# Глава VII. Противостояние — желание, загаданное на цыпочках (продолжение) — 10
Белль недоверчиво смотрела на большое здание, возвышавшееся за садовой дорогой, среди деревьев. Прямоугольное, сложенное из белого мела, оно походило на храм, врезанный в отвесную скалу. Белль вспомнилось Небесное кладбище — место последнего столкновения в Битве за Катакомбы. Высокие внушительные колонны и торжественно сомкнутые двери придавали зданию почти крепостной вид.
Когда Белль поделилась этим впечатлением с Гиннессом, тот кивнул.
— Ты практически во всём угадала, Белль. Во всём.
— В каком смысле?
— Внутри увидишь. Только что я наконец убедился, что мои подозрения были верны.
С недоумением глядя на задумчивое лицо Гиннесса, Белль вошла в храм, похожий на крепость.
— Здесь как в замке…
Таково было её первое впечатление, когда она переступила порог.
— Ага. Похоже. Хотя я даже толком не могу сказать, что именно создаёт такое ощущение… — прошептал слепой Бенет.
И правда, было трудно определить, чем это место напоминало замок в Парке. Возможно, атмосферой: устройством колонн и пола, огромным пространством без единого окна. Всё здесь наводило на мысль, будто здание что-то хранит и держит под строжайшей охраной. В этом оно и впрямь походило на замок.
Группа прошла по залу между рядами колонн. Множество шагов гулко отдавалось под высоким потолком. В конце концов они достигли двери в дальней стене. Она очень напоминала вход в Тронный зал — не только великолепием и роскошью, но и тем, как стояла перед ними наглухо закрытая, словно пряча нечто по ту сторону.
Двери распахнулись. Какая-то часть Белль ожидала увидеть за ними знакомый зал, но впереди была лишь глубокая, затягивающая тьма. Она казалась пещерной бездной: будто чем дальше войдёшь в эту черноту, тем сильнее тело будет растворяться в сумраке. Такой глубокой и бездонной была тьма перед ними.
Мист отдала приказ, и несколько мужчин двинулись вдоль стены. Белль посмотрела в их сторону и увидела, как тьма немного отступила. Густой, почти вязкий мрак рассеялся на удивление легко. Белль снова удивлённо оглядела стены. Их заливал слабый белый свет ламп, в котором проступала сеть связанных между собой заклинаний. Через равные промежутки в стену были вделаны резные камни, управлявшие чарами, а вокруг них теснились бесчисленные флюоритовые ламповые камни со странными письменами-заклинаниями, смысла которых Белль не понимала.
— Идём, — коротко сказала Мист, и их группа, разросшаяся уже до сорока человек, медленно двинулась вниз по лестнице, которой, казалось, не будет конца.
Белль заметила расходившиеся в стороны коридоры — другие пути, не освещённые и целиком утонувшие во мраке. Эти тёмные провалы, похожие на зияющие дыры в стенах, навели её на мысль: коридоры здесь, должно быть, петляют лабиринтом, а свет не только разгоняет тьму, но и ведёт их по нужному пути. Стоило иначе управлять заклинаниями у входа — и свет мог привести совсем в другое место. Настолько огромным, глубоким и запутанным было подземелье, куда они спускались.
— Катакомбы… — прошептала Белль, наконец догадавшись.
— Да. Тайная крепость жрецов, замок рода Коллинз, — тяжело произнёс Гиннесс. — Наконец настал этот день. Я ждал известия о смерти сэра Джинбака, чтобы нас пригласили в Катакомбы и мы встретились с Коллинзами.
— Гиннесс?..
— Ради этого я отправил в Катакомбы множество посланий. Но ответа так и не получил… поэтому просто ждал сегодняшнего дня. Вот ради чего на самом деле всё это сегодня.
Голос Гиннесса постепенно стихал, словно уходя куда-то внутрь него, пока не превратился в хриплый шёпот. Белль нахмурилась, глядя на него, но тут Бенет легко коснулся её плеча.
— Дурная привычка нашего тактика. Необязательно подыгрывать ему, Белль.
В голосе Бенета слышалась тревога, и Белль обеспокоенно умолкла.
Они ещё некоторое время шли молча, пока Мист наконец не объявила, что прибыли. Группа вышла в огромное открытое пространство. Всё оказалось именно таким, как представляла Белль. Со всех сторон доносилось карканье птиц и хлопанье гладких, чернильно-чёрных крыльев: птицы взмывали к открытому колодцу в потолке. Вокруг раскинулся яркий сад вороньих цветов. Белль уже видела эту картину — один-единственный раз, во время Битвы за Катакомбы. В памяти всё ещё стояло, как этот сад охватило море пламени.
Покосившись в сторону, Белль увидела Гиннесса. Он широко раскрыл глаза и застыл, погружённый в глубокое, ошеломлённое молчание. Белль не могла представить, какие чувства пробуждало в нём это зрелище.
Проходя через сад цветущих деревьев — говорили, что они прорастают, используя тела мёртвых как семена, — группа заметила в стороне большое скопление людей. Многие выглядели пожилыми; вероятно, все они были знакомы с Джинбаком. Среди них Белль узнала знакомое лицо. Мужчина-шипайс тоже её узнал. Заметив её напряжение, он улыбнулся из-под великолепной золотистой бороды и непринуждённо подошёл.
— Хаггис…
Мужчина улыбнулся, услышав своё имя.
— Значит, помнишь меня? Спасибо, Лаблак. Слышал, наши молодые опять доставили тебе хлопот. Ну как они? Стали хоть немного сильнее?
Белль улыбнулась, а сердце болезненно сжалось от нахлынувших чувств.
— Они хотели провести со мной матч, но мы отложили его на потом. Зато мечи у них отличные, и выглядели все очень собранными. Думаю, они точно стали сильнее.
Белль посмотрела на Хаггиса снизу вверх — совсем как подросток, в котором ещё осталось что-то от ребёнка.
— Может, когда-нибудь… Извини…
— Хм? Это мне надо перед тобой извиняться. Мне не хватило влияния, чтобы остановить наших молодых. Моя вина, Лаблак. Тебя потом ведь бросили в тюрьму? Мне было тяжело об этом услышать.
— Ну… да… — виновато отозвалась Белль, и лицо Хаггиса омрачилось.
