# Глава VIII. Безумие — NOWHERE — 4
Смотри на чёрное…
Из глубин тьмы донёсся низкий голос.
Гиннесс стоял на песчаной земле, где перемешались золото и серебро, и кричал в темнеющее небо. Казалось, он провалился на дно глубокого колодца. Колодец почти высох; повсюду среди сверкающих песков рябили остатки воды, словно маня Гиннесса глубже, в бездну.
Ошеломлённый Гиннесс смотрел вверх, высматривая почтовых птиц. Голос прозвучал снова.
Чёрное — цвет, не совпадающий ни с одним направлением и ни с одним часом. Иными словами, его можно соотнести с любым направлением и любым часом. Белое существует за всеми цветами: оно вечно присутствует, но всегда остаётся невидимым — в некотором смысле метафизический цвет. Чёрное же — его противоположность, велящая цвету вернуться…
Рука Гиннесса коснулась чего-то. Из песка торчала птичья тушка. Единственной рукой он лихорадочно стал разгребать песок вокруг неё. Мягкая, с холодной плотью и тусклыми белыми глазами, птица так и не смогла пустить корни в песчаной земле. На крыльях мелким почерком было выведено послание, но Гиннесс не мог его прочесть.
Гиннесс перестал рыться в песке.
— А-а, так это труп письма… — пробормотал он в оцепенении. Слова вырывались неестественно, будто совершенно не считаясь с его внутренним голосом, который кричал, что понятия не имеет, что они означают. — Для меня это слишком. Слишком много, чтобы постичь и вместить. Не этой рукой…
Внезапно глаза птицы вспыхнули синим, и она угрюмо устремила их на Гиннесса. Расправив огромные крылья, покрытые бледным серебром и золотом, птица взмыла в тёмное небо.
Гиннесс хотел крикнуть ей, чтобы подождала, но из песка одна за другой начали выбираться всё новые громадные птицы. Расправляя крылья, они осыпали землю золотым и серебряным песком, взлетали прочь и смотрели на Гиннесса невинными глазами. Он отбивался от них единственной рукой, тщетно пытаясь ухватить хоть одну.
Снова раздался тот голос, который вовсе не походил на голос.
Чёрное — цвет, образующий безмолвие, которое знаменует конец и начало там, где завершаются все повторения. Лишь король знает его ритуал и способен различить чёрное направление, чёрный час…
— Почему я? Почему именно я?! — закричал Гиннесс, и тут его правая рука вдруг что-то схватила.
Чёрное — слепое пятно Бога…
— Я…
Ладонь ощутила тепло птичьей головы. Он невольно сжал пальцы, и в тот же миг она с громким хрустом переломилась у него в руке.
Ты должен найти Ключ. Прежде чем Бог вознамерится уничтожить его, ибо Ключ — Его слепое пятно…
— Ты хочешь сказать, что мне теперь жить, не имея опоры ни в чём, кроме этого знания…?!
Голова птицы безвольно обмякла, а её глаза из синих стали цвета, который Гиннесс не мог осмыслить.
Тот, кому быть королём.
— Нет…!
Крылья птицы вдруг расцвели, словно их охватило пламя. Бесчисленные знаки знания, из которых состояла эта бездна, обвились вокруг Гиннесса, будто и правда горели; сама их фактура стала огнём, и вместе с ними Гиннесс ощутил, как к нему что-то приближается.
— Почему…?
Ритуал Короля.
— Почему я… король Рохайд?!
Ему казалось, будто собственный крик отдаётся у него в ушах, хотя на самом деле он не произнёс ни слова. Голову наполняла тупая пульсация. Гиннесс огляделся затуманенным, сонным взглядом.
— А?..
Он потрогал одежду, в которую кто-то успел его переодеть, и увидел на столе аккуратно сложенную форму цвета камелии из травоткани. Незнакомая кровать и незнакомая комната на миг сбили его с толку, но затем он понял, где находится.
— Хм? Камера? — без особого интереса произнёс он, похлопав себя по колену.
