17:06 22.10.2025
23.
Барьер сокрушительно рушился, рассыпаясь мириадами темных, звенящих осколков, которые, не успевая коснуться земли, превращались в невесомый черный пепел. Внас, едва удерживаясь на ногах, сквозь серую пелену выжимающего душу истощения смотрел на поле боя. Перед его глазами, на исчезающих обсидианово белых плитах, светящимися трещинами, происходило нечто противоестественное. Его коллеги, учителя Ноктграна, медленно и мучительно восстанавливались из тех багровых, дымящихся пятен, что остались после уничтожения шахматных фигур. Древнее заклинание доски возвращало мертвых, но плата за это была велика: воздух был пропитан запахом горелой крови, озона и сырого, могильного холода. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие заполнял толченый некротический кристалл. Абсолютно все участники стороны белых были полностью истощены.
Иван стоял на коленях посреди этого безумного явления. Его тело, еще минуту назад казавшееся невредимым, теперь представляло собой сплошную, изуродованную рану. Одно ухо было полностью оторвано, обнажая окровавленный хрящ, а в груди зияли две страшные сквозные дыры — одна на месте сердца, откуда толчками выходила густая, почти черная жидкость, а вторая чуть ниже, рассекая диафрагму. Стеклянные, поддёрнутые туманной дымкой глаза Императора Австралии, казалось, застыли навсегда, уставившись в багровое небо. Но в тот самый миг, когда уцелевшие защитники Ноктграна облегченно выдохнули, решив, что этот затянувшийся кошмар наконец миновал, в тусклых, полумертвых зрачках тирана мертвенным неоном зажглась, пульсируя, римская цифра III.
— Какого хуя… — устало, едва слышно процедил Внас, чувствуя, как внутри все окончательно обрывается.
Во время этой безумной, изнурительной шахматной партии директор отдал всего себя. Каждую каплю своей маны, каждый нервный узел он сжег ради того, чтобы стереть этого ублюдка с лица земли, раздавить его амбиции вместе с его черными фигурами. Но существо, лежавшее перед ним, уже точно не было человеком. Монстр, преодолевая трупное окоченение, широко открыл рот, обнажая окровавленные зубы, и судорожно, жадно, со страшным хрипом заглотнул воздух. Его разорванные легкие со свистом и клокотанием расправились, сшивая ткани чистой, первобытной волей к жизни.
— Хе-хе… ха-ха-ха! — Иван повалился на бок, заходясь в хриплом, сухом кашле, выплёвывая сгустки запекшейся крови на землю. — Знаешь… ты единственный, кто заставил меня активировать скрытую силу Аида. Если бы ты тогда… там, в самом конце, сделал последний ход сразу… я бы точно сдох. Признаю.
Земля вокруг Императора пошла глубокими, радиальными трещинами. Из подземных, пахнущих серой глубин одна за другой начали подниматься фигуры его соратников, погибших в матче. Магия преисподней, темная и липкая, безжалостно перечеркнула минутный триумф Ноктграна, возвращая палачей в строй.
— Ну что? Наконец-то вы чувствуете это? Настоящее, чистокровное, неразбавленное отчаяние? — Иван медленно, со скрипом поднимался. Его кости с сухим, мерзким свистом и треском вставали на свои места, ломаные ребра выпрямлялись, обтягиваясь новой, бледной кожей. — Понимаете теперь, что у вас изначально нет ни единого шанса? Знаете, я поначалу ведь думал оставить кого-то из вас в живых… сделать своими псами, запереть в клетках Новой Австралии. Но сейчас… сейчас меня гложет мысль, что вырезать вас всех до единого, выжечь это гнездо под корень будет намного полезнее. И гораздо, гораздо приятнее.
Он внешне выглядел триумфатором, но внутри него холодным узлом вязался расчет. Иван прекрасно понимал, что его собственные магические резервы пусты — на использование исцеляющей силы Аполлона, способной мгновенно восстановить ману и тело энергии просто не осталось. Сила Аида подняла его, но оставила пустым, как выжженный колодец. При этом Иван, будучи жестоким, расчётливым тираном, никогда не знавшим сострадания к чужакам, по-своему, глубоко внутри дорожил своими людьми. Он ковал их в пламени страданий, ломал им хребты и заставлял жрать грязь не ради забавы, а чтобы сделать сильными.