— Прости, Лаблак… Тогда я не мог позволить себе укрыть тебя.
— Всё нормально. Именно поэтому я попала внутрь замка, — торопливо сказала Белль. — А из тюрьмы я выбралась сама, благодаря вот этому парню…
Белль мягко сжала рукоять Рундинга у себя за плечом, и на лице шипайса мелькнуло удивление.
— Впечатляет…
Хаггис весело рассмеялся, но внезапно осёкся: к Белль, протискиваясь мимо него, подошёл кто-то ещё. Это был невероятно мускулистый минотавр, однако в нём не ощущалось обычного для столь крупного мужчины подавляющего присутствия. Похоже, он намеренно его скрывал. При желании этот человек наверняка мог давить одной лишь своей мощью, но сейчас проявлял деликатность.
— Вы Белль Лаблак? — тихо спросил он.
Белль кивнула и с любопытством принялась его рассматривать. Так открыто глазеть было невежливо, но при его внешности её трудно было винить. Несмотря на принадлежность к минотаврам, в нём ощущалось странное изящество. Телом он напоминал русалку вроде Бенета, только был куда мускулистее. У него были даже треугольные уши, а ещё длинные стройные ноги и ладони, напоминавшие конечности фрогги. Лоб и тыльные стороны кистей были твёрдыми, словно в них вросли самоцветы, как у рейтелита, а из-под золотых волос поднимались два больших рога минотавра.
И всё же эта смесь черт не казалась неестественной. Все особенности будто находились в совершенном равновесии внутри одного тела. Белль не могла отвести взгляд от мужчины — словно множество разных рас сошлись воедино и породили новый, цельный чистокровный вид.
— Моё имя — Колонел Коллинз. Я жрец, который будет проводить погребальный обряд.
— А… Очень приятно. Коллинз — это… из Катакомб?
— Верно. Как верховный жрец Зала Тельца, я приветствую здесь вас и ваших спутников, Белль Лаблак.
— Зала Тельца?
— Да. Так называется земля, на которой вы сейчас стоите, один из Четырёх Непоколебимых залов Катакомб. Та часть Катакомб, где вы сражались и которую милостиво защитили, — другой из них: Зал Айона.
Золотые глаза Колонела наполнились непонятной печалью, и он продолжил:
— Битва за Айон произошла в то время, когда Ризомные пути были закрыты, поэтому мы, род Коллинз, не смогли отправить подкрепление.
— Закрыты?..
— Катакомбы соединены Ризомными путями. Это сеть живых пещер, которые непрерывно меняют форму, то открываясь, то снова смыкаясь.
Белль удивилась его словам.
— Так вот почему Коллинзы так хорошо умеют находить путь во тьме…
— Да. Непоколебимыми эти залы называют потому, что внутри тоннелей они занимают неизменные места — никогда не смещаются и не блуждают. Они окружают Парк-Сити и служат садами для вороньих цветов… Однако временами залы теряют связь друг с другом из-за движения Ризом. Предыдущая битва пришлась как раз на такой период, поэтому мы смогли призвать только род фрогги, связанный с нами кровью, и ещё нескольких солистов. Белль Лаблак, от имени рода Коллинз позвольте выразить вам глубочайшую благодарность за помощь в той битве…
Белль решительно замотала головой, не давая Колонелу поклониться.
— Не надо… Мы ведь просто сражались, чтобы выжить сами… И вообще, я тогда была верхней…
— Нет. Вы сражались, поднявшись выше разделения на верхних и нижних, и тем самым воплотили наш идеал.
Белль нахмурилась и обернулась к Хаггису. Ещё никто прежде не благодарил её с такой почтительностью. Это было одновременно приятно и неуютно, и она никак не могла разобраться в собственных чувствах.
Хаггис понимающе улыбнулся. Он лишь пожал плечами, не желая перебивать Колонела. Похоже, и Хаггис, и Мист глубоко уважали род Коллинз.
Вдруг сбоку вмешался Гиннесс.
— Нет, Белль совершенно права. Мы всего лишь защищали себя.
Взгляд Колонела скользнул по Гиннессу и остановился на отсутствующей руке.
— Вы… тот самый Гиннесс, верно? Перед смертью Джинбак много рассказывал мне о вас.
— Ага, это я. Хотя в последнее время из-за моего длинного языка меня начали звать Фаззи Нейвел. Как бы то ни было, рад, что мне удалось встретиться с вами, Колонел Коллинз. Как тот, кто поджёг Катакомбы в той битве, я хотел встретиться с вами лично.
Белль остолбенела от последней фразы Гиннесса. Да, формально это было правдой, но выражаться так совершенно не следовало. Его вызывающий тон никак не вязался с непринуждённой манерой держаться, и понять, что у него на уме, было невозможно.
— Мы понимаем, при каких обстоятельствах это произошло… — Колонел прищурился, изучая Гиннесса. В его взгляде не было гнева — он лишь пытался понять намерения шипайса. — Вы не виноваты в случившемся. Мы благодарны вам и не держим на вас зла за ту трагедию.
— Рад это слышать. Как Либретто замка, я записываю и храню все сценарии своих сражений. Если божественное провозглашение снова прикажет праведным солистам атаковать Катакомбы, уверен, они обратятся к моим сценариям, чтобы выяснить, как эффективнее всего сжечь сад воронов… А симфонисты заклинаний, просматривая их, наверняка приложат все силы к исследованию чар, способных поднимать павших воинов. Если даже при всём этом вы меня не ненавидите, я и правда вам благодарен. Всё-таки именно я первым превратил ваш сад в пылающий ад…
— Гиннесс! — сердито оборвала его Белль. В его словах было слишком много откровенной провокации. Она понятия не имела, что он задумал, но от тревоги и раздражения схватила его за плечо.
Гиннесс с притворным удивлением повернулся к ней, затем оглядел Колонела, Хаггиса и остальных, наблюдавших за ним с приподнятыми бровями.
— О, простите, что я так разошёлся. Прошу прощения, Колонел Коллинз.
Разошёлся?!
Белль едва удержалась, чтобы не повысить голос. Она совершенно не понимала, что творится в голове у Гиннесса, но его поведение и попытка списать все эти выпады на то, что он просто «разошёлся», не на шутку её тревожили.
Гиннесс будто вовсе не замечал её чувств и лишь улыбался Колонелу.