Гиннесс потянулся и нахмурился, удивлённый тем, что комната совсем не похожа на тюремную камеру. Потом что-то вспомнил и посмотрел в окно. Раздался чистый звон, словно отвечая на его взгляд. Не сводя глаз с двери, Гиннесс протянул руку.
— А-а, понятно. Вот почему на камеру не похоже.
Увидев фиолетовую ткань, закрывавшую глазок, он всё понял. Рука поймала брошенный через окно предмет, и от прикосновения его охватило дежавю. Сон? Ему смутно припоминалось, будто после долгой борьбы он сумел за что-то ухватиться, но за что именно — не знал.
Вместо этого он сосредоточился на том, что было перед глазами. Маленький водяной кристалл. Хотя он имел форму шарика, на деле это был наушник, оплетённый прядями длинных волос и заброшенный в его комнату в тюремной башне из какой-то другой камеры. Волосы были мокрыми и хранили следы барьерного заклинания, позволявшего свободно управлять водой.
Гиннесс вставил кристальный шарик в правое ухо — вместе с волосами. Он стиснул зубы, и вибрация от зубов и челюсти передалась кристаллу.
— Ну и звук… — внезапно заговорил кристалл у него в ухе. Это был голос Бенета. Гиннесс улыбнулся.
— Эй. Похоже, всё прошло почти по плану.
— Именно. Боже… Ты только сейчас проснулся?
— Ага. И долго я был в отключке? Суставы ломит, есть хочу зверски. Поминальные жрицы хоть готовят вкусно?
— …Ты так быстро всё схватываешь, что даже бесит. Значит, объяснять ничего не надо?
Гиннесс усмехнулся и снова стиснул зубы в ответ на раздражённый голос Бенета.
— Прекрати. У меня от этого мурашки по коже.
— Послания ушли по расписанию?
— Почти. Но собирать солистов прямо сейчас опасно.
— В крайнем случае свяжусь с группой Мист и попрошу помочь. Выберемся из этого города — и можно считать, что мы в безопасности.
— Иногда я не могу понять, ты безрассудный или до смешного расчётливый… — вздохнул Бенет.
И тут Гиннесс вспомнил.
— Что такое?
— Нет, ничего… — Его рука сама потянулась к шраму на обрубке левой руки. — Просто мне приснился очень странный сон…
Но пальцы наткнулись на что-то. Глаза Гиннесса расширились, и он медленно отнял руку. Ощущение было такое, будто сзади к тебе бесшумно подкрадывается нечто ужасное и необъяснимое. Гиннесс опустил взгляд на руку.
Там, медленно, вязко… под свисающим рукавом что-то двигалось, ползло от кончика локтя и понемногу вытягивалось в определённом направлении.
У Гиннесса вырвался жалобный звук, почти крик. Он широко раскрыл глаза, не в силах отвести взгляд от внезапного превращения под завязанным рукавом. Прямо на его испуганных глазах конец рукава начал заполняться. Что-то изнутри пыталось развязать узел.
Он увидел пальцы — свои собственные пальцы, сами по себе совершенно обычные. Вот только утраченные пальцы, раздвигавшие рукав, словно обладали собственной волей.
— Это…
Ладонь Гиннесса было не узнать. Её покрывали складки и морщины, отчего-то казавшиеся знакомыми, — и одна из них вдруг разошлась поперечной щелью. Ни боли, ни крови — лишь покалывание в локте.
Это напоминало распускающееся растение. Рана сама раскрылась, и из неё показалась белая сфера, которая внезапно повернулась. Гиннесс ощутил, как напряглось всё тело — до последнего волоска, до каждой клетки. Из центра его ладони на него вопросительно смотрел янтарный глаз.
— Что с тобой, Гиннесс? — Голос Бенета вернул его к реальности. Гиннесс вздрогнул и резко вскинул голову.
