В ночь накануне моего девятого дня рождения дедушка сколотил гроб и закопал меня на холмах заброшенных могил.
Таков был странный обычай нашей семьи.
С трех лет дедушка каждый год мастерил для меня по гробу: в первый год – ивовый, во второй – кипарисовый, в третий – сандаловый…
Дно гроба сначала выстилалось куриными костями, поверх которых рассыпался слой медных монет с квадратными отверстиями. Когда я ложился внутрь, дедушка накрывал меня желтым шелковым отрезом, сплошь исписанным заупокойными молитвами и наставлениями отринуть зло и творить добро.
Эти знаки, мелкие, как мушиные головки, отливали черно-фиолетовым цветом – дедушка выводил их собственной кровью.
В завершение гроб запечатывали и опускали на три фута под землю.
В первый год я пролежал под землей два часа, и когда дедушка выкопал меня, мое детское лицо уже посинело от нехватки воздуха.
Едва я пришел в себя, дедушка изрек странную фразу: ─ Если тебя когда-нибудь заживо похоронят, ты обязан во что бы то ни стало выжить!
После этого он начал обучать меня методу задержки дыхания, позволяющему дольше продержаться в замкнутом пространстве гроба.
Шел уже седьмой год. На сей раз использовался самый обычный каменный гроб, грубо тесаный, безо всяких излишеств.
На этот поднебесный срок меня зарыли аж на три дня, и лишь затем дедушка извлек меня наружу.
Раньше в такие дни дедушка непременно кашеварил, накрывая целый стол снеди, и мы вдвоем, дед да внук, радостно праздновали пропущенный день рождения.
Но на сей раз дедушка молча усадил меня в машину, и мы целый день колесили по городу, пока не явились в дом Цао – знатную и богатую семью.
Оказалось, еще когда дедушка подобрал меня младенцем, он заметил на моей спине странное синеватое родимое пятно. Точь-в-точь как татуировка, оно поразительно напоминало Чертог Владыки ада!
Дедушка говаривал, что мне досталась судьба Владыки ада – единственная на миллион, бесконечно благородная и столь же зловещая!
Разве под силу обычному человеку вынести подобный удел?
Дедушка нарек меня Линь Шоу и из последних сил пытался вырастить, но дотянул меня кое-как лишь до девяти лет, а дальше и сам оказался бессилен.
Чтобы спасти мне жизнь, ему пришлось пойти на сделку с семьей Цао.
Он согласился, наплевав на великие табу фэншуй, разрешить проблему Пещеры Заточения Дракона на земле Цао и спасти их род, но с одним условием: я должен быть связан красной нитью с одной из внучек семьи Цао – днем делить с ней одну комнату, а ночью спать в одном гробу.
И лишь после того, как они поженятся и разделят ложе, красную нить разрешалось перерезать.
Услышав это, члены семьи Цао тут же, без малейших колебаний, дали согласие.
Наверняка многие, дойдя до этого места, презрительно фыркнут: «Опять какие-то брачные договоры, древний хлам, что тут удивительного?»
Однако то, о чем я говорю сейчас, – лишь верхушка айсберга, а ужас происходящего превосходит любые мыслимые пределы!
Все это оказалось связано с самыми страшными народными запретами из всех существующих!
В тот же вечер стороны заключили помолвку, и дедушка оставил в качестве выкупа нефритовый светильник синего лотоса.
Внучку семьи Цао, сосватаную за меня, звали Цао Сюэжун. Она была точь-в-точь куколка – прехорошенькая, с точеными чертами. С этого дня мы, два ребенка, стали есть и спать под одной крышей.
Цао Сюэжун относилась ко мне удивительно тепло: сама снимала с меня обувь, подавала горячую воду, чтобы помыть мне ноги, а по ночам, когда в гробу становилось холодно, крепко прижимала к себе, согревая.
Так продолжалось до глубокой ночи два месяца спустя, когда на горе Цинлун, где находилась усыпальница предков Цао, вдруг грянул страшный грохот, заставивший содрогнуться землю и горы!
Доведенные до исступления члены семьи Цао среди ночи подняли всех на ноги, чтобы воздать почести предкам в Храме предков, а на следующий день устроили пышный пир в честь праздника.
Но в тот же самый вечер Цао Сюэжун прямо при мне перерезала красную нить и, тыча в меня пальцем, выкрикнула: ─ Все, к чему он прикасался, немедленно выбросить вон!
У меня внутри все похолодело, и я спросил, что это значит.