— Кстати, Колонел Коллинз, через Джинбака я отправил вашему роду немало писем. Надеюсь, они до вас дошли.
И снова в его словах словно скрывался какой-то намёк.
— Да, дошли. — Колонел кивнул и внимательно посмотрел на Гиннесса. — Читать их было весьма интересно.
Казалось, он ответил на невысказанный вопрос, а его тон ясно давал понять: больше добавить нечего.
В глазах Гиннесса на миг мелькнул острый блеск и тут же исчез. Он лениво поклонился, словно говоря «не стоит благодарности», и молча принялся изучать Колонела. Но тот уже смотрел в другую сторону.
— Приготовьтесь, — распорядился он своим людям. — Итак, приступим к погребению.
Голос Колонела погасил последние тихие разговоры, и все в благоговейном молчании последовали за ним. Один Гиннесс остался стоять на месте, отстав от группы.
— Гиннесс? — тревожно позвала Белль. С виду он был спокоен, но взгляд неотрывно следил за спиной Колонела.
— Значит, шанс есть… — пробормотал он себе под нос с ухмылкой, совершенно игнорируя Белль.
Белль ошеломлённо смотрела на него, когда рядом возник Бенет.
— Советую держаться от него подальше, когда он в таком состоянии, Белль. Никогда не знаешь, во что тебя может затянуть.
Он произнёс это с шутливым пожатием плеч, стараясь успокоить Белль, но лицо у него оставалось совершенно серьёзным.
К собственному удивлению, Белль узнала могильный камень Джинбака с первого взгляда.
Ей уже рассказывали о дереве, чей ствол обрастает каменный памятник над могилой Джинбака. Разумеется, двух совершенно одинаково растущих деревьев не бывает, но особенно это верно для тех, на которых распускаются вороньи цветы: они перенимают черты и характер умершего. Глядя на такое дерево, невольно ощущаешь, каким был покойный, хотя объяснить, откуда берётся это чувство, трудно.
В этом дереве Белль чувствовала след Джинбака — забавного маленького дирижёра, прошедшего сотни битв, который всегда относился ко всем без исключения — и к друзьям, и к врагам — с уважением и теплотой, и с удивительной лёгкостью вёл за собой людей, принимая на себя груз ответственности.
Он и правда умер…
Глядя на дерево, Белль чувствовала, будто видит перед собой самого Джинбака. Но вместе с тем сердце тяжело сжимала неоспоримая реальность его смерти.
«Ну и дикарка же ты, знаешь?»
Ей почти послышался его смеющийся голос из-под кроны. Этот смех напомнил, как ловко Джинбак управлял их разношёрстным оркестром в Битве за Катакомбы. В первый раз Белль услышала его, когда они сражались врагами, во второй — когда объединились, а теперь, в третий, он звучал лишь призрачным голосом мертвеца, словно тот каким-то чудом всё ещё был жив и разговаривал с ней.
До сих пор весть о смерти Джинбака казалась Белль нереальной, но теперь она окончательно осела в душе, и Белль остро ощутила глубокую скорбь, впившуюся в сердце. Нос защипало от горячих слёз. Почему мир так полон встреч, которые заканчиваются дурно? Это чувство разрасталось в груди, как накатывающая волна жара.
Все остальные тоже молча стояли под вороньими цветами, погружённые в чувства к умершему. От их имени Колонел Коллинз встал перед деревом и начал читать погребальный гимн.
Этой ночью мы снова пришли спросить о послании смерти.
Чтобы упокоить брата и друга на этой святой земле.
Пока он пел, Колонел велел следовавшим за ним детям взять вёдра и начать рассыпать по дереву пепел, словно поливая его. Молодые Коллинзы подняли безлезвийные мечи, предназначенные для таких обрядов, и под слова Колонела чертили ими в воздухе голубые линии света. Заклинания мира и почтения, прощания и благословения зависали в воздухе и, угасая, оставляли после себя свечение.
Мы вопрошаем, купаясь в Сиянии Земли.
Птичьи цветы смерти, гордость этой земли,
Что пускают корни в этих останках и цветут…
Мы вопрошаем о том, чего никто не вправе решить,
О том, чего никто не способен определить.
О жизни и смерти смиренно вопрошаем мы.
Мист смотрела на могильный камень Джинбака так, будто бросала вызов умершему старику. Проглотив горе, она безмолвно требовала от него ответа: как ей по-настоящему занять его место? Гиннесс взглянул на Мист, на тень, омрачившую её взгляд. Не говоря ни слова, он накрыл ладонью её сжатый кулак. Мист даже не посмотрела на него, лишь выпустила задержанное дыхание и закрыла глаза. Лицо её омрачилось печалью; она подняла взгляд к небу, словно плачущий ребёнок. Тень на лице немного рассеялась. Гиннесс ласково погладил руку Мист своей единственной рукой, а затем отпустил её.
Мы пришли вспомнить благородного воина.
Оплакать смерть нашего товарища.
С почтением поведать о его подвигах.
Возложить меч, которым он сражался,
И вместе с ним отсечь старые распри.
За битвы, в которых он победил,
Мы тоже его потомки…
За битвы, которым он положил конец,
Мы тоже его потомки…
Молитва Колонела прокатилась эхом по залу и постепенно стихла. Затем его спутники молча помогли всем выстроиться в одну очередь. Владевшие мечами шли впереди со своим оружием, остальным служители выдавали ритуальные клинки. Каждый меч окропляли водой из сосуда, и та начинала светиться. Те, кому профессия не позволяла носить меч, окунали в воду руки, и пальцы у них загорались лазурным светом.
Первый в очереди взмахнул мечом над могильным камнем. Светящаяся вода стекла с кончика клинка, зажгла в воздухе заклинание скорби, пролилась на листья дерева и угасла. Затем человек поклонился могиле и отошёл, уступая место следующему, чтобы тот начертал в воздухе свой знак скорби по умершему.
Один за другим люди чертили заклинание скорби — собственным оружием, ритуальными мечами или пальцами. Бледные искры света дождём сыпались на могильный камень. Когда Белль взмахнула Рундингом, её знак получился крупнее остальных, и светящаяся жидкость брызнула на чёрные листья вороньего дерева.