— Ничего… — Он снова посмотрел на левую руку: та опять исчезла, оставив лишь обрубок, а пустой рукав безвольно колыхался. Ни кисти, ни огромного глаза внутри неё больше не было. — Просто… странно.
— Что именно?
— Я знаю.
— Что…?
— Я знаю, что это было и почему появилось… Но я к этому ещё не готов. Хотя оно ждать не станет. Никогда.
— О чём ты вообще?
— Не знаю.
— …Гиннесс?
— Странно.
Гиннесс поднёс руку ко лбу и устало сжал переносицу. Потом прикрыл ладонью глаза, а когда открыл их снова, опять увидел в рукаве левую кисть. По спине пробежала дрожь, но он заставил себя терпеть. На этот раз у взявшейся из ниоткуда руки вместо глаза были губы. Они сложились в торжественную усмешку и заговорили с Гиннессом голосом, который не издавал ни звука. А затем…
— Значит, ты поселился в моей увечности… — В голосе Гиннесса смешались удивление, обида и укор. — И без моего разрешения, между прочим.
Левая рука что-то прошептала — не голосом, а образом, который возник прямо в сознании Гиннесса.
— Это… ужасно. Я… Я должен…?!
Его лицо исказили страх и гнев. Тело задрожало, но в конце концов он опустил плечи, пытаясь успокоиться.
— Знаю… Я не хочу становиться королём. Поэтому ты и выбрал меня. Да… Как чужака…
— Что…? — В ушах раздался растерянный голос Бенета. — С чего это ты вдруг скромничаешь? От тебя это даже мерзко звучит, Гиннесс.
Но в таком состоянии Гиннесс его не слышал.
— Нет… Теперь я иначе смотрю на своё заключение.
Губы на левой руке поджались, поправляя Гиннесса.
— Тюрьма — ещё одно слепое пятно Бога. В предустановленной гармонии она пытается применить насилие и запечатать месть — крепость, отчаянная попытка Бога, который не способен оправдать собственное существование убийством своих людей. Сейчас со мной обращаются как с тем, кто больше не существует в Парке. Во всяком случае, пока мы не проявим хоть какого-то осознания этого положения.
— Гиннесс, о чём ты вообще…?
Но тут губы на левой руке снова разомкнулись, словно выражая какую-то обеспокоенность.
— Я здесь, чтобы воспользоваться единственной силой, которую Бог не может запереть. Силой, позволяющей утвердить идеологическое существование… и именно плен даёт мне возможность проявить эту силу. В конце концов, идеология рождается из фантазии.
— Что…?
— Здесь моя идеология наконец близится к своему завершению. И естественным образом она распространится среди множества солистов и симфонистов, которые мне симпатизируют.
— Гиннесс…? Я же уже сказал, что послание разослали…
— Попробуй представить это так. Проще говоря, существование Бога стало для нас непосильной ношей. Всё потому, что мы попытались обладать Богом как чем-то реально существующим. Обладать Богом — значит смотреть на мир с Его точки зрения и действовать с Его позиции. Теперь нам нужно освободиться от ярма Божьего влияния на нашу жизнь. Вернуть Его к трансцендентному существованию, которое наблюдает за случайной, невидимой и абсолютной работой судьбы. Вот тогда нам и понадобится сила фантазии — чтобы относиться к Богу как к трансцендентному существу. Чтобы однажды мы смогли полностью отказаться от существования Бога!
— Не надо кричать, Гиннесс, я тебя слышу. С тобой там кто-то есть?
— Такая идеология не подобает правителю. Но кто-то должен стать противовесом королю и спеть эту песню. Мы нашли Бога в скрежете механических шестерён. По всей вероятности, сама эта идеология под названием «Бог» — величайшее заклинание, дошедшее до нас из легендарной эпохи Святой Звезды. Но как личностные существования мы были слишком неразвиты, чтобы должным образом воспользоваться этим заклинанием, и потому вынуждены были запечатать магию под названием «Бог» в устройстве часов. Как правитель Темы Парка, Бог оказался заточён в проклятиях Рефрена и Вариации. И Бог, и люди утратили сам факт собственной изначальности и разучились встречаться со случайностью. Средство и способ закрепились, и… А-а-а, да, вот нужное слово… Лунное дело было запечатано, хотя именно оно — источник мира, в котором мы живём. Первый Ключ, через который начался наш мир…
— Гиннесс, ты меня слышишь?!