В его понимании только абсолютная, несокрушимая сила имела ценность в том выжженном, умирающем мире, из которого они пришли.
Не так давно, еще до начала этого похода, с ним связалась некая высшая сущность. Тот короткий, леденящий душу разговор и, главное, грандиозное предложение таинственного божества полностью переписали цели Императора. Если раньше им двигала банальная, примитивная месть рыжему магу за убийство Артура и желание потешить свое эго, то теперь в его голове горел четкий, монументальный, пугающий своей масштабностью путь. И умереть здесь, на пороге великих свершений, он просто не имел права. Как бы ни было уязвлено его эго, он вынужден был признать: эти учителя из Ноктграна смертельно, невероятно опасны. Иван второй раз в своей жизни испытывал этот липкий, удушливый, животный страх перед простыми смертными, и этот страх требовал немедленной крови.
— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т! — вдруг разорвал сумеречное небо над городком дикий, нечеловеческий крик, полный такого первобытного, звенящего ужаса, что у стоявших магов подкосились ноги. Голос принадлежал Гигусу.
---
Пока Иван и израненные, едва дышащие учителя Ноктграна отчаянно пытались восстановить баланс сил, подручные Императора, вернувшиеся к жизни абсолютно невредимыми благодаря магии Аида, не теряли ни секунды. Их разум, привыкший действовать на грани выживания, включился мгновенно.
---
Шуя, Глист и Полина — это трио сформировалось не по их воле, а в самом ужасном, раскалённом пекле Новой Австралии. Вначале, когда их, еще испуганных подростков с едва проклюнувшимся даром, только бросили в один карательный отряд под личное, садистское кураторство Ивана, они искренне, до зубовного скрежета ненавидели друг друга. Воспитанные в искаженном мире, где любая проявленная слабость каралась моментальной смертью или показательным увечьем, они видели друг в друге лишь конкурентов за выживание. Они подставляли друг друга на тренировочных полигонах, подсыпали едкую химическую дрянь в скудные пайки и жестоко, до сломанных пальцев дрались за каждый лишний глоток чистой, дезактивированной воды, пытаясь доказать Императору свою полезность, свою право на жизнь.
Шуя, вечно долговязый, угловатый, со шрамами на коленях и неловкими, дергаными движениями, постоянно огребал больше всех. Его способность отключать чужую ману требовала близкого контакта, и на первых порах его просто избивали до полусмерти, пока он пытался подобраться к цели.
Перелом, навсегда связавший их судьбы, случился во время зачистки одного из заброшенных подземных бункеров на радиоактивной окраине Сиднея. Глист тогда из-за собственной самоуверенности попал в ловушку — старая гидравлика сработала внезапно, и его прижало к полу огромным обломком титановой плиты, намертво раздробив левую стопу. А из темноты нижних уровней, привлеченная грохотом, уже перла, щелкая суставами, стая одичавших, изголодавшихся химер. Шуя, находившийся ближе всех, руководствуясь главным наставлением Ивана о том, что «в бою любые способы хороши, а жалость — это удел трупов», вместо того чтобы сбежать или использовать товарища как приманку, совершил нелепый, ломаный, абсолютно безумный кувырок вперед. Он упал прямо между тварями, активировал свою ауру, гася их внутреннюю магическую стабильность, и, когда его клинок сломался о чешую, он буквально зубами, сходя с ума от ужаса, вцепился в скользкую глотку вожака, захлёбываясь чужой черной кровью. В ту же самую секунду Полина, чье лицо было серым от пыли, рискуя попасть под повторный обвал потолка, точным, ювелирным телекинетическим рывком, содрав кожу со своих ладоней от перенапряжения, выдернула стонущего Глиста из-под многотонного пресса.