Закончив чертить заклинание и отдав последний долг умершему, люди становились у могилы и ждали, пока обряд завершат остальные. Последним перед могилой встал Гиннесс. Его единственная рука сияла голубым светом. По-видимому, он решил предстать перед Джинбаком как человек без меча.
Именно тогда Белль заметила в Гиннессе что-то странное. Стоя перед могильным камнем, он не поднял руку, а лишь молча смотрел на дерево Джинбака. По лицу можно было подумать, что он спокойно оплакивает покойного, но в глазах пылала такая тёмная ярость, что Белль пробрала дрожь.
— Что-то случилось? — спросил Колонел, спокойно встав рядом. Он всмотрелся в застывшее лицо шипайса и жестом предложил ему начертить заклинание.
— Какая ирония. Не находишь, старик? — вдруг прошептал Гиннесс.
Он даже не взглянул на Колонела и, говоря, смотрел только на каменный памятник, оплетённый деревом.
— Чтобы защитить себя и победить врагов, мы подожгли цветочный сад Катакомб. А теперь ты покоишься здесь. Хочешь сказать, это освобождает тебя от того греха, старик? Или эта земля, как замок, не позволяет тебе даже признать собственные грехи? Ты лежишь там, становишься деревом и расцветаешь, а я всё ещё живу в чистилище под названием «реальность». Нечестно. Всю вину ты оставил мне. Серьёзно, это так нечестно…
Голос Гиннесса звучал странно ясно, и, что удивительно, его слова никого из присутствующих не смутили. Он почти прервал ритуал, однако Колонел молчал и позволял ему говорить. Всё это время Гиннесс ни разу не обратился к Колонелу и торжественно говорил лишь с могильным камнем.
— Я всегда был всего лишь посредственным Либретто, но в Катакомбах ты всё равно стоял рядом со мной и позволил мне делать то, что должен был делать человек вроде тебя. Ты превратил меня в нынешнего шута — того, кто задаётся вопросом, какими должны стать люди в будущем.
Он говорил так, словно Джинбак только что отдал ему приказ из могилы. В этих словах звучало признание: Гиннесс принимает волю Джинбака как собственную. И признание это было обращено ко всем присутствующим.
Белль поняла это почти инстинктивно. И в тот же миг тон Гиннесса едва заметно изменился.
— Ты говорил мне, что дирижёр — тот, кто освещает путь. Подходящие слова для рейтелита из рода светляков. И если дирижёры освещают дорогу союзникам, то должны позволять тому же свету падать и на врагов. Ты говорил, что это самое важное. Вести союзников по свету — значит прятать врагов во тьме и лишать их возможности наслаждаться битвой. Но если, наоборот, высветить врагов, а союзников спрятать во мраке, вне поля зрения, это приведёт к неискоренимой ненависти и убийству. Страх и непонимание, направленные на врага, скрытого темнотой, в конце концов рождают злобу, которая отнимает радость сражения… Поэтому дирижёры одинаково освещают всё поле боя, чтобы открыть эту радость каждому. А Катакомбы, напротив, укрывают всё тьмой и называют это миром.
На последнюю фразу Колонел никак не отреагировал. Он с поразительным спокойствием смотрел на Гиннесса.
— Катакомбы окутывают всё тьмой, вероятно потому, что скрывают некую тайну. — Впервые Гиннесс повернулся к Колонелу. — Солист Тициано совершил злодеяние в Катакомбах, обезумев. Но только ли в этом всё дело? Почему Тициано вообще пришёл в Катакомбы? Почему божественное провозглашение включило Битву за Катакомбы в предначертанную гармонию? Потому что здесь есть нечто, противоречащее Божьей Теме. Теперь мне ясны две вещи. Две причины, по которым замок враждебен Катакомбам, — и потому входы сюда так тщательно охраняют, а многие вовсе не открывают публике. Это вороньи цветы и ваш уклад, отвергающий разделение на верхних и нижних.
Колонел ничего не сказал и лишь продолжал молча смотреть на Гиннесса.
— Обычно после смерти всех людей приносят в место под замком, называемое Корневыми землями. Об этом я впервые узнал, только став дирижёром. Как правило, люди не имеют права распоряжаться умершими. Когда человек умирает, жрецы-летописцы Тронного зала в синих мантиях даруют покойнику его права и хоронят его там, где он становится частью корней Божьего древа… В разговорах с сэром Джинбаком мы предположили, что именно оттуда берётся священный пепел. Если это правда, замок тем более должен быть настроен против воронов. Они отнимают у Бога власть над смертью и расшатывают установленный порядок Парка. Но… что вообще такое эти вороньи цветы? Птичьи цветы, которые прорастают из мёртвых без посланий и обладают собственной личностью, не цветут больше ни в одной стране. Так откуда они взялись? Почему распускаются только в Катакомбах? Мы с сэром Джинбаком много раз пытались выращивать вороньи цветы, но поняли: без земли Катакомб они превращаются в обычных птиц-посланников и не передают волю умерших. Кто сделал существование вороньих цветов таким естественным? И кто первым предложил Катакомбам держаться особняком, не разделяя людей на праведных и злых?
— Какой смысл отвечать на это сейчас? — впервые заговорил Колонел.
До сих пор он терпеливо слушал, ожидая, пока Гиннесс закончит, но теперь перебил его. Значит, сказанное Гиннессом попало прямо в сердцевину того, на чём держался род Коллинз.
Белль поняла это, наблюдая за их разговором. А благодаря своей острой интуиции, возможно, уловила и более глубокий смысл, скрытый под словами.
Рядом с ней Бенет вдруг вздохнул.
— Я чувствую, как тебе любопытно, о чём они говорят… Без зрения это даже заметнее.
На его лице читалось крайнее замешательство — словно он очень надеялся, что Белль не слишком заинтересуется разговором Гиннесса и Колонела.
Но прежде чем она успела спросить почему, Гиннесс снова заговорил.
— Я пришёл сюда именно затем, чтобы обратиться к вам и получить ответ на этот вопрос, Колонел Коллинз.
— Обратиться?..