— Да, слышу.
— …С тобой там кто-то есть? Гафф?
— Нет, Бенет. Здесь никого, кроме меня. А если кто и есть, то лишь остаток живого, задержавшийся в виде Водительства. Сейчас я ухватил осколок того великого существования… И это вынуждает меня принять ещё более мучительное решение.
— Эй, ты о чём…?
— Всё было сделано ради того, чтобы загнать самого себя в заключение… Или, быть может, чтобы, став изгнанником, вырваться из порядка… Да, как в тот миг, когда один King Minor, пройдя через долгие мучительные поиски своей идеологии, сумел сыграть Ключ Пути…
— Эй, и как мне отсюда выбираться, если ты совсем свихнулся? Возьми себя в руки, Гиннесс.
— Со мной всё нормально. Всё в основном движется так, как я и предсказывал… Нет, возможно, всё это следует твоей идеологии. Я уже не могу отличить одно от другого.
Левая рука торжественно улыбнулась, словно говоря: «Этого достаточно».
— Да. Именно. Я более-менее могу предсказать и действия того человека. И когда он сделает свой ход, для нас тоже наступит шанс…
— О чём ты говоришь? Какого ещё человека?!
— Если всё и дальше пойдёт так, до этого непременно дойдёт. Доказательство — голос стих с тех пор, как тот человек появился в замке. Голос другого, презренного изгнанника. Теперь нам следует довериться самому факту его существования — довериться, возлагая на него большие надежды.
Бенет вынул из одного уха осколок водяного кристалла.
— Единственное, чему я доверяю и на что возлагаю большие надежды, — что ты как можно скорее вернёшь себе рассудок, Гиннесс, — обречённо прошептал он кристаллу. — Если план изменится, я тебе сообщу. А до тех пор дам ушам отдохнуть.
Он вздохнул и отбросил кристалл. Тот, болтаясь на шнурке из нескольких прядей его собственных волос, звякнул прямо под глазком.
Бенет закрыл глаза и свёл изящные брови, а его похожие на плавники уши подрагивали, вслушиваясь изо всех сил. Он понял: при всём своём остром слухе, способном уловить любой звук, он не слышал того, что слышали все остальные, — голосов. Это стало очевидно, когда они стихли и наступила тишина.
— Голоса Марша Скудости исчезли…? — Его уши прижались к голове, и он содрогнулся. — Клянусь, Гиннесс, ты, Фаззи Нейвел… Чего ты добиваешься, запугивая меня?
Ничуть не изменившись в лице, он пожал плечами и лениво растянулся на кровати. В нынешнем положении его трудно было назвать хорошо одетым, но сама поза — ноги скрещены, руки под головой — была воплощением невозмутимости. Безжизненные глаза едва проглядывали из-под век; одним ухом он прижался к руке, а другую руку сунул в карман.
— Белль… — прошептал Бенет, доставая второй заранее приготовленный шарик-наушник из водяного кристалла. — Ты… этого не примешь. Я знаю, ты выберешься оттуда, не полагаясь ни на чью помощь… Жертва моего другого «я» сделала тебя сильнее. И одинокее…
Скорбь на лице Бенета сменилась торжественной серьёзностью. Не взглянув больше на кристалл, он уронил его на пол. Тот со звоном разбился; маленький барьер, удерживавший воду, лопнул, и прозрачная вода брызнула на сухой пол.
— Вот и всё. Здесь наши пути расходятся…
Он напряжённо вслушался, подняв уши. Вина проступила на его лице, но он тут же подавил её, и она исчезла с лица.
— А теперь, с вашего позволения…
Он раскрыл оба уха.