Сидя в ту ночь в сыром, полуразрушенном подвале, где со стен капала ядовитая щелочь, деля одну единственную банку просроченной тушёнки на троих, они впервые за все время заговорили не как затравленные волки, а как испуганные дети. Полина, бережно, дрожащими пальцами перевязывая Шуе искусанные, кровоточащие руки полосками своей разорванной куртки, тихо, едва слышно рассказывала парням о мире за океаном.
О мире, который она видела только на обрывках старых, чудом уцелевших журналов — о настоящих зеленых лесах, которые не пахнут гнилью, о спокойных, залитых солнцем городах без комендантского часа и о дождях, которые ласкают, а не обжигают кожу ядовитыми химикатами. Она учила их читать по слогам, используя полусгоревшие книги, которые находила в руинах, и была, по сути, единственным теплым, чистым лучом в их глубоко искалеченных, серых жизнях. Именно в те темные ночи Шуя, глядя на ее сосредоточенное лицо в свете костра, окончательно понял, что готов без раздумий отдать свою жизнь за эту девушку. Между ними тремя возникла та хрупкая, болезненная, почти болезненная привязанность, которую они, впрочем, тщательно прятали от проницательных глаз Императора, зная, что Иван использует любую привязанность как рычаг для пыток.
Они прекрасно, отчетливо знали, что то, чем они занимаются по приказу Ивана — ночные убийства, карательные рейды против мятежников, жестокая, грязная работа — это чудовищно. Им снились кошмары, их тошнило по утрам. Но остановиться, сойти с этого поезда смерти они не могли. Их сковывал не просто сухой военный приказ, а животный, леденящий кровь, парализующий страх перед неотвратимым наказанием. Каждое утро, открывая глаза, Шуя видел перед собой одну и ту же картину, ставшую его личным проклятием: образ женщины-бунтовщицы, которая пару лет назад попыталась организовать покушение на Ивана, подсыпав яд в его бокал. Ее поймали. Личные целители Императора в течение трех дней живьем, сантиметр за сантиметром, сдирали с нее кожу, используя специальные восстанавливающие мази, чтобы поддерживать в ней жизнь и не давать несчастной потерять сознание от болевого шока. Ее конечности медленно, с методичным хрустом растягивали на дыбах, пока суставы не вылетали из пазов с сухим, мерзким треском, а затем то, что осталось от человека — кровавый, хрипящий комок плоти, который все еще продолжал все понимать и чувствовать, — сбросили в глубокий, бетонный ров к плотоядным австралийским паукам-мутантам. Те начали откладывать яйца прямо в ее оголенные, содрогающиеся мышцы, пока женщина тихими, захлебывающимися толчками умирала в течение недели.
Этот кошмар намертво, калёным железом выжег в разуме Шуи одну единственную, непреложную истину: пойти против воли Ивана — значит обречь себя и, что гораздо страшнее, всех, кто тебе дорог, на такой изощренный ад, который не привидится человеку и в самом жутком безумии.
И теперь Полина, его хрупкая, его единственная Полина, ради которой он дышал, посмела предать эту выверенную годами систему выживания. Она выбрала Ноктгран. Она выбрала этого слабого, вечно ноющего, нелепого мальчишку Гигуса, который не простоял бы в их мире и пяти минут.
Когда туман от взрывов на поле боя немного рассеялся, Шуя увидел ее сквозь серую дымку. Полина стояла спиной к нему, раскинув руки, заслоняя собой израненного Гигуса. Внутри Шуи в эту секунду закипел страшный, ядовитый коктейль из невыносимой душевной боли, жгучей, удушающей ревности и слепой, вбитой кулаками преданности Императору. Ему до боли в зубах нравилась их былая, пускай и страшная жизнь втроем. Ему нравились те редкие минуты тишины в бункере, когда они делили еду. Но Полина сама, своими руками разрушила этот единственный безопасный мир, перечеркнула все их общие шрамы, все их клятвы защищать друг друга. Она бросила его. Бросила Глиста. Ради чужаков, ради иллюзии свободы.