— Да. На самом деле я не столько задаю вопрос, сколько обращаюсь ко всем, кто здесь находится. Катакомбы хранят желания и надежды многих. Это единственное место, которое открывает людям новую возможность. Один странствующий раббития, с которым я сражался в Битве за Катакомбы, назвал это Райским сдвигом — переменой мира. Катакомбы — место, от которого зависит Райский сдвиг Швертланда. Я готов поставить на кон свою жизнь Либретто и дирижёра, чтобы приблизить новый порядок. Ничто другое не сможет искупить мои грехи. Чтобы по-настоящему расплатиться за них, я хочу сделать это желанием всей своей жизни.
— И ради этого вы хотите, чтобы мы раскрыли свои тайны и отказались от мира Катакомб, впустив сюда свет конфликта?
— Если вы этого не сделаете, всё навеки останется погребено во тьме и никому не станет известно… Даже если жители Парка так и не найдут это место, Бог в конце концов уничтожит Катакомбы. Вы сами знаете это лучше меня. Настолько ценны тайны, которые вы от нас скрываете. Вы хотите оставаться во мраке, где вас уничтожат без всякой причины? Этого хотят люди здесь? Чтобы и верхним, и нижним запретили обращаться с молитвами к умершим, а в конце жизни мы просто занимали своё место среди жертв Божьему древу? Божье древо уже начало утрачивать всякий Разум, дающий ему право считать наши смерти своей собственностью: доказательство тому — большинство людей больше не слышит голос Бога напрямую. Вот что такое Райский сдвиг.
Голос Гиннесса звучал прямо и ясно — слишком мирно для декларации, но в нём горела страсть, потрясавшая слушателей и расходившаяся волнами в самых глубинах их сердец. Белль вспомнила женщину из On the Rocks: её песни ничего не создавали, но отзывались в сердце каждого, кто их слышал.
— Колонел Коллинз, я…
Но Колонел вдруг поднял руку, останавливая Гиннесса.
— Нам отрадно слышать о ваших чувствах к Катакомбам, и мы с благодарностью принимаем ваши слова. Вы сказали, что хотите обратиться к нам, однако мне потребуется время, прежде чем я смогу дать ответ. Боюсь, я не вправе решать это единолично.
— Тогда…
— Вы должны изложить своё требование всем четырём Непоколебимым залам, образующим сердце Катакомб. Здесь, в Зале Тельца, я вас услышал. Есть также Зал Айона, где вы когда-то сражались; его нынешний жрец Сэнди Коллинз унаследовал место покойного Тома Коллинза. Два оставшихся Непоколебимых зала — Зал Скорпиона и Зал Садальмелика. Лишь после того, как представители рода Коллинз соберутся вместе и вы изложите перед нами свою декларацию и конкретный план действий, мы приступим к обсуждению.
— Значит, вы соберёте остальных Коллинзов?
Колонел покачал головой.
— Есть определённые условия.
Он протянул руку одному из спутников, и тот вложил ему в ладонь рукоять огромного меча. Колонел сжал её пальцами и обнажил клинок, оставив ножны в руках помощника.
— Этот меч… — удивлённо пробормотала Белль.
— Что с ним? — спросил Бенет, не способный увидеть оружие.
— Он совсем как меч Гаффа «Королевство», EMOCLEW, — прошептала Белль. — Если подумать, меч Тома Коллинза тоже ощущался очень похоже…
Похоже, Гиннесс заметил то же самое. Он уставился на меч Колонела с удивлением — или, возможно, с тревогой человека, который вдруг увидел прямо перед собой именно то, чего ожидал.
ECNES
Заклинание было выгравировано на прекрасном клинке из императорского топаза.
— Это драгоценный меч Зала Тельца. В нём заключено заклинание ECNES — сочувствие и жизни, и смерти.
— Не может быть. Это же…
Колонел остановил Гиннесса безмятежной улыбкой. Взгляд словно бросал ему вызов: добудь собственными руками право договорить эту фразу.
— После битвы в Зале Айона верхние напали, когда вы ушли, и отняли драгоценный меч зала у Тома Коллинза. Вы должны вернуть этот меч и принести его нам… Это моё условие, прежде чем я позволю вам обратиться ко всем.
Колонел передал меч другому спутнику. Тот окатил клинок сияющей водой и начертил им в воздухе светящееся заклинание.
TIXE
Заклинание зависло над головой Гиннесса.
— Это заклинание, передаваемое в Зале Айона, и тот Разум, благодаря которому Катакомбы и королевство — EMOCLEW — образуют пару. Молодой дирижёр Гиннесс, полный надежд, вы должны завладеть мечом с заклинанием TIXE. Сделайте это — и мы примем вас как того, кто поведёт Катакомбы по новому, ещё неизведанному пути.
Напряжение заметно ушло с лица Гиннесса.
— Я принимаю условие, Колонел Коллинз… Я сделаю это… чего бы мне ни стоило…
Гиннесс, казалось, вот-вот расплачется. Он повернулся к могильному камню Джинбака и начертил заклинание скорби.
Он был словно ученик, прощающийся с учителем.
Наступила ночь. На землю лилось Сияние Земли, мерцали звёзды. Рундинг с шумным свистом рассёк воздух, когда противник Белль — минотавр — взмахнул мечом-топором.
Громкий звон расколол воздух. Наблюдавшие солисты загудели, но сильнее всех удивился сам мужчина, скрестивший клинок с Белль. Он и не подозревал, что способен породить такой швертмузик. С чистой радостью и восторгом на лице он снова скрестил клинок с Белль. Это был настоящий матч — без обиды за поражение и без разделения на праведных и злых. Швертмузик ради одной лишь радости.
После поминальной службы по Джинбаку все вернулись в Нижний Восточный город и заглянули в Амаретто-Арбор. Устроили пир, ели и разговаривали. В какой-то момент Гиннесс исчез вместе с Мист, Бенет уселся за одним столом с несколькими дамами из нижних, а Белль вышла наружу исполнить обещание и провести матч у Амаретто-Арбор.
Хозяин гостиницы Хаггис присоединился к толпе зрителей, окружившей Белль и её противника прямо на улице. В отличие от прошлого раза, теперь к рукояти Рундинга на цепочке был прикреплён её жетон с именем «Лаблак — Необычная». Белль могла сражаться сколько душе угодно, и стоило одному человеку обнажить меч, как желающих бросить ей вызов становилось всё больше. Белль скрещивала клинки с каждым.
— Откуда у неё столько сил? Она вообще не устаёт? — пробормотал Хаггис, скрестив руки и наблюдая, как Белль с сияющей улыбкой сражается с солистом из нижних.
