Веки Тугрула налились свинцом и насильно поползли вниз. Множественные раны, полученные в ночной бойне, безжалостно напоминали о себе иссушающей, пульсирующей болью. Сознание юноши медленно угасало, погружаясь в липкую, серую полутьму. Но даже сквозь этот беспамятный морок до его слуха доносились далёкие, надрывные крики Сайраны:
— Пожалуйста… умоляю, оставьте Селин со мной! Только не трогайте её, прошу!..
А затем Тугрул сквозь пелену забытья почувствовал, как их обмякшие, израненные тела грубо швыряют на деревянный настил повозки. Скрип колёс, глухой стук железа и резкий, зловещий скрежет засова — их заперли в клетке, точно пойманный скот.
Безжалостный, палящий солнечный свет заставил его прийти в себя. Кое-как разомкнув опухшие веки, Тугрул зажмурился от резкой боли. Прямо перед собой он увидел Селинур. Чьи-то чужие, грязные обноски едва прикрывали её истерзанное тело. Девушку до сих пор била крупная, непрекращающаяся дрожь, а по бледным щекам, смешиваясь с дорожной пылью, всё так же без остановки катились горькие слёзы.
Они были заперты в тесной стальной клетке, прутья которой хищно блестели на солнце. А за ними, до самого горизонта, раскинулась выжженная, глухая и бесконечная степь, дышащая зноем и безразличием.
Израненный в хлам, едва живой Тугрул смотрел на свою сломленную подругу, и в его груди заворочалась такая лютая, разрывающая изнутри боль, какую он не испытывал ещё никогда в жизни. В этот раз даже его вечный, суровый взгляд каменного изваяния дал трещину — в глазах парня застыло чистое, незамутнённое отчаяние. Он попытался аккуратно поползти к ней, протягивая руку, но Селинур, заметив движение, сжалась в угол и испуганно вскрикнула. Сейчас она напоминала загнанного в капкан, замученного зверька, который ждёт удара от каждого, кто к нему приблизится.
Тугрул отчётливо, почти осязаемо почувствовал её первобытный страх и эту леденящую дрожь. Осознание того, что теперь она боится даже его, ударило сильнее любого кулака. Юноша бессильно отстранился и покорно уселся обратно на доски.
В его опустевшей голове, под аккомпанемент скрипящих колёс повозки, монотонно билась лишь одна-единственная мысль: «Неужели вся моя прежняя жизнь, со всеми её тяготами… теперь станет для меня недостижимой мечтой?»
Перед мысленным взором Тугрула рваными вспышками пролетали мгновения вчерашнего дня. Он отчаянно цеплялся за них, готовый навеки остаться в плену этих иллюзий, лишь бы не возвращаться в кошмар реальности. Юноша вспоминал, как сидел в полумраке их конуры и молча гладил Кахара — огромного, величественного тигра.
— О-о, Кахар, как же я скучала по тебе! — раздался тогда звонкий, ещё не знавший ужаса голос Селинур.
Она легко вбежала в комнату, опустилась на колени рядом с Тугрулом и тоже принялась медленно погружать пальцы в густую тигриную шерсть.
— Знаешь, я иногда забываю, какой у него мягкий мех, — тихо ворковала она, прижимаясь к полосатому боку зверя. — Однажды я уснула прямо на нём, и это было так тепло… так спокойно.
— Да, — бесстрастно отозвался тогда Тугрул, хотя само присутствие девушки усмиряло его внутренних демонов.
Внезапно Селинур перевела взгляд на него. С мягкой, лучезарной улыбкой она протянула руку и ласково провела ладонью по его жёстким тёмным волосам.
— А у тебя они тоже мягкие, — хихикнула она.
Внешне Тугрул остался неподвижной ледяной глыбой, но глубоко внутри, под рёбрами, разлилось спасительное, давно забытое тепло.
— Эй, вы чего тут устроили? Мешаете тигрёнку жрать, — в проёме дверей показалась Сайрана, но тут же смущённо отступила. — Ой… извините, если помешала.
Дверь захлопнулась. Селинур вспыхнула, её щеки залил румянец.
— Я… я, пожалуй, пойду. Хорошо? — пролепетала она.
