоя, однако сердце начинало чувствовать себя полегче.
– У меня не было времени шататься по врачам.
– Именно поэтому ты здесь?
– А почему Вы здесь? Где служители закона?
– Ты разве не знаешь, что проходящих по криминальным делам, обязательно обследует психиатр?
Этот вопрос прозвучал как неприкрытый упрек в некомпетентности самого Тони, оттого у парня свело зубы:
– Я знаю. Но Вы ведь…
– Я врач широкой практики, у меня несколько специализаций.
– Понятно… Чего ж еще стоило ожидать от такого прославленного ученого… Слышал Вы и баллотироваться собираетесь? Жаль, что мой путь окончен.
– Что ты имеешь ввиду?
Тони покосился на отражающее стекло будто замешкавшись, он не был уверен стоит ли раскрывать свой рот под запись. Уильям заметил, как Тони стушевался и словно сам себя схватил за рот, и поспешил объяснить, глянув туда же:
– Судмедэкспертиза психиатра проводится без наблюдения со стороны. Это конфиденциальный разговор. Суды делают выводы о вменяемости подсудимого основываясь исключительно на моем письменном заключении.
– Насколько можно верить этим словам?
– Настолько, насколько тебе позволяет твоя воля.
Тони глубоко вдохнул и решил ухватиться за последний шанс защитить свое имя:
– Я боюсь, что эта судимость станет очень большой помехой в моей карьере в будущем. Я хотел стать врачом-психиатром и большую часть жизни готовился. Но я до сих пор не понимаю за что меня вообще осудили.
– Расскажи мне, как это случилось.
– Я сам не знаю, я ничего не знал. Мне порекомендовали временную работу на каникулы, я и пошел. Мне никто не говорил, что меня встретит Паук Танта… И в чем тут моя вина? В том, что в библиотеке пол помыл и полки протер?! И вы еще докажите, что это точно был Паук Танта.
– И правда умопомрачительно получилось…
Тони с волнением смотрел как Уильям Дэйти что-то вбивает в свой планшет даже не смотря на подсудимого, легонька стуча пальцами по экрану, и тут в голове у парня появилась гениальная и, как нельзя своевременная, мысль как точно узнать ответ на свой вопрос и решить свою судьбу:
– Вам ведь знакомо такое имя, как Руд? Насколько я знаю, он раньше был вашим пациентом?
Пальцы доктора вдруг замерли и взгляд его упал сквозь экран планшета – замерло и изображение бланка в отражении его очков. Сложно было сказать, впал ли мужчина в ступор от неизвестности или погрузился в самые дальние уголки своей памяти, но немного помедлив он поднял голову и с недоумением парировал:
– У меня было много пациентов, но такого странного имени, или псевдонима, я не мог забыть. Прости, не понимаю о ком ты говоришь. С чего ты это взял?
– Мне так сказали…
Голос парня упал практически до шепота, а в голове уже начал перебирать все, о чем он говорил с альбиносом, что бы могло помочь уточнить вопрос в надежде пробудить воспоминания доктора.
– Тони, ты хорошо спал в последнее время? Меня тревожат твои синяки под глазами и трясущиеся руки. Я наблюдаю за ними с начала нашей беседы.
– Вы точно не помните такого? Он выглядит точь-в-точь как подполковник Равиль, его то вы знаете?
– Ах Равиль… Слышал про его карьерные успехи, ответственный парень. Но он один в семье, братьев не имеет. Насколько мне известно, у него есть только отец.
– Он сам мне сказал, что они с Рудом не братья. Равиль точно знает, кто это. Можно его пригласить? У меня есть на это право?
Тони и сам не заметил, как начал лихорадочно тараторить и чуть ли не срываться на грубости, на что Уильям отвечал все тем же спокойным голосом с оттенком опасения за нервную систему парня:
– Равиль уже сдал смену, но он будет присутствовать на закрытых судебных разбирательствах. Ты сможешь задать подполковнику свои вопросы лично.
– Не надо смотреть на меня как на поехавшего, я уверен в том, что говорю, я в трезвом уме.
– Конечно, Тони, я тебе верю. Просто пытаюсь разобраться.
– Нет, не верите… Уж мне то не врите своей врачебной этикой, я знаю, как это работает…
Тони отпал к спинке стула лязгнув наручниками о подлокотники, а взгляд его опустел. Шанс ускользнул из рук, не успев толком появиться и ему больше нечего было говорить, чтобы не зарыть себя еще глубже:
– Плохо спал, ночами работал…
Пальцы Уильяма снова застучали по планшету и Тони не на шутку раздражал этот звук, предвещавший парню оказаться на желаемом месте работы, но с важной помаркой, в виде роли пациента. Он тяжело вздохнул и сжал челюсти, бегая глазами по поверхности стола – Тони разрывал собственный мозг в клочья в поисках полезных воспоминаний, но пока что получалось всего на всего безмолвно кричать. Неужели он не слышал ни слова правды в библиотеке, и в итоге оказался обычной приманкой – козлом отпущения в чужой игре. Единственное имя, то и дело мерцающее в мыслях, принадлежало подполковнику, и Тони казалось, что он единственный кто не постесняется выложить всю нелестную правду на стол. Как никак, от этого зависело будущее.