— Дело не в силе, — беззаботно сказал Клауд. — Она почти целиком движется в унисон со своим мечом. Так она может махать им всю ночь напролёт.
Клауд подходил ко всем, кто закончил матч с Белль, и обматывал их мечи тканью, пропитанной околоплодной жидкостью. В ней содержались все питательные вещества, необходимые стальным деревьям, поэтому ею питали мечи, позволяя металлу исцеляться и восстанавливаться. Чем яростнее был бой, тем глубже память о нём отпечатывалась в клинке и тем сильнее оружие взрослело. Если оставить меч на ночь, обильно смочив этой жидкостью, к утру он очищался от примесей, а лезвие становилось острее прежнего. После сотен и тысяч таких циклов мечи быстро взрослели, а их резонанс с владельцами усиливался.
Обычно солисты не ухаживали за мечами так ревностно, но Клауд был начинающим кузнецом и привязался к созданным им клинкам, поэтому заботился о них особенно усердно.
Старательно работая, Клауд испытывал и благодарность, и радость, видя, как другие сражаются выкованными им мечами и скрещивают их с Рундингом.
А другие слушали звон стали издалека. На втором этаже Амаретто-Арбор располагались гостевые комнаты; там этой ночью должны были ночевать Белль и Бенет. Сейчас угловую комнату занимали Гиннесс и Мист. Она выходила на противоположную сторону здания, подальше от главной улицы, но даже сюда доносился звон скрещённых мечей.
— Какой приятный звук… Даже завидно. Так и хочется взять меч и выйти к ним, — с тоской прошептала Мист.
— Хочешь — иди, — так же тихо ответил Гиннесс.
Мист придвинулась ближе к его голове; её обнажённые стройные конечности переплелись с его. Она нежно поцеловала загнутый рог — признак молодого шипайса.
— Я лучше ещё немного останусь здесь. Совсем чуть-чуть… пока всё не успокоится.
Лежавший на спине Гиннесс обнял Мист за плечо левой рукой — той самой, на которой ниже локтя уже ничего не было. Он невольно прищурился.
— Вот в такие минуты я по-настоящему чувствую, что потерял нечто ценное.
— Что?..
— Руку. Возможность обнять тебя.
Мист хмыкнула.
— Зато вторая рука у тебя и так занята мечом.
Гиннесс закрыл глаза. По его лицу нельзя было понять, согласен он с Мист или нет. Он легко взмахнул мечом в правой руке. Даже без особой силы клинок со свистом рассёк воздух. В тот же миг меч Мист, лежавший в углу комнаты, едва заметно задрожал и издал звук, похожий на вой.
Гиннесс изумлённо открыл глаза. Перед ним не было противника; он смотрел в пустоту.
ERALF
Такое заклинание было выгравировано вдоль его меча-жезла.
— Сделан он и правда превосходно. Такое чувство, будто меч напрямую сообщает владельцу свою волю. С ним мне кажется, что я способен привести к победе любой хор. Настолько, что я всё время спрашиваю себя: действительно ли именно мне следует владеть этим мечом?
— Всё в порядке. Я тоже сомневалась, но так хотел сэр Джинбак.
Бережно удерживая рукоять, Гиннесс провёл большим пальцем по основанию клинка. Подушечкой пальца он ощущал начертание ERALF — озарение, символ всех наставлений, которые получил.
Дирижёр — тот, кто проливает свет на других. Не только на союзников, но и на врагов. Главная роль дирижёра — выводить битву и конфликт на свет.
— Если совсем честно… я собиралась отдать тебе меч сэра Джинбака только в том случае, если ты перейдёшь к нижним. Но мне казалось, стоит мне отвернуться — и ты куда-нибудь исчезнешь… Поэтому я отдала его тебе сегодня. И ненавижу себя за это. Какая-то часть меня даже думала выбросить его.
— Мист. Я…
— Ненавижу всё это. — Она улыбнулась. — Всех, кому я нужна, все ожидания, гордость от того, что я веду свой род… Хотела бы я всё это бросить. Остаться совсем одна и просто… уйти куда-нибудь. Как Белль. Если бы только могла… Но я связана с EVREN и мечусь между храбростью и трусостью.
Мист всё ещё улыбалась, но глаза были полны слёз, а брови сошлись на переносице.
— Ваш род принял сэра Джинбака, хотя он другой расы, потому что…
— Потому что он, как и мы, не выносил потерь. Наши родители, тогдашние главы рода, погибли в битве. Примерно в то же время сэр Джинбак потерял свою семью и род, которым руководил. Мы случайно встретились: род без предводителя и предводитель без рода. Вот и решили держаться вместе… Но теперь и это закончилось.
Она тяжело вздохнула и ещё крепче обхватила руками шею Гиннесса.
— Хватит играть в семью, — продолжила Мист шёпотом. — Я всё время убегала от потерь… но больше так нельзя. Я исполню свой долг главы. Буду вести солистов и поддерживать их семьи.
— Ты не одна, Мист…
— Не одна? Ну да, наверное, когда-нибудь не буду. Я собираюсь выйти замуж. За кого-нибудь своей расы. С меня хватит таких чувств.
— Мист…
— А ты? Только не говори, что собираешься провести рядом со мной остаток жизни.
— Ну… да. Я хочу сражаться, когда ты рядом.
— Глупость. — Мист печально улыбнулась. — Ты и правда идиот. Когда сражаюсь я, мне приходится думать о благе рода. А мои желания не совпадают с твоими. Шипайс, отбившийся от стада… Не скучаешь по своему роду? Даже Хаггис и остальные, придя в Парк, собрались в группу.
— Нет. Я не жалею, что бросил своё стадо и пришёл в Парк. Встреча с Белль и остальными лишь убедила меня в этом. А учась у Джинбака, я наконец нашёл место, где могу сделать себе имя. И ради этого…
— Я тебя ждать не буду.
— У меня есть шанс добиться успеха.
— Я не стану и дальше ждать тебя одна…
— Многие солисты замка задаются вопросом о собственной смерти, а многие симфонисты земледелия и симфонисты строительства хотят быть похоронены в Катакомбах. Сторонников у этой идеи куда больше, чем я мог представить. И самое главное…
— Идиот.