Тугрул лишь едва заметно кивнул. Оставшись в комнате один на один с глухо урчащим хищником, он привычным, отрешённым жестом достал из кармана нож и только-только приставил лезвие к запястью, собираясь привычно пустить кровь, как реальность грубо вышвырнула его из воспоминаний.
— Эй, выродок! Ты что тут расселся?! — рявкнул над ухом хриплый голос конвоира. — Бери своего плешивого зверя и шуруй марш на арену! Живее, пока я тебе всё хлебало в кашу не разворотил!
Воспоминания разбились вдребезги. Тяжёлый, заплывший от ночных побоев Тугрул неохотно поднялся на ноги. Когда он побрёл по узкому, смердящему сыростью и испражнениями коридору, надсмотрщик с размаху отвесил ему хлёсткий, унизительный удар по затылку.
Выйдя из темноты прохода, юноша зажмурился: в глаза ударил слепящий, безжалостный свет факелов и магических огней. Вокруг круглого ристалища высились неприступные железные заборы и каменные трибуны, на которых бесновалась, улюлюкала и жаждала крови огромная толпа чудовищ в человеческом обличье. А там, на залитом старой кровью песке арены, сгрудились такие же, как он — испуганные, оборванные и в хлам потрёпанные рабы. Одни безудержно кричали от ужаса, другие молча глотали слёзы, а третьи, окончательно потеряв рассудок, истошно молились глухим богам. Шоу для садистов начиналось.
С противоположного конца арены, лениво ступая по пропитанному гнилью и медью песку, вышел высокий человек, облачённый в глухие чёрные одежды. Его плащ волочился по земле, собирая бурую грязь. Подойдя к сгрудившимся в центре рабам, он вскинул руки, и его зычный, пронзительный голос перекрыл гул трибун:
— Сегодня, дорогие зрители, вы узрите истинное великолепие страдания! Вы увидите, как безвинные овцы вместе со всем своим приплодом будут заживо растерзаны свирепым хищником! Наслаждайтесь каждой секундой этого зрелища!
Один из обречённых, обезумев от ужаса, рухнул на колени и мёртвой хваткой вцепился в подол чёрного плаща, истошно выя и умоляя о пощаде. Распорядитель арены даже не сморщился. Коротким, жестоким пинком тяжёлого сапога он раздробил несчастному челюсть — брызнула густая кровь. Но ублюдок не остановился. Он принялся методично, с леденящим душу упоением вколачивать каблук в лицо и грудь лежащего человека. Удар. Ещё удар. Рёбра трещали, плоть превращалась в месиво, пока наконец жизнь со свистом и хрипом навсегда не покинула изуродованное тело.
— Ну же, начнём… — Распорядитель брезгливо вытер сапог о песок и зловеще улыбнулся конвоирам. — Выпускайте зверя.
Тугрул, стоявший в тени прохода, стиснул зубы. Пальцы, державшие цепь, онемели. Он медленно спустил поводок и глухо, почти беззвучно скомандовал:
— Вперёд, Кахар.
В ту же секунду огромный тигр сорвался с места. По арене пронёсся яростный, утробный рык. Зверь живой молнией ворвался в толпу обречённых, и начался кромешный ад: хруст ломаемых костей, брызги багрянца, летящие на заборы, и истошные, захлёбывающиеся крики терзаемых людей. За стальной решёткой толпа зрителей зашлась в экстазе, они безумно выли и улюлюкали, упиваясь чужой агонией. Тугрул смотрел на эту бойню. Его лицо оставалось маской из камня, но глубоко внутри, в самых тёмных закоулках души, что-то с треском надломилось и навсегда умерло. Он отвернулся, не в силах больше видеть плоды своего вынужденного предательства.
Когда кровавая потеха завершилась, юноша увёл сытого, тяжело дышащего Кахара в железный загон. Сам же Тугрул, шатаясь от душевной пустоты, дотащился до ветхого шалаша и бессильно опустился на колени, закрыв лицо дрожащими руками. Ему хотелось оглохнуть. Но проклятый мир не оставлял его в покое.
За тонкими стенами шалаша раздался яростный девичий крик:
— Да как вы смеете так поступать с ней?! Она ничего вам не сделала, твари!
Следом послышался хлёсткий, сухой звук удара — тяжёлая мужская ладонь впечаталась в щеку Сайраны.