Бенет уже знал, что происходит с Белль. Он знал, что Адонис приходил к ней в камеру, что-то ей передал и ушёл. А сейчас Белль, сдерживая рыдания, держала полученное и наносила его на Рундинг.
Он услышал громкий хруст! — что-то разбилось. Услышал, как Белль постучала по бутылке, а потом начала рассыпать содержащийся в ней пепел по повреждённому мечу. Несколько раз Белль останавливалась, словно передумывая, но в конце концов всё же решила распределить пепел согласно полученной схеме.
Потом Бенет услышал треск.
— Идиот… — Сдавленный голос Белль пронзил Бенета до самого сердца. — А что мне ещё делать? Какой у меня выбор? — Слёзы падали на руку, сжимавшую бутылку. — Это может тебя спасти. Ты умираешь. Если я ничего не сделаю, ты умрёшь!
Ещё один треск.
— Не бойся. Я не стану такой, как Кир. Пока ты жив, я… я тоже буду в порядке. Так что давай… Давай сделаем это вместе, хорошо…?
Изогнутый клинок меча по-прежнему светился, но смотреть на его изувеченное состояние было больно. До самого конца он отбрасывал в стороны светящиеся крупицы пепла — так он сопротивлялся.
— Чёрт тебя дери, Рундинг!! — раздражённо повысила голос Белль, и меч ответил свирепым воем.
ЭЭЭРРРЭЭЭ…!
Гордая воля меча заставила комнату задрожать; вибрация дошла даже до комнаты Бенета на другом уровне тюрьмы.
— Ужас какой…
Бенет сел, насторожив уши, и обхватил себя за плечи. От силы этих чувств по коже бежали мурашки. Воля меча ощущалась почти физически. Напрягшись и насторожившись, Бенет вновь сосредоточился на камере Белль.
На этот раз он услышал безмолвный крик. Белль резко взмахнула рукой, и мгновение спустя бутылка с силой разбилась о клинок. Послышался звон лопнувшего стекла и едва различимый шорох разлетающегося пепла.
EREHWON
Как только пепел накрыл заклинание, всё — даже стекло и сам пепел — разметало с рёвом бушующего пламени, заглушившим все прочие звуки. Будто прогремел взрыв. Меч высвободил невероятную мощь резонанса, хотя Белль даже не держала его в руках, и всё же её тело осталось совершенно невредимым. До самого конца он защищал Белль.
Белль опустила руки, которыми прикрывалась, и бессильно свесила их вдоль тела. Медленно подошла к мечу и опустилась рядом на колени. Пепел и стекло превратились в мелкую пыль, вдавленную в пол чудовищным давлением меча. Пальцы Белль бессильно поскребли по полу. Разорванная в клочья схема теперь тоже прилипла к полу. Белль устало смотрела на меч.
— Даруй мне моё законное положение… — Твёрдый голос ясно выражал волю меча. — Отдай его мне. Моё законное место внутри тебя…
Точно так же, как когда-то прежде, при их первой встрече.
— Durchbohren — пронзи мир насквозь!
Это была несомненная воля стали — такая же, как в тот раз, когда эта мысль впервые была выражена Белль. Живой металл, принявший форму меча, излагал свои мысли и представления со всей страстью любовного признания.
— Идиот…
Как бы тяжело ни был повреждён клинок, он всё ещё сиял серебром и выл, зовя Белль. Водительство шептало прямо в сознании Белль, но Бенет этого слышать не мог.
— Так что же мне делать?!
Бенету, убитому горем, оставалось лишь слушать, как Белль обнимает меч и горько плачет. С изящных губ сорвался вздох, в котором смешались облегчение и скорбь, а затем они сложились в улыбку.
— Рядом с твоим клинком моё присутствие даже не ощущается… Как же мне хотелось быть твоим мечом, Белль.
Фраза была настолько претенциозной, что Гиннесс наверняка расхохотался бы, окажись он рядом и услышь её. Бенет молча закрыл уши.