Голос Мист резал слух, но сама она прижалась лицом к его груди. Словно говорила: возможно, это их последний раз. Гиннесс обнял её правой рукой, всё ещё сжимавшей меч.
— Райский сдвиг. — Объятие Гиннесса стало крепче. — Странствующий раббития рассказал мне о нём в той странной таверне. О перемене мира. О том, что в далёком прошлом невозможно было представить ребёнка у родителей разных рас. Это противоречило Божьей Теме и практически не могло случиться. А сегодня, даже если знать замка придаёт большое значение чистоте крови, саму возможность такого ребёнка мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Он говорил, что появление номадов и существование Марша Скудости предвещают перемены мира. Но сильнее всего меня удивило то, что он рассказал о рождении магии.
Мист вздохнула в объятиях Гиннесса.
— …Ты ведь совсем обо мне не думаешь, да?
Она произнесла это раздражённым шёпотом; на лице появилась слабая улыбка, окрашенная печалью. Но Гиннесс, не обращая внимания, продолжал.
— Подумай о самом слове магия. Это Антитема. Магия — это Разум, дающий силу и напрямую противостоящий Божьей Теме. В прошлом каждый слышал голос Бога, и стоило человеку пожелать — он мог получить божественную силу. Людям не приходилось, как нам теперь, учиться магии, чтобы вызвать огонь, создать свет, вырастить урожай или возвести здание. Но постепенно голос Бога стали слышать лишь представители отдельных рас, а божественная сила становилась всё недоступнее. Магия возникла, чтобы заполнить эту пустоту и заменить силу Бога. Когда ею только начали пользоваться, тех, кто владел магией, жестоко карали, но теперь для нас такое немыслимо. Я даже слова «эпоха» не знал, пока странствующий раббития не объяснил мне его, рассказывая о Райском сдвиге.
— Значит, ты хочешь пожертвовать собой ради своей так называемой «эпохи»? И готов втянуть в это даже меня?
— Мист, мы живём в одной эпохе. Как косяк рыб, плывущий по одному течению.
— Хех… Рыбы, которым и сегодняшний-то день даётся с трудом. А для меня он очень важен. Я не намерена прожить жизнь, полагаясь на то, что то ли существует, то ли нет. Извини, но я не вижу, как этот твой Райский сдвиг вообще может произойти.
— Нет. Это не то, что мы можем заставить произойти. Мы живём внутри огромного устройства мира, а оно меняется…
— Эй… — перебила Мист. Голос её ослаб, будто она тихо плакала. Гиннесс умолк и погладил её по спине.
— Ты правда не можешь стать нижним? — почти шёпотом спросила Мист.
— …А ты ведь не станешь верхней, верно?
— Нет. Потому что ты на самом деле этого не хочешь.
По её голосу он слышал слёзы.
— Я… Мист, послушай. Я пытаюсь создать для нас новый образ жизни, где верхние и нижние вообще не имеют значения. Путь вне всего этого. Для этого я…
— Бог этого не позволит. На нас пойдут войной толпы солистов… Ты собираешься противостоять Богу, имея на своей стороне только меня и мой род? Думаешь, после этого мы выживем в этой стране?
— Вот сколько надежды хранят Катакомбы. Сейчас там мирно лишь потому, что тьма отрезала их от всего остального. Но если использовать это место, чтобы перехватить Райский сдвиг, в конце концов мы победим. Я уверен.
— Ты… Ты ведь не всерьёз задумал стать королём этой страны?
— Конечно нет. Я просто ищу будущее для этой страны… собственный способ существовать. Вот и всё. И ещё… ради тебя.
— Что?
— Ради места, где мы сможем по-настоящему быть вместе…
— Идиот. — Сегодня она уже много раз произносила это слово, но сейчас оно прозвучало от самого сердца. — Ты и правда безнадёжный идиот. С этого и надо было начинать. Зачем тебе все эти оправдания? Не понимаю.
— Мист… — Гиннесс натянуто улыбнулся ей.
— Я не собираюсь просто сидеть и ждать. Я не настолько тебе предана и не настолько свободна от обязательств, чтобы ждать только тебя.
Гиннесс позволил Мист оттолкнуть его. Только теперь они наконец увидели лица друг друга. Мист плакала навзрыд, а Гиннесс криво улыбался.
— Втяни меня во всё это. Свяжи меня своим сценарием. Меня, мой род, всех нас. Если сумеешь это сделать, Мист из рода фрогги тебя не отвергнет.
Она свирепо посмотрела на него дрожащими глазами, а потом вдруг смутилась и нахмурилась. Мист закусила губу, пытаясь сдержать поднимавшиеся внутри чувства, но, как и подобало экспрессивной женщине-фрогги, в конце концов разрыдалась от радости.
— Если мне суждено погибнуть в бою, пусть это случится по твоему сценарию.
— Хорошо.
Они прижались друг к другу лбами.
— Он умер.
— Да.
— Сэр Джинбак наконец испустил последний вздох и в моём сердце. Всё это время… — Мист подняла руку к груди. — Вот здесь меня всё время будто что-то пронзало.
Слёзы падали на её ладонь. Мист рыдала, содрогаясь всем телом, а Гиннесс притянул её ближе и так крепко, как только мог одной рукой, обнял её гибкое обнажённое тело.
— Ты не одна.
Бледное Сияние Земли лилось на них обоих.
— А-а, как же было весело.
Белль опустилась на скамью с Рундингом в руке. Она вся взмокла от пота.
— И правда было нечто. Услада для моих ушей. Ты стала лучше, — сказал Бенет, протягивая ей влажное полотенце.
Белль взяла его и посмотрела на солистов, которые всё ещё сражались друг с другом на главной улице.
— А твои дамы? — спросила она, не отрывая глаз от сражавшихся солистов.
— Я сказал, что скоро вернусь. Хотел поговорить с тобой. Постоянно очаровывать людей всё-таки утомительно.
— Хм. Ну, я и так знала, что ты страшный бабник.
— Ну что ты, это обидно. Я всего лишь ищу искреннюю душевную близость, — без тени стыда заявил Бенет.
Белль улыбнулась и кивнула.
— Ты пришёл поговорить о Гиннессе?
— Как всегда проницательна.
— Тц. Он мне заранее ничего не рассказал. А ты ведь всё знал, да?