— Да мне плевать, что она сделала, — раздался вальяжный, мерзкий голос высокопоставленного гостя лагеря. — Мне просто стало интересно, возбужусь ли я, если ударю эту девку. И будет ли она в постели так же хороша, как остальные шлюхи.
Сайрана, сплёвывая кровь, вскипела от неистовой ярости. Она заслонила собой дрожащую Селинур:
— Она не проститутка, в отличие от нас! Она просто принимает людей! Обращайтесь с любой из нас, как вам вздумается, насилуйте, убивайте, но её я тронуть не позволю!
Договорить ей не дали. Другой конвоир с размаху съездил Сайране кулаком по лицу. Девушка кубарем покатилась по земле, но её тут же подхватила бледная, испуганная Селинур, прижимая к себе.
— Не обращайте внимания, уважаемый гость, — раздался вкрадчивый, знакомый голос. В круг света шагнул тот самый Распорядитель арены. — Девка не понимает, о чём говорит. Я сам во всём соизволю разобраться.
— Ну уж нет, почтенный, — гость брезгливо поморщился, поправляя пояс. — Ваши услуги мне больше без надобности. Все ваши шлюхи здесь — как дерьмо собачье. Я-то думал, что нашёл среди этого мусора чистую куколку, но посмотрите, какой визг поднялся, когда я всего лишь захотел поиметь её в задницу! Я ухожу. И припасов вы от меня больше не увидите.
Распорядитель арены улыбнулся — мягко, почти ласково. А в следующую секунду его рука молниеносным, хищным движением выхватила из-за пояса длинный клинок. Один короткий взмах — и сталь по самую рукоять вошла в глотку гостя. Тот лишь булькнул, захлебнувшись собственной кровью, и кулем рухнул на землю.
— М-да… Наверняка теперь вы останетесь без еды на целый год, — небрежно процедил ублюдок, вытаскивая окровавленный нож. Он повернулся к замершим от ужаса девушкам и хищно оскалился: — А завтра я устрою для вас чень интересную игру....Обещаю, вам обязательно понравится.
Слегка посмеиваясь, Распорядитель схватил труп за ноги и лениво поволок его прочь из лагеря, оставляя на пыльной траве тёмный смазанный след.
Когда тишина вернулась, Тугрул вышел из тени своего убежища и подошёл к тяжело дышащим Сайране и Селинур. Его глаза горели мрачным, опасным огнём.
— Что у вас стряслось? — глухо спросил он.
— Да вот… какая-то мразь ударила Селинур по лицу. Просто так, ради забавы… — Сайрана зло утирала кровь под носом, опустив полный бессильной ненависти взгляд. — Я пыталась защитить её, но теперь этот ублюдок Распорядитель запрёт нас в клетках. Мы останемся без крохи еды.
Селинур, чьё лицо было бледнее самой смерти, тихо перевела взгляд на Тугрула. Из её глаз снова покатились слёзы, но она попыталась выдавить слабую, вымученную улыбку:
— Да всё… всё нормально, Тугрул. Мне уже… почти не больно…
Тугрул не изменился в лице. Всё с тем же мертвенным, отрешённым спокойствием он опустился на сырую землю рядом с девушками.
— Не стоит так изводить себя. Хозяин просто поддался минутному порыву. Остынет, — его голос звучал глухо, как из могилы.
— Да какому, к чёрту, порыву?! — Сайрана резко вскинула голову, её глаза яростно блеснули в полумраке. — Эта мразь вообще не знает, что такое чувства! Ему плевать на припасы, плевать на нас. Всё, что этой твари нужно — это свежая кровь и чужие кишки на песке!
Она тревожно, со свистом выдохнула и обречённо опустила взгляд на свои дрожащие, испачканные в чужой крови ладони.
— Меня страшит не голод. Плевать на еду. Ублюдок заикнулся о «сюрпризе». Зная его извращённую фантазию, завтрашний день обернётся для нас сущим адом. Это закончится бойней.
