О том, что Луна — мир обитаемый
На следующий день после ужина мы снова сошлись в том же месте парка. Ночь была ещё прекраснее, чем накануне, если это возможно; Луна была в полной своей красе и разливала столь яркий свет, что почти затмевала все звёзды. Маркиза смотрела на неё некоторое время с таким вниманием, какого я у неё ещё не замечал.
— Ну что, сударыня, — сказал я, приближаясь, — размышляли вы о том, что я говорил вам вчера?
— Да, — ответила она; — я размышляла, что верчусь вместе с Землёй, и меня охватило некое головокружение. Я проснулась с испугом, думая, что замок вот-вот упадёт. Но теперь, когда я совсем проснулась, я хочу узнать от вас, обитаема ли Луна. Вы почти обещали мне это вчера, и я рассчитываю, что вы сдержите слово.
— Я сдержу слово, сударыня, — ответил я; — но позвольте мне предупредить вас, что вы вступаете в предмет, который всегда пугал людей. Нет ничего более способного пробудить предрассудок, чем разговор об обитателях Луны. Сперва воображают, что нужно поместить туда людей, подобных нам, и тотчас же возникают все богословские трудности. Я же не помещаю туда людей; я помещаю туда обитателей, если угодно, но обитателей, которые вовсе не люди.
— Это очень странно, — сказала она. — И как же выглядят эти обитатели, которые не люди?
— Я их не видел, — ответил я; — поэтому я не могу сказать вам о них ничего определённого. Но я могу сказать вам, по какой причине я предполагаю, что они существуют, и по какой другой причине я предполагаю, что они не люди. Для философа довольно и предположений.
— Я удовольствуюсь предположениями, — сказала она, — лишь бы они были забавны.
— Начнём же с того, что посмотрим на Луну, — сказал я. — Видите ли вы на ней что-нибудь похожее на то, что мы видим на Земле?
— Я вижу, — сказала она, — пятна, тени, неровности. Мне кажется, я различаю там равнины, горы, долины. Я даже слышала, что там видны своего рода моря.
— Вы правы, — подхватил я. — У Луны есть свои горы и долины, свои равнины и моря, если называть морями эти большие тёмные пятна, которые слабее отражают свет. У неё есть свои дни и ночи, свои долгие ночи в пятнадцать наших дней и свои долгие дни в пятнадцать наших дней. У неё есть даже времена года, хотя и менее разнообразные, чем наши. Наконец, у неё есть всё, что может сделать её обитаемой.
— Но, — прервала она, — если у Луны есть всё это, почему бы ей не иметь и обитателей?
— Это я и сам себе говорю, — ответил я. — Природа ничего не делает впустую. Если она дала Луне горы, равнины, моря, атмосферу, то, видимо, для того, чтобы она была обитаема. Астрономы наблюдали некоторые испарения, поднимающиеся вокруг Луны, которые показывают, что там есть нечто вроде наших облаков. А облака предполагают воду, а вода предполагает нечто, что её приводит в движение, и это нечто может быть только обитателями или по крайней мере каким-либо началом жизни.
— Это хорошо рассуждено, — сказала маркиза. — Но если Луна обитаема, почему её обитатели не подают нам знаков? Ведь мы, кажется, так близки к ним.
— Мы не так близки, как вы думаете, — ответил я. — Расстояние от Земли до Луны составляет около шестидесяти земных радиусов, что составляет более двухсот тысяч льё. К тому же у них, быть может, есть свои занятия, и они не думают о нас. Может быть, они даже не знают, что мы существуем, так же как мы не знаем, существуют ли они. А если бы и знали, что могут они нам дать понять? Самые яркие сигналы затерялись бы в столь обширном пространстве.
— Но, — возразила она, — если Луна — обитаемый мир, у неё должно быть своё небо, свои звёзды, своё солнце.
— Непременно, — ответил я. — Луна видит нашу Землю так же, как мы видим Луну. Наша Земля служит ей Луной, и притом Луной куда большей, чем её собственная, ибо Земля в тринадцать раз больше Луны. Она видит наш глобус то полным, то убывающим, то новым, смотря по тому, как он освещён Солнцем. У неё бывают свои фазы, как у нас. И, быть может, её обитатели, глядя на нашу Землю, говорят между собой: «Вот это великое светило, которое нас освещает; обитаемо ли оно?» — совсем как мы спрашиваем себя относительно их Луны.
— Это очень забавно, — сказала она, смеясь. — Я представляю себе, что обитатели Луны — философы, которые спорят о нас, как мы спорим о них. У них есть свои Коперники и Декарты, которые говорят им, что их Луна, то есть наша Земля, вращается вокруг чего-то, а они и не знают, вокруг чего.
— Это вполне возможно, — ответил я. — И даже держу пари, что их философы более затруднены, чем наши. Ибо наша Земля в тринадцать раз больше их Луны; следовательно, она должна казаться им в тринадцать раз более значительной. Им будет очень трудно отделаться от предрассудка, заставляющего их верить, что эта большая Земля есть центр вселенной и что она неподвижна.
— Но, — сказала она, — если обитатели Луны не люди, то что же они?