– Сегодня в штабе планируется мероприятие…
Вдруг заговорил о другом Уильям, будто снова пытаясь отвлечь Тони:
– Твой отец в штабе, быть может хочешь поговорить с ним? Раз подполковника сейчас нет.
– Нет! Нет… Только не он. Подожду подполковника Равиля…
Тони сразу выпрямился, замахав руками в резком отказе, и Уильям приспустил очки, всмотревшись во встревоженного Тони:
– Плохие отношения с отцом?
– Вот даже не собираюсь отвечать.
Уильям сделал очередную пометку в планшете и Тони изошел паром из ушей от ненависти к этому жесту, промолчав непомерными усилиями.
– Тони, я бы хотел поработать с тобой. Взять под крыло, если угодно.
– Простите, что?
Уже не в силах скрывать свое раздражение процедил парень, сжав подлокотники стула.
– Не стоит так переживать, я честен с тобой. Если все пройдет хорошо, я помогу тебе с трудоустройством в здравоохранении в будущем. И ты сможешь не переживать ни за какие отпечатки нынешнего времени на своей репутации…
Мужчина добродушно улыбнулся, перевернув планшет экраном на колено, и терпеливо наблюдал за тем, как Тони проживал палитру эмоций от оглушающего ступора до простого замешательства. Но смотря, как парень понемногу оседал в стуле – остывал после всплеска злобы, доктор не мог не познать наслаждения.
– А это разве возможно?
Жалобно и почти что виновато вопросил Тони, а Уильям продолжал объяснять:
– Еще в нашу первую встречу я отметил твой темперамент. И кто я такой, чтобы зарубать потенциал юного специалиста? Мне нужны такие придирчивые работники в диспансере. Уж ты то точно приложишь максимум усилий во благо медицины? Я просто хочу помочь тебе возыметь душевное спокойствие. Пообследуем тебя месяцок – другой, и вернешься к жизни обновленным. Ты и сам должен понимать, что мы – врачи, должны оставаться здоровыми и телом, и духом, а иначе некому будет спасать больных.
Тони замолчал, он метался меж своими убеждениями и выгодой, но никак не мог решиться сказать хоть что-то. Все последние события напрочь отбили веру в удачу и желание доверять кому-либо, и парень с трудом мог разобраться в словах Уильяма – все это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой.
– Можно каких-нибудь гарантий?
Утопая в сомнениях начал нащупывать почву Тони. Уильям Дэйти принял более расслабленное положение, почти что открытое, и призадумался:
– Гарантий, говоришь? Договор о переводе на целевое обучение от моего диспансера подойдет?
– Да. Да, вполне… Спасибо.
– За суд не переживай, восприми это как очень активный спор на врачебном консилиуме – если ты уверен в своих доводах, у них не будет больше причин тебя задерживать.
Мужчина поднялся со стула, отряхнув халат точно сглаживая малейшую складочку, выбивающуюся из аккуратности образа. Тони не смотрел тому вслед, сложно было сказать за чем он наблюдал, будто перед глазами плыли отдаленные сценарии. Вздернуть голову его вынудила встряска, отдающая по полу в стопы. Замер и Уильям, пошатнувшись на ровном месте.
* * *
Вдали прямо по главному шоссе, по которому огородили движение на время церемонии похорон, виднелся силуэт мотоциклиста, который только и делал что набирал скорость. Граммофоны призывали водителя немедленно остановиться и прекратить движение по закрытой территории, но спидометр мотоцикла уже переваливал за отметку двух сотен и не намеревался останавливаться. Роджер Прис вместе с остальными военными поспешили на внешнюю территорию, врата которой начали опускаться и блокировать проезд к штабу. Охрана с вершины врат открыла огонь, однако ни одна пуля не попала по мотоциклу ввиду бешеной скорости транспорта. Доли секунды оставались до врат штаба, а ведущий черно-красный мотоцикл Паук Танта продолжал выкручивать газ, отсчитывая в мыслях от трех до одного.
Раздался визг сирены, когда брошенный без управления транспорт сотряс взрывом землю и, казалось, все здание штаба. Врата не успели плотно закрыться, открывая взрывной волне путь до дверей учреждения, что сорвало их с петель и щепками разнесло во все стороны. Заполненный до краев бензином бак на ура справился со своей задачей, а брошенная в эпицентр взрыва откуда-то из вне граната придала ударной мощности, помогая распространению пламени.
Не смотря на завесу из дыма и огня, к месту прорыва были направлены толпы военных из основного и предупреждающего отрядов, вот только Паук растворился вместе с дымом. Роджер поднялся с земли стоило взрыву стихнуть и, недолго думая, бросился к центру снабжения штаба, позабыв об о всем на свете – его самое нежеланное предположение о предстоящей церемонии оказалось явью, однако невозможно было предугадать настолько открытое нападение. Все здание штаба оцепили военные, прибывало и экстренное подкрепление, сирена не думала утихать ни на секунду, доносящаяся из каждого динамика как снаружи, так и внутри здания – казалось, что в этот час ее слышал весь Партакурт. Но вдруг, как по щелчку, сирена замолкла, а штаб будто уснул – электроснабжение оказалось прервано и вместе со штабом уснула внушительная часть Танта. Заблокировавший все входы и выходы штаб, подобно сердцу, что в момент сократилось от шока и сжалось до невозможности впустить в свои сосуды и капли крови, оказался схлопнувшейся могилой не только Капитана, ведь вместе со взрывом проник и враг.