Селинур, всё ещё содрогаясь от пережитого, робко обняла свои колени и попыталась выдавить из себя подобие надежды. Её голос едва заметно дрожал:
— Ну… это ведь не станет для нас концом, верно? Мы столько всего пережили, через такой кошмар прошли… Наверняка и в этот раз сможем выкрутиться. Наверняка всё обойдётся, и мы даже найдём в этом какую-то выгоду…
Сайрана не дала ей закончить. Словно дикий зверь, попавший в капкан, она сорвалась, накопленная за долгие месяцы унижений и страха ярость хлынула наружу безудержным потоком:
— НАВЕРНЯКА?! НАВЕРНЯКА, МАТЬ ТВОЮ?! Ты вообще другие слова знаешь, кроме этого, а?! Хватит скулить о хорошем, когда мы по уши увязли в полном дерьме! Ты вечно строишь из себя святую, твердишь, что всё наладится, а сама потом забиваешься в самый тёмный угол и жрёшь себя изнутри, захлёбываясь слезами! Хватит притворяться! Прямо сейчас тот самый момент, когда всё летит к чертям, и тебе нужно просто выть от боли! Всем вокруг всё равно насрать на твою фальшивую покорность! Иди, я сказала! Мать твою, иди и реви, сколько влезет!
Грубый, истошный крик Сайраны наотмашь ударил по Селинур. Девушка задохнулась от несправедливости и боли, из её глаз хлынул новый поток горьких слёз. Не выдержав этого давления, она резко поднялась и, спотыкаясь в темноте, бросилась прочь, куда глаза глядят.
— Ну и зачем ты так с ней?.. — глухо начал Тугрул, провожая Селинур тяжёлым взглядом.
Но Сайрана, обезумевшая от отчаяния, мгновенно переключила свою ярость на него, оскалившись в лицо парню:
— А ты вообще закрой свой поганый рот, уёбок грёбаный! Сидишь тут, как каменный истукан! Иди лучше проверь, как твой полосатый выродок доедает несчастных на арене! Тебе же это нравится, да?! Смотреть, как люди захлёбываются кровью под его лапами и умоляют о пощаде?! Ну так вали к нему, наслаждайся!
Очередной крик Сайраны растворился в зловещей тишине лагеря. Тугрул замолчал. Он не сдвинулся с места, не сжал кулаки и не проронил ни слова. Его суровый, леденящий душу взгляд остался прежним — мёртвым и непроницаемым, как сама ночь.
Иштеми возвращался из небольшого провинциального городка. Плечи паренька до крови натирала тяжёлая деревянная вывеска — грубо сколоченный рекламный щит, зазывающий местный сброд на очередное кровавое потехище, творящееся на арене. Едва передвигая иссохшие ноги, он приблизился к массивным воротам лагеря.
— Пропустите… это я, Иштеми, — хрипло выдохнул он, утирая пот со лба.
Один из караульных брезгливо сплюнул под колеса повозки и смерил его презрительным взглядом:
— Какой ты, к чёрту, Иштеми? Ты кусок дерьма, такое и имя твоё. Ишь, сука, имя предателя на себя нацепил!
— Ну я же просто попросил… пропустите, — тихо повторил парень, не поднимая головы.
— Ладно, пропустим. Только прокричи на весь лагерь: «Я кусок дерьма!». Хоть поржём под конец смены, — загыкал второй охранник, похлопывая ладонью по рукояти плети.
Иштеми не колебался ни секунды. Гордость в этом проклятом месте стоила слишком дорого — её выжигали калёным железом. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и без тени сомнения крикнул на все ворота то, что от него требовали. Стражники залились громом похотливого, издевательского хохота.
— Ну ты и шут гороховый! Ладно, вали давай, проходи.
Тяжёлая створка с приглушённым скрипом приоткрылась. Стоило Иштеми змейкой проскользнуть внутрь, как дорогу ему преградил рослый, жилистый наёмник с сальными волосами. Окинув истощённую фигуру паренька плотоядным взглядом, он хищно оскалился:
— Эй, малышка. Гляжу, усердно в городе работаешь, зазываешь свежее мясо? Но я тут подумал… завтра тебе придётся усердно поработать на меня. Своим сладким ротиком и жопой. Прошлого раза мне как-то не хватило, не распробовал. Не боись, я отлично заплачу.
— Хорошо. Договорились, — бесцветным, заученным тоном ответил Иштеми, даже не моргнув.
— Жду тебя, детка, — наёмник глумливо подмигнул и, тяжело ступая, растворился в темноте между бараками.
