О неподвижных звёздах и о бесконечности вселенной
В четвёртый вечер небо было совершенно ясное. Звёзды сияли во всём своём блеске, а Луна ещё не взошла. Маркиза и я сели на том же месте, и она начала с того, что долго смотрела на небесный свод, ничего не говоря. Я уважал её молчание и ждал, когда она захочет говорить.
— Я не могу налюбоваться, — сказала она мне наконец, — созерцая все эти звёзды. Их бесчисленное множество, и чем больше я смотрю, тем больше, кажется, появляется новых. Вчера вы сказали мне, что они — солнца. Это кажется мне столь великим, столь необъятным, что я с трудом могу это постичь.
— Правда, сударыня, — ответил я, — мысль эта необъятна. Но она и очень правдоподобна. Неподвижные звёзды имеют собственный свет, как наше Солнце. Они не блестят отражённым светом, как планеты. Следовательно, они сами суть солнца. Наше Солнце — лишь одна звезда среди стольких других. Оно кажется нам больше и ярче прочих только потому, что оно ближе.
— Солнца! — воскликнула она. — Вы хотите сказать, что каждая звезда — это солнце, подобное нашему, со своими планетами и обитателями?
— Именно, — ответил я. — Зачем бы Солнцу одному иметь планеты и обитателей? Разве Природа так скупа, что создала это невероятное множество звёзд только для того, чтобы слабо освещать нас по ночам? Это был бы плохо понятый расход. Нет, нет, каждая звезда — солнце, и у каждого солнца есть свои планеты, которые вокруг него вращаются, и у этих планет есть свои обитатели.
— Но, — прервала она, — как вы можете знать, что у этих звёзд есть планеты? Их не видно.
— Их не видно, — ответил я, — потому что они слишком далеки. Планета блестит только светом, получаемым от своего солнца; следовательно, она гораздо менее светла, чем это солнце. Когда солнце находится на необъятном расстоянии, планета, которая находится рядом с ним, не может быть замечена. Это всё равно что если бы вы поставили факел в ста льё от себя, вы бы видели факел, но не увидели бы маленькую свечку, которая была бы рядом.
— Это возможно, — сказала она. — Но то, что вы говорите, кажется мне столь огромным, что я с трудом верю.
— Это оттого, что вы ещё не привыкли к этим мыслям, — ответил я. — Привыкните к ним, и скоро они покажутся вам естественными. Подумайте, что вселенная — творение Божие. Могущество Его бесконечно; Его творения должны носить на себе печать этой бесконечности. Если бы Он создал только этот маленький мир, который мы видим, это было бы творение весьма ограниченное. Но Он создал миллионы солнц, и вокруг каждого солнца заставил вращаться планеты, и населил эти планеты обитателями. Вот что достойно Его.
— Вот мысль очень возвышенная, — сказала маркиза. — Но как же древние могли так ошибаться? Они думали, что звёзды — лишь светящиеся точки, прикреплённые к небесному своду.
— Потому что у них не было зрительных труб, — ответил я. — Они видели звёзды как точки и не могли судить ни об их величине, ни об их расстоянии. Они верили, что небо есть твёрдый свод и что звёзды прикреплены к нему, как гвозди. Это было грубое воображение, но оно соответствовало их знаниям. С тех пор как у нас есть зрительные трубы, мы увидели, что звёзды — необъятные тела и что число их бесконечно.
— Бесконечно! — воскликнула она. — Как вы можете говорить, что оно бесконечно?
— Я это говорю, — ответил я, — потому что чем совершеннее наши зрительные трубы, тем больше новых звёзд мы открываем. Они есть во всех частях неба; они есть и в тех местах, которые казались нам пустыми. Кажется, Природа с удовольствием рассеяла их по всему пространству, так что нет места, где бы их не было. Поэтому мы склоняемся к мысли, что их бесконечное множество и что если бы у нас были ещё более совершенные трубы, мы всегда видели бы новые.
— Это очень удивительно, — сказала она. — Но если вселенная бесконечна, то где же её центр?
— У вселенной нет центра, — ответил я. — Или, вернее, всякая точка может быть рассматриваема как центр. Вселенная есть нечто вроде круга, у которого центр везде, а окружности нет нигде. Это выражение, которым философы обозначают эту бесконечность.
— Я не совсем понимаю, — сказала она.
— Я объяснюсь, — ответил я. — Если вы находитесь среди обширной равнины и смотрите вокруг, вы кажетесь себе центром всего, что видите. Так же и в любой точке вселенной, где бы мы ни находились, мы кажемся себе её центром. Обитатель Юпитера тоже считал бы себя центром вселенной, и он имел бы на это столько же оснований, сколько и мы. Итак, нет неподвижного центра; всё есть центр, или ничто не есть центр.
— Это очень тонко, — сказала она. — Но я думаю, что начинаю к этому привыкать.
— Только этого я и прошу, — ответил я. — Нужно только привыкнуть к этим мыслям, и они становятся привычными.