— Не знаю, — ответил я. — Но могу сказать вам, что они не люди. Ибо Природа щедра на свои творения и любит разнообразие. Зачем бы ей делать обитателей Луны похожими на нас? На Земле и так довольно разнообразия: люди бывают белые, чёрные, смуглые, оливкового цвета; они бывают большие, маленькие, толстые, худые; у них есть нравы, обычаи, языки — всё разное. Зачем Природе, которая любит разнообразить свои творения на одном и том же глобусе, стеснять себя, чтобы производить на разных глобусах только одни и те же виды? Это было бы совершенно против её экономии. Не думайте даже, чтобы она ограничилась созданием людей только на Земле; быть может, на Луне, на других планетах есть существа, ничем на нас не похожие, обладающие иными чувствами, иными способностями и устроенные сообразно с природой своего мира. Природа слишком разнообразна, чтобы повторяться.
— Я вижу, — сказала она, — что вы хотите заставить меня любоваться вашей Луной. Но я хочу знать ещё одну вещь. Почему Луна всегда обращена к нам одной и той же стороной? Почему мы никогда не видим другой её стороны?
— Это потому, — ответил я, — что Луна вращается вокруг себя в то же самое время, что и вокруг Земли. Таким образом, она всегда обращена к нам одной и той же стороной. Это своего рода кокетство с её стороны; она показывает нам только свою лучшую сторону.
— Вы шутите, — сказала она. — Но это точно?
— Точнее не бывает, — ответил я. — Движение Луны таково, что она совершает свой оборот вокруг Земли в двадцать семь дней и восемь часов и вращается вокруг себя в двадцать семь дней и восемь часов. Итак, та же самая сторона всегда обращена к нам. Если бы она двигалась быстрее или медленнее, мы видели бы то одну, то другую сторону.
— А что может быть на другой стороне? — спросила она.
— Не знаю, — ответил я. — Быть может, вещи гораздо более прекрасные, чем те, что мы видим. Быть может, обитатели гораздо более разумные, чем эти. Быть может, мир, совсем отличный от нашего. Мы никогда этого не узнаем, разве только кто-нибудь отправится туда посмотреть.
— Отправиться туда! — воскликнула она. — Это было бы очень смело. Но мне кажется, это было бы прекрасное путешествие.
— Прекрасное путешествие, — ответил я, — и путешествие, которое не скоро совершится. Слишком далеко, и у нас нет туда дорог.
— Вы меня смешите, — сказала она. — Но скажите мне: если обитатели Луны разумны, есть ли у них своя философия?
— Без сомнения, — ответил я. — У них есть своя философия, и, быть может, они даже насмехаются над нашей. Они смотрят на нашу Землю и говорят: «Вот эта маленькая планета, которая вертится там; обитаема ли она? Каковы её обитатели?» И они делают о нас предположения столь же ложные, как и наши о них.
— Это очень забавно воображать, — сказала она. — Я представляю себе, что их философы — великие люди, которые верят, что всё создано для их Луны, а наша Земля — лишь маленькое светило, служащее для их освещения.
— Вы угадали, — ответил я. — Именно так. И это должно делать нас скромными. Мы верим, что всё создано для нас, а мы, быть может, лишь нечто побочное во вселенной.
— Вот мысль унизительная, — сказала она.
— Унизительная, — ответил я, — но в то же время возвышающая. Ибо если мы не центр вселенной, то мы, по крайней мере, существа, которые могут её познавать. Мы можем возвышаться мыслью до этих далёких миров и делаться как бы присутствующими при всём, что создал Бог.
— Это правда, — сказала она. — Приятно думать обо всём этом. Но уже поздно; Луна уже высоко на небе. Надо нам удалиться.
— Как вам угодно, сударыня. Но позвольте мне сказать вам ещё одну вещь, прежде чем мы расстанемся.
— Говорите, — сказала она.
— А именно, — подхватил я, — вы не должны бояться возражений, которые могут сделать против обитателей Луны. Вам скажут, что Священное Писание не упоминает об этих обитателях; что они не могут быть из рода Адамова; что они не были искуплены. На это я отвечаю, что я не помещаю туда людей, а обитателей, которые не люди. Писание говорило только о нашем мире; оно ничего не сообщило нам о других. То, что происходит на Луне, касается Луны, а не нас. Бог волен создавать миры и обитателей, как Ему угодно, не извещая нас об этом.
— Вы правы, — сказала она. — Не следует смешивать религию с этими философскими любопытствами.
— Это самое важное, — ответил я. — Религия учит нас тому, во что нужно верить для нашего спасения; философия учит нас тому, что можно воображать для нашего удовольствия. Не следует смешивать эти две вещи.
— Я это запомню, — сказала она. — Прощайте, сударь. Завтра вы расскажете мне о других планетах, если будет угодно.
— Завтра, — ответил я, — мы поговорим о Венере, Меркурии, Марсе, Юпитере, Сатурне. Вы увидите, что Природа не устала создавать миры.
— Мне любопытно их увидеть, — сказала она. — Прощайте.
— Прощайте, сударыня. Помните, что Луна — обитаемый мир и что её обитатели нисколько на нас не похожи.
Конец Второго вечера.