Когда рядом не было близких, Иштеми далеко не был тем весёлым пареньком, каким его привыкли видеть. Стоило ему остаться наедине с собой, как маска беззаботности слетала. В его глазах зияла непроглядная, мёртвая пустота. Он шёл по лагерю, уставившись исключительно себе под ноги, волоча проклятый рекламный щит.
Добравшись до противоположного конца жилой зоны, Иштеми заприметил двоих парней из их отряда.
— Эй, ребята! Бросайте всё, пошли соберёмся вместе, — попытался подбодрить их Иштеми.
Один из парней, утирая грязным предплечьем капли пота со лба, тяжело вздохнул
— Не, брат… мы сейчас никак не свободны. Надсмотрщики лютуют, заставили нас эту чёртову заградительную стену в срочном порядке достраивать.
— Да я же вижу, как вам тяжело, — Иштеми бросил взгляд на огромные каменные валуны, которые парни таскали вручную. — Вы надрываетесь.
— А что поделаешь, Иштеми? — глухо отозвался второй, чей бок был туго перебинтован серой ветошью. — Приказ хозяина. Боюсь только, до финала этой стройки мы просто не доживём, ноги протянем. Ладно, иди давай, не мозоль конвою глаза.
Иштеми послушно двинулся дальше, в сторону покосившихся бараков, где содержали рабынь и проституток. Проходя мимо двух полуразрушенных хижин, он вдруг уловил тихий, надрывный плач. Присмотревшись, юноша узнал сжавшуюся в комок Селинур.
Он мигом подскочил к ней и опустился на корточки:
— Селин! Что случилось? Кто тебя обидел, говори?! — в его пустых глазах впервые зажёгся опасный, яростный огонёк. — Давай я прямо сейчас пойду и глотку этой твари зубами вырву!
— Я… я… н-нет, — захлёбываясь слезами и дрожа от безмерной обиды после слов Сайраны, едва выдавила из себя девушка.
Иштеми бережно приобнял её за худые плечи, увлекая за собой подальше от чужих глаз:
— Ладно, тише, тише… Пойдём отсюда. Всё будет хорошо, слышишь? Пошли со мной… всё, всё, успокойся.
Пробираясь сквозь гнилые бараки, Иштеми вдали уловил смутный силуэт. Это был Тугрул, застывший каменным изваянием у кромки теней. Иштеми ускорил шаг, увлекая за собой Селинур.
— Эй, Тугрул! Что тут, нахрен, произошло?! — сдерживая закипающую ярость, глухо зарычал Иштеми. — Почему Селинур бьётся в истерике? Кто её посмел тронуть? Я же вижу багровый след на её лице! Кто это сделал, отвечай?!
— С Сайраной поговори… — бесстрастно, даже не обернувшись, вытолкнул из себя Тугрул.
— Понятно, блять. Раз ты язык в задницу засунул и отвечать не хочешь, я сам со всем разберусь! — отрезал Иштеми, бережно передавая дрожащую девушку другу. — Присмотри пока за Селин.
Юноша развернулся и грозно, чеканя каждый шаг, ворвался в полумрак барака рабынь. Сайрана сидела на грязной соломе, яростно утирая слёзы.
— Сайрана, ответь мне, что за херня тут творится?! — с порога насел на неё Иштеми.
— Да пошёл ты нахуй! — огрызнулась она, даже не глядя на него. — Ещё с тобой мне, блять, говорить не хватало! Проваливай!
— Сайрана, я прошу тебя, спокойно… Просто ответь, что случилось?
— ЧТО ТЕБЕ, СУКА, ОТВЕЧАТЬ?! — Сайрана сорвалась на истошный, захлёбывающийся крик, вскакивая с места. — Да! Селин ушла в слезах! Да, я на неё накричала! Потому что я устала, понимаешь?! Я… я просто больше не могу! Я не знаю, что нам делать! У нас теперь вообще нет еды, и нас всех вскоре убьют, сука! Наверное, забьют как скот! Я понятия не имею, как нам выжить!..