— Более-менее. Оказалось, нашего приятеля-тактика как раз и надо слушать вполуха.
— Что с тобой такое?
— Ты о чём?
— Ты ведь не хотел, чтобы я слушала его речь, да?
— …Вот досада. Иногда твоя проницательность пугает. Да, ты права. Я не хотел, чтобы ты это услышала.
— Потому что я собираюсь в Путь? Поэтому… ты мне не сказал?
— Да, Белль, — ответил Бенет до боли добрым голосом.
— Я… Я всегда веду себя так, будто страшно хочу отправиться в Путь, но это не значит, что мне не бывает одиноко. Даже стыдно в этом признаваться…
— Знаю. Ты добрая девушка.
— …Эй, меня тоже не надо очаровывать.
Бенет улыбнулся и пожал плечами. Возможно, из-за закрытых глаз трудно было понять, о чём он думает. Белль ответила натянутой улыбкой.
— Наверное, ты поступил правильно.
— Думаешь? Как бы там ни было, я не хотел, чтобы ты в это вмешивалась. Правда.
— Но я ещё не отправляюсь в Путь. Мне кажется, я упускаю что-то важное — последнюю вещь, которая нужна мне перед уходом. И у меня такое чувство, будто то, что пытаетесь сделать вы с Гиннессом… чему-то меня учит. Например… Лунному делу.
— Лунному делу?..
— Это заклинание, вырезанное на Ключе Пути. Смысл примерно такой, как подсказывает название: зрачки кэтайсов, зубы маути, цвета о’крока — всё постоянно меняется и возвращается в прежнее состояние… Мне всё ещё слишком трудно это понять, но, кажется, оно связано и с тем, что я сейчас здесь, и с тем, что теперь я пытаюсь отправиться в Путь. Слова Гиннесса вызвали у меня то же чувство.
— Ты… — Бенет замялся, что было на него совсем не похоже.
Белль молча посмотрела на него и похлопала по руке, призывая продолжать.
— Я подумал… может быть, ты пытаешься отплатить нам тем же.
— Отплатить?.. — повторила Белль и покачала головой. Даже зная, что Бенет не видит, она никак не могла избавиться от привычки сопровождать разговор жестами. — Наверное, отчасти. Особенно когда речь о тебе. Но важнее другое… Я чувствую что-то к этой стране — такое чувство бывает к месту, где родился и вырос… Наверное, это можно назвать тоской по дому.
— Тоской по дому?..
— Вы с Гиннессом любите эту страну? Или, наверное… дело не только в стране, а в том, что вы живы и живёте именно здесь?
Бенет слегка опешил, а затем задумчиво кивнул.
— Ну да. Хотя отчасти, наверное, потому, что другого места я просто не знаю.
— Вот именно: тебе не с чем сравнивать. Я это понимаю. Но я не о том, какая эта страна, а о самой жизни здесь. Мне всё ещё кажется, что именно здесь и сейчас мне нужно что-то сделать. Будто что-то на меня влияет. Я это ненавижу и хочу вырваться из-под этого влияния. После слов Гиннесса мне даже кажется, что, может быть, я смогу срубить Божье древо…
— Боже мой, это уже очень опасно, — отозвался Бенет; по тону было ясно, что мысль его всерьёз пугает. — Не стоит так легкомысленно говорить подобные вещи. От одних планов нашего приятеля-тактика у меня уже колени дрожат.
— Извини. Но почему-то мне показалось, что я должна это сделать. В конце концов, пока не попробую, я не узнаю, что мой меч способен разрубить, а что нет. Вот я и подумала: можно напрямую спросить Божье древо о моём проклятии. А если заодно получится помочь друзьям — тем лучше.
— Вообще-то мы не собираемся разрушать замок, — твёрдо напомнил Бенет.
— Знаю, — ответила Белль. — Просто мне кажется, что ради чего-то такого мне, может быть, позволено это сделать. Даже если моё проклятие станет тяжелее. Так что, Бенет, скажи: что именно вы пытаетесь сделать?
— Наш приятель-тактик собирается в ближайшее время обратиться к королю и попросить объявить Катакомбы нейтральной зоной. Правда, довольно очевидно, чем это закончится. Глашатаи замка никогда этого не позволят. Поэтому он пытается найти то, чем можно будет на них надавить.
— Хм. Тогда дай мне помочь с его просьбой.
— Белль…
— Я могу лично поговорить с Гаффом. Помочь уладить дело.
— Это, конечно, правда… Мне кажется, нам не стоит тебя в это втягивать… но Гиннесс наверняка будет счастлив.
— Райский сдвиг… — повторила Белль. — Мне он тоже интересен. Интуиция подсказывает, что это как-то очень глубоко связано со мной. Когда-нибудь вся эта страна пройдёт через Лунное дело… Мне любопытно. Прости, Бенет. И спасибо.
Белль поднялась со скамьи и поцеловала Бенета в щёку. Так же, как часто целовала Рундинга — и как однажды поцеловала Адониса, — с нежностью и благодарностью. Секунду Бенет словно не понимал, что произошло, а затем его лицо дёрнулось от неожиданности, и он чуть не опрокинулся назад.
— Тогда пойду проведу ещё один матч.
К тому времени, как Бенет, всё ещё растерянный, поднялся на ноги, Белль уже поспешила к террасе. На губах русалки играла улыбка.
— Ну и ну… Она всё время умудряется застать меня врасплох.
Слушая приветственные возгласы солистов, встретивших Белль, и звон мечей, Бенет медленно поднялся и уже собирался вернуться в Арбор, но вдруг остановился.
— Райский сдвиг. А тот, кто посеял у нас в головах этот опасный термин, так и не показался…
Он повернулся к главной дороге. Весть о смерти Джинбака должна была дойти и до Китти-Всё. То, что сегодня он не пришёл, могло означать, что он отправился в Путь. По дороге сюда Белль говорила: иначе он бы непременно явился.
— Наш загадочный странствующий раббития… Если подумать, наша встреча и правда была любопытным совпадением. Я надеялся увидеть тебя снова — вдруг ты поделился бы своей мудростью и подсказал, куда может привести нас эта дорога.
Ветер унёс его тихие слова, а Бенет вернулся в Арбор, снова надев улыбку ради ожидавших его дам.