─ Что значит? ─ красивое личико Цао Сюэжун исказила ледяная гримаса, и она холодно рассмеялась. ─ Твой дед, старый хрыч, высчитал, что у меня драгоценнейшая судьба, что я – феникс из девяти небес, и заставил меня обручиться с тобой, чтобы эта твоя никчемная душонка присосалась к моей удаче!
─ Если бы не родители, неужели я позволила бы такой падали осквернить меня? Меня тошнит при одной мыслях об этом!
Я никак не ожидал, что столь юная девятилетняя девчонка способна излучать столь жуткую злобу!
─ Тогда я уйду! ─ видя, что их здесь полно, я нарочно бросил сердитое ругательство и круто повернулся.
─ Если он посмеет бежать, переломайте ему ноги!
Стоило Цао Сюэжун отдать приказ, как толпа с палками и дубинками окружила меня, заперев у выхода.
Понимая, что мне не уйти, я отступил назад и издевательски бросил: ─ А ведь этими ручонками ты даже мыла мне вонючие ноги, неужто теперь их отрубишь?
─ Ты ищешь смерти! ─ в ярости взвизгнула Цао Сюэжун, выхватила палку и с размаху обрушила ее на меня.
Я перехватил удар, рывком притянул ее к себе, схватил со стола стеклянную бутылку, разбил ее о край и, приставив осколок к ее горлу, рявкнул: ─ А ну пошли вон! ─ и двинулся к выходу, прикрываясь ею.
Уже у самой двери Цао Сюэжун внезапно выдернула из рукава кинжал и полоснула им в мою сторону.
Застигнутый врасплох, я лишь успел оттолкнуть ее и чудом увернулся. Цао Сюэжун взвизгнула от боли: собственный клинок задел ее по левой щеке.
Рана оказалась совсем крошечной, но перепугала ее до смертельной бледности.
Пользуясь моментом, я бросился вперед, прорвался сквозь заслон преследователей и, уже надеясь перемахнуть через стену, вдруг ощутил, как передо мной мелькнула тень.
Уклониться я не успел и влетел прямо в человека, словно угодил под колеса мчащегося грузовика. С грохотом отлетев назад, я покатился по земле кубарем.
К мне подошел мужчина с землистым лицом и ударом ноги переломал мне левую голень, а следом безжалостно скрутил и переломал все остальные конечности.
─ Ты посмел испортить мне лицо, как ты смел, как ты посмел?!
Одной рукой прижимая левую щеку, а другой сжимая кинжал, Цао Сюэжун подскочила ко мне и принялась безумно, удар за ударом, втыкать лезвие в мои ладони, пронзительно визжа: ─ Где сухожилия? Как подрезать сухожилия?
─ Барышня, с нас хватит, эту мелкую рану можно вылечить, ─ попытался урезонить ее человек с землистым лицом.
─ Заткнись! Я хочу вырезать ему сухожилия на руках и ногах! – завизжала она.
─ Слушаюсь, тогда позвольте мне, – отозвался тот.
─ Научи меня, как надо, я сама! – свирепо бросила она.
Человек с землистым лицом на мгновение замер, затем перехватил мою левую руку и ткнул пальцем в запястье: ─ Режь здесь.
Цао Сюэжун безжалостно вонзила лезвие. Не умея обращаться с оружием, она превратила мои запястья и лодыжки в кровавое месиво, и алая кровь забрызгала ее белоснежное платье.
Я знал, что значит лишиться сухожилий на руках и ногах – даже если выживешь, превратишься в калеку. Но я дал деду слово, что выживу во что бы то ни стало.
Стиснув зубы до боли, не издавая ни звука, я изо всех сил заерзал телом, пытаясь уползти.
В этот момент с улицы вбежала толпа людей.
─ Что здесь происходит? Жун-эр, что ты творишь?! ─ в ужасе вскричал отец Цао.
─ Он исполосовал мне лицо, я хочу сжить его со свету! ─ мстительно завизжала девчонка.
─ Пусть его дед и помер, от этого паренька еще может быть толк, ─ нахмурился отец Цао.
Грудь словно проломило тяжелым молотом, в ушах зазвенело. Хотя дурные предчувствия точили меня давно, услышав это прямо из уст членов семьи Цао, я едва не потерял сознание.
─ Мне плевать, я хочу, чтобы он сдох, хочу, чтобы он сдох! – вопила Цао Сюэжун.
Отец Цао тяжело вздохнул и махнул рукой: ─ Волоките вон и прикончите, да сделайте все чисто.
─ Нет, так слишком просто для него! – упрямилась она. ─ Разве он не любит спать в гробу? Вот и уложим его туда по полной программе!
─ Ступайте, смажьте ему раны, пусть пока не окочурится. Я велю заживо замуровать его в горе, а когда помрет – забью гвоздями труп!