— Какая, к чёрту, еда? Кого убьют?! — Иштеми нахмурился, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Нам вырезали паёк на целый год вперёд! И Распорядитель сказал, что завтра устроит для нас какой-то особенный «сюрприз» на арене! Эта мразь прямо так и заявила! И ты отлично знаешь, что бывает после его слов! Я боюсь, Иштеми… Я просто не знаю, что будет завтра… — Сайрана окончательно сломалась, закрыла лицо руками и надрывно разрыдалась.
— Всё, всё, тише… Успокойся, слышишь? — Иштеми шагнул к ней и крепко, защищающе приобнял девушку за дрожащие плечи. — Я решу этот вопрос. Слышишь меня? Я всё исправлю.
Выйдя из душного барака обратно на сырой воздух, он быстрым шагом подошёл к притихшей паре.
— Так, стойте здесь. Ждите остальных парней со стройки, никуда не уходите. Я скоро вернусь, — с леденящей, взрослой серьёзностью в глазах бросил Иштеми и растворился в темноте лагеря.
Его путь лежал к главному административному дому — месту, где принимались заказы от похотливых гостей и выдавалось скудное лагерное довольствие. За тяжёлым дубовым столом сидел толстый, сальный смотритель. Завидев гостя, он мерзко ухмыльнулся:
— Ну надо же, дорогой Иштеми пожаловал! И что же тебе понадобилось в такой поздний час?
— Еда. Хотя бы на неделю. Для моего отряда, — твёрдо произнёс парень, сжимая кулаки до белизны суставов.
— Хорошо, — смотритель вальяжно откинулся на спинку стула, хищно прищурившись. — Но ты ведь отлично знаешь правила лагеря. Ты знаешь, как наши звери… хм, то есть почтенные стражники и наёмники, любят развлекаться? Как они любят избивать и насиловать таких, как ты?
Иштеми на секунду зажмурился, сглатывая подступившую к горлу тошноту. Перед глазами пронеслось сальное лицо давешнего наёмника у ворот.
— Я прекрасно всё знаю, — глухо, мёртвым голосом ответил юноша. — Я готов.
— Ну тогда тем более отлично! Договорились, шлюшка, — довольно загоготал смотритель, вытаскивая из-под стола тяжёлый ключ от амбара.
Тем временем Тугрул, стараясь увести Селинур подальше от гнетущих криков, привёл её к железному загону, где содержался тигр. Стоило девушке увидеть полосатого хищника, как её исплаканное лицо чуть просветлело, а на губах появилась слабая улыбка.
— О-о, Кахар… какой же ты всё-таки мягкий и пушистый, — пролепетала Селинур, робко протягивая руку к железным прутьям. — Вот бы вечность лежать на твоём тёплом боку и ни о чём не думать…
Тугрул стоял чуть позади, угрюмо взирая на зверя. Внезапно луч факела выхватил из темноты жуткую деталь: на острых, массивных клыках Кахара запеклись свежие, тёмно-красные ошмётки человеческого мяса, а из пасти до сих пор не выветрился едкий запах свежей крови. В памяти Тугрула оглушительным взрывом пронеслись недавние кадры с арены — как этот самый тигр живьём кромсал испуганных, молящих о пощаде людей.
Впервые за долгое время Тугрул резко дёрнулся, словно от пощёчины. В его черепной коробке набатом забились ядовитые слова Сайраны: *«Смотреть, как люди захлёбываются кровью под его лапами и умоляют о пощаде?! ТЕБЕ ЖЕ ЭТО НРАВИТСЯ!»*
Осознание собственного уродства обожгло изнутри. Тугрул резко, с невиданной силой перехватил тонкое запястье Селинур, отдёргивая её от клетки:
— Пошли отсюда! Не смей лезть к нему! — прорычал он.
— Но почему, Тугрул?.. — испуганно захлопала глазами девушка, потирая запястье. — Он же ничего плохого не сделал… Он же ручной…
— Просто не лезь к этой твари. Нам здесь не место, — ледяным, не терпящим возражений тоном отрезал юноша, увлекая её прочь.
…На лагерь опустилась глухая, зловещая ночь. У костра, пряча взгляды, собрались почти все выжившие парни из отряда и Сайрана. Не было только Иштеми.
