О том, как следует излагать философию, и заключение бесед
В шестой вечер небо было великолепно. Звёзды сияли во всём своём блеске, и Луна, ещё не взошедшая, не лишала нас их света. Маркиза и я сели в последний раз в парке, и она начала со вздоха.
— Возможно ли, — сказала она, — что наши беседы уже кончились? Мне кажется, мы только начинаем философствовать. Вы показали мне столько вещей, вы открыли мне новый мир, и вы покидаете меня, когда я начинала входить во вкус.
— Нужно же когда-нибудь кончить, сударыня, — ответил я. — Мы обошли всю вселенную. Мы увидели, что Земля — планета, вращающаяся вокруг Солнца; что Луна — обитаемый мир; что другие планеты — столько же миров, населённых обитателями, сообразными со своим местопребыванием; что неподвижные звёзды — солнца, имеющие свои планеты; что кометы — светила, имеющие свой правильный путь; что вселенная бесконечна или, по крайней мере, столь велика, что нам таковой кажется. Что же остаётся сказать?
— Остаётся, — возразила она, — узнать, что мы должны думать обо всём этом. Ибо, наконец, если Земля — лишь точка во вселенной, если наше Солнце — лишь звезда среди бесчисленного множества других, если все эти миры обитаемы, то что же мы такое? И что стаётся с нашими притязаниями быть венцом творения?
— Мы — существа разумные, способные познавать Бога и восхищаться Им, — ответил я. — Величие наше не в обширности занимаемого нами места, но в благородстве нашего ума. Человек, который мыслит, больше всей вселенной, потому что он её постигает.
— Это правда, — сказала она. — Но мне кажется, что эта мысль должна была бы нас унижать.
— Напротив, — ответил я. — Она должна нас возвышать. Видя величие вселенной, мы видим величие Того, Кто её создал. А видя, что мы можем её познать, мы видим превосходство нашей природы. Мы — ничто телом, но мы — всё духом.
— Вот прекрасная мораль, — сказала она. — Но я хотела бы знать ещё одну вещь. Как удалось вам заставить меня понять вещи, столь далёкие от общего обихода? Я никогда не изучала философии, и, однако, мне кажется, я поняла всё, что вы мне сказали.
— Это потому, — ответил я, — что эти вещи сами по себе не трудны. Они кажутся трудными только потому, что их плохо излагают. Большинство людей не лишено ума; им недостаёт только внимания или способа предложить им вещи, который побудил бы их это внимание приложить. Я старался представить вам философию в приятном виде, снять с неё те варварские термины, которые пугают, сделать её доступной через сравнения и образы. Вот и весь мой секрет.
— Это хороший секрет, — сказала она. — И я удивляюсь, что философы не нашли его раньше.
— Они его нашли, — ответил я, — но не всегда им пользовались. Одни полагали, что философия должна быть серьёзна и строга и что она теряет своё достоинство, когда становится приятной. Другие боялись, что, слишком её украшая, сделают её менее основательной. Я же думал, что истина ничего не теряет от хорошего изложения; что она, напротив, приобретает сторонников, когда бывает любезна; и что украшения, лишь бы они её не искажали, только помогают ей быть лучше принятой.
— Вы правы, — сказала она. — Философия, которой вы меня научили, не имеет в себе ничего отталкивающего. Она ясна, она приятна, она возвышает душу, не утомляя её.
— Это именно то, чего я желал, сударыня, — ответил я. — Я хотел изложить философию так, чтобы она не была философична; я привёл её к такой точке, где она не была бы ни слишком суха для светских людей, ни слишком игрива для учёных. Я старался удержаться на трудной середине, и надеюсь, что те, кто будет читать эту книгу, не откажут мне, по крайней мере, в намерении.
— Но, — возразила она, — не боитесь ли вы, что вас упрекнут в неуважении к философии за то, что вы обходитесь с ней так фамильярно?
— Нет, — ответил я. — Философия не ревнива; она не пренебрегает тем, чтобы быть любезной. Она знает, что не строгость делает её достойной уважения, а истина. И лишь бы говорили истину, она позволяет говорить её как угодно.