— Поговорим теперь о звёздах, — возразила она. — Если каждая звезда — солнце со своими планетами, то существует, значит, бесконечное множество систем, подобных нашей?
— Да, — ответил я. — Бесконечное множество систем, каждая со своим солнцем в центре и своими планетами, которые вокруг него вращаются. И у каждой планеты есть свои обитатели, которые смотрят на своё солнце, как мы смотрим на наше, и считают себя, быть может, центром вселенной.
— Это очень велико, — сказала она. — Но мне кажется, что это очень умаляет наш мир.
— Это его умаляет, — ответил я, — но зато возвышает наш дух. Ибо если наша Земля — только точка, наше Солнце — только звезда, наш мир — только одна система среди бесчисленного множества других, то, по крайней мере, мы существа, могущие познать это бесчисленное множество. Наше тело мало, но наша мысль объемлет вселенную.
— Вот утешение, — сказала она, улыбаясь.
— Великое утешение, — подхватил я. — И это именно то, что должно делать нас скромными, но не повергать в уныние. Мы — ничто во вселенной, но мы — всё через мысль.
— Но, — возразила она, — если звёзды так далеки, как же их свет доходит до нас?
— Потому что он чрезвычайно быстр, — ответил я. — Свет проходит около пятидесяти тысяч льё в секунду. Однако есть звёзды столь отдалённые, что их свет идёт до нас несколько лет. Есть даже такие, что идут несколько сотен лет. Итак, когда вы смотрите на звезду, вы видите её такой, какой она была сто лет назад, или двести, или, быть может, ещё больше.
— Несколько лет! — воскликнула она. — Это превосходит моё воображение. Стало быть, эти звёзды очень далеки.
— Так далеки, — ответил я, — что наш ум теряется, когда хочет измерить эти расстояния. Мы знаем только, что они необъятны и что свет употребляет чудовищные времена, чтобы их пройти.
— А эти звёзды, — сказала она, — все ли похожи на наше Солнце?
— Нет, — ответил я. — Есть звёзды разных величин, разных цветов. Одни белые, другие красноватые, третьи жёлтые, четвёртые голубоватые. Есть которые кажутся больше, другие меньше. Есть одиночные, есть двойные, есть скученные. Природа разнообразила свои творения в этой бесконечности, как разнообразила их в нашем маленьком мире.
— А планеты этих солнц, — спросила она, — обитаемы ли?
— Есть все основания полагать, что да, — ответил я. — Зачем этим солнцам освещать пустынные миры? Природа ничего не делает впустую. Всюду, где есть свет и тепло, есть существа, ими наслаждающиеся. Всюду, где есть планеты, есть обитатели, сообразные со своим местопребыванием.
— Это очень необъятно, — сказала она. — Я не могу удержаться от восхищения могуществом Бога.
— В этом, — ответил я, — истинный плод философии. Она возвышает нас над нами самими и даёт нам познать величие вселенной и благость Творца.
— Но, — возразила она, — если вселенная бесконечна и если существует бесконечное множество обитаемых миров, то чем становятся люди в этой необъятности? Они лишь атом.
— Они атом, — ответил я, — но атом мыслящий. Этого довольно для их величия. Скала больше человека, но она не мыслит. Человек, познающий вселенную, больше самой вселенной, потому что он её познаёт.
— Вы правы, — сказала она. — Лучше быть мыслящим атомом, чем большим телом, которое не мыслит.
— Вот истинная точка зрения, — подхватил я. — Не следует печалиться о нашем ничтожестве, раз у нас есть ум, достаточно великий, чтобы его познать.
— Но, — сказала она, — у меня остаётся ещё одно затруднение. Если звёзды — солнца, почему их не видно вращающимися? Наше Солнце вращается вокруг себя и вращается вокруг чего-то, как вы мне сказали.
— Неподвижные звёзды, быть может, тоже вращаются, — ответил я, — но движение их так медленно, или они так далеки, что мы не можем его заметить. Нужны века, чтобы наблюдать заметное изменение. Кто знает, не покажутся ли через тысячу лет звёзды изменившими своё положение? Древние не заметили движения нашей Земли, потому что оно было слишком медленно, чтобы быть ощутимым без долгих наблюдений. То же и со звёздами.
— Я вижу, — сказала она, — что у вас на всё есть ответ.
— Не на всё, — ответил я. — Но есть вещи, которые мы знаем, другие, которые мы предполагаем, третьи, которых мы не знаем. Философия учит нас различать эти три вещи.
— Уже поздно, — сказала маркиза. — Луна сейчас взойдёт, и мне нужно удалиться. Завтра вы расскажете мне о кометах, если хотите.
— Завтра, — ответил я, — мы поговорим о кометах. Вы увидите, что эти блуждающие светила, которые так пугали людей, тоже имеют своё место в порядке природы.
— Мне любопытно их узнать, — сказала она. — Прощайте, сударь.
— Прощайте, сударыня. Помните, что звёзды — солнца и что вселенная бесконечна.