Наконец, когда надежда уже почти угасла, из темноты коридора пошатывающейся походкой вышел Иштеми. Он тяжело волок за собой огромный, набитый доверху холщовый мешок. Парень выглядел ужасно: его одежда была разорвана, лицо бледное, как у мертвеца, а движения — слабыми и неестественно скованными, словно каждый шаг давался ему с жуткой физической болью. Но на его губах играла упрямая, торжествующая улыбка.
— Эй, ребята! — хрипло, но на удивление бодро выкрикнул Иштеми, с глухим стуком роняя мешок на землю. — Глядите, я принёс нам еды! С таким запасом мы все очень скоро станем настоящими жиробасами!
Парни ошеломлённо переглянулись. Один из них испуганно прошептал:
— Подожди… Иштеми, откуда у тебя всё это? Неужели ты ради этого… Неужели они опять с тобой…
— Всё, тихо, заткнитесь! — резко перебил его Иштеми, натянуто рассмеявшись и прижимая ладонь к повреждённому боку. — Это вообще не важно. Главное — еда у нас. А ещё… глядите-ка сюда.
Он аккуратно запустил руку под куртку и извлёк оттуда два тяжёлых, тускло поблёскивающих в свете костра боевых кинжала и связку метательных ножей, стащенных у пьяной стражи.
— Так что не волнуйтесь, ублюдкам нас так просто не взять, — с неистовым, безумным воодушевлением закончил Иштеми, обводя друзей горящим взглядом. — Завтра мы не будем их послушными секс-рабами. Мы заставим их кровь литься.
Повозка тронулась, тяжело вздыхая рассохшимися осями. Металлические прутья клетки мерно содрогались, когда конвой увозил их в безвестную, глухую даль, прочь от старой арены. Обессиленная Селинур робко прижалась к Тугрулу, обняла его раненую руку обеими ладонями и забылась тяжёлым, тревожным сном.
Но в голове Тугрула в этот момент не было покоя. Перед его мысленным взором с пугающей отчётливостью стоял образ Иштеми — изнеможённого, изломанного друга, который, кривясь от невыносимой боли, притащил им тот злосчастный мешок с едой и украденные клинки. Тугрул не был глупцом. Он прекрасно, до тошноты в горле знал, какую страшную цену Иштеми пришлось заплатить за эту неделю относительного сытого покоя.
Дикая, удушающая ярость мёртвой хваткой сдавила горло юноши. Не в силах выносить собственное бессилие, Тугрул начал методично, с глухим стуком бить себя кулаком по голове, словно пытаясь выбить из черепа эти страшные картины. Но даже эта бешеная, кипящая внутри злоба не смогла растопить маску на его лице — внешне он оставался всё таким же ледяным, холодным и монолитным, как могильная плита.
Добравшись до нового места стоянки, они молча развели костёр. Так, в гнетущем ожидании, пролетели семь дней. Постепенно среди ребят поползли робкие, наивные слухи: все начали думать, что обещанный «сюрприз» Распорядителя — это их увольнение, свобода или то, что их просто выбросили в степи за ненадобностью.
Но Тугрул не верил в милосердие палачей. Он всё сильнее отдалялся от остальных, превращаясь в угрюмую тень. Уходя в самые глухие, заброшенные углы лагеря, он доставал свой верный нож и привычно пускал кровь из изрезанных запястий, глуша душевную боль физической. Он резал себя до тех пор, пока Селинур мягким, заботливым голосом не звала его обратно к костру — просто покушать.
Все эти обрывки воспоминаний, словно чужие сны, крутились в голове нынешнего Тугрула, пока повозка покачивалась на ухабах. Он вынырнул из глубин памяти и вновь обвёл взглядом реальность. Прямо перед ним, сжавшись в комок в углу стальной клетки, сидела Селинур. Та самая девушка, которая ещё неделю назад ласково гладила его по волосам, теперь смотрела на него с диким, загнанным испугом. Она боялась собственного друга.
Осознание этого факта резало Тугрула сильнее любого клинка. И в этот момент, оборвав его тяжёлые думы, повозка резко, с оглушительным скрежетом остановилась. Снаружи послышался хлёсткий удар кнута по деревянному борту, и чей-то грубый, пропитой голос истошно прокричал:
— Вылезайте, скотины! Приехали! Шевелите копытами, пока я из вас шкуру не спустил!
Тяжёлый засов на двери клетки зловеще лязгнул, открывая дорогу неизвестному кошмару.