— Я хотела бы, — сказала она, — чтобы все философы были вашего мнения. Не было бы столько книг тёмных и скучных, которые отталкивают светских людей и не удовлетворяют даже учёных.
— Их слишком много, в самом деле, — ответил я. — Но это потому, что легче спрятаться в темноте, чем быть понятым в ясности. Нужен талант, чтобы быть ясным; чтобы быть тёмным, таланта не нужно.
— Это хорошо сказано, — возразила она. — Но скажите мне, сударь, раз мы подошли к концу наших бесед, какой плод вы желали бы из них извлечь?
— Плод, которого я желаю, — ответил я, — это чтобы люди полюбили философию и привыкли смотреть на вселенную более благородным и более возвышенным образом. Не малая выгода — знать, что Земля лишь планета, что Луна — мир, что звёзды — солнца, что вселенная бесконечна. Эти мысли расширяют ум и отвлекают его от мелких интересов, которые обычно его занимают.
— Я это испытываю на себе, — сказала она. — С тех пор как я начала философствовать, мне кажется, я вижу вещи другими глазами. Я уже не привязываюсь так сильно к тому, что меня окружает; я чувствую себя перенесённой в те далёкие миры и нахожу там удовольствие, которого не могу выразить.
— В этом, сударыня, истинная прелесть философии, — ответил я. — Она даёт нам новый мир, мир, который мы можем мысленно обходить, никогда не утомляясь. Она возвышает нас над человеческими бедствиями и даёт нам созерцать удивительный порядок Природы.
— Но, — возразила она, — не отвлекает ли эта философия от обязанностей жизни?
— Нет, — ответил я. — Напротив, она их освещает. Тот, кто знает величие вселенной, лучше знает ничтожество вещей, которыми увлекаются. Он более умерен в своих желаниях, более спокоен в своих делах, более покорен в своих утратах. Философия не отнимает естественных чувств; она их упорядочивает.
— Вот прекрасный урок, — сказала она. — Постараюсь его запомнить.
— Я оставляю вас, сударыня, — ответил я, — вашей собственной мудрости. У вас слишком хороший ум, чтобы нуждаться в советах.
— Вы мне льстите, — сказала она. — Но уже поздно; Луна восходит, и мне нужно удалиться.
— Позвольте мне, сударыня, прежде чем мы расстанемся, задать вам последний вопрос.
— Задавайте, — сказала она.
— Не находите ли вы, — подхватил я, — что у философии было бы гораздо больше сторонников, если бы её всегда излагали так, как мы это делали? Если бы её делали приятной, не делая менее основательной? Если бы её делали доступной для всех, не обезображивая?
— Думаю, что да, — ответила она. — Но, быть может, не всякий способен излагать её так. Нужен некоторый талант, некоторое искусство, которое дано не всякому.
— Это правда, — ответил я. — Но достичь этого не невозможно. Я попытался это сделать; другие сделают лучше после меня. И если я не достиг успеха, я, по крайней мере, указал путь.
— Вы достигли успеха, — сказала она, — по крайней мере, в отношении меня. Я обязана вам вкусом к философии и благодарю вас за это.
— Это я, сударыня, благодарю вас, — ответил я. — Без вас эти беседы никогда бы не состоялись. Это ваше любопытство, ваша живость ума побудили меня сказать вам то, что я, быть может, никогда не сказал бы никому.
— Вы делаете мне честь, — сказала она. — Но нужно кончать. Прощайте, сударь.
— Прощайте, сударыня, — ответил я. — Помните, что Земля вращается, что Луна — мир, что планеты обитаемы, что звёзды — солнца, что кометы — светила и что вселенная бесконечна.
— Я это запомню, — сказала она. — И когда я буду смотреть на небо, я буду думать обо всём, чему вы меня научили.
— Только этого я и желаю, — ответил я. — Прощайте, сударыня.
— Прощайте, сударь.
Она удалилась, и я смотрел, как она идёт по аллее, освещённая лучами Луны, которая начинала появляться. Я остался на некоторое время один, созерцая это небо, на которое мы столько раз смотрели вместе, и чувствовал в себе смесь сладости и печали. Беседы наши кончились; но мысли, которые они оставили в моём уме, никогда не кончатся.