Шуя рванул вперед, его лицо исказилось в безумной гримасе. Его ломаные, неуклюжие, зигзагообразные шаги за доли секунды сократили расстояние. Клинок в его руке, выкованный из черной стали, хищно, со свистом рассек воздух, нацеленный точно в шею проклятого Гигуса. В этот момент в его черепной коробке, выжигая остатки рассудка, билась лишь одна истеричная, страшная мысль: «Зачем, Полина?! Зачем ты это сделала?! Зачем ты заставляешь меня делать это?! Я должен закончить это сейчас. Я должен убить его. Потому что, если я не убью вас обоих быстро, Иван узнает… Иван поймает вас.
И он сделает с тобой то же самое, что и с той женщиной… Я не выдержу твоих криков, слышишь?! Я не смогу смотреть, как с тебя снимают кожу! Лучше быстрая, легкая смерть от моей руки, прости меня, господи, лучше так!» Страх перед наказанием Ивана, въевшийся в подкорку, в костный мозг, оказался в эту критическую секунду сильнее, чем вся та чистая, детская любовь, которую он питал к девушке.
Но выверенный, отчаянный взмах меча наткнулся на жесткий, искрящий, металлический блок длинного копья Виталия. Хранитель, несмотря на собственные раны, успел среагировать и вовремя перехватил смертоносную атаку.
— Постоянно мне кто-то, блять, мешает! Нахер уйди! — бешено, срываясь на визг, выругался Шуя, отскакивая назад на пружинящих ногах.
— С дороги, старик! — Шуя яростно активировал свою врождённую способность, выбрасывая невидимую волну подавления, пытаясь подчистую выжечь ману противника, нарушить циркуляцию энергии в его теле. Но Виталий, который всю жизнь тренировал свое тело, а на магию редко когда полагался, даже не замедлил скорость своего сокрушительного выпада.
В ту же секунду Глист, заметивший, что его друг увязает в бою, оказался рядом. Его тяжелая, громоздкая коса со страшным металлическим скрежетом приняла на себя этот удар, высекая сноп белых искр.
— Иди! Закончи это дерьмо! — сквозь плотно сжатые зубы прошептал Глист, едва сдерживая яростный, профессиональный натиск Виталия. Жилы на его лбу и шее вздулись от дикого напряжения, кровь сочилась из свежих царапин.
Шуя, не теряя ни мгновения, промчался мимо них, резко меняя траекторию бега, закладывая крутой вираж по обсидиановым плитам. Он снова занёс клинок над головой, целясь теперь уже в саму суть своей боли. Полина, в этот момент отвлекшаяся на защиту фланга от агрессивных фамильяров, просто физически не успевала развернуться, ее внимание было сосредоточено в совершенно другую сторону.
Зато Гигус видел все. Он лежал на земле, его ноги были парализованы страхом и болью. Парень, полностью игнорируя какого-то фамильяра-монстра, который мертвой хваткой вцепился зубами в его икру, разрывая плоть, судорожно, в панике вскинул дрожащие руки навстречу атакующему Шуе. Благодаря усилению способности Стивеном, мана Гигуса бурлила, кипела в его венах, словно раскаленный свинец. Гигус собирался сделать то, что умел лучше всего. Он собирался в очередной раз отмотать локальное время назад. Выдернуть свою любимую Полину из-под этого трагического удара, изменить траекторию Шуи, спасти ее, как он уже делал тайно десятки, сотни раз во время их тренировок и двух сражений, в которых они участвовали в паре.
Но в этот судьбоносный момент дикая, накопившаяся за часы боя ментальная усталость, страшное психологическое истощение от вида смертей вокруг и его собственная, проклятая врожденная неуклюжесть, которая преследовала его с самого детства, сыграли с ним самую злую, самую непоправимую шутку в его жизни. Пальцы Гигуса, скользкие от его собственной крови и пота, судорожно дрогнули. Плетение сложнейшего хронологического заклинания, требовавшего ювелирной точности, в долю секунды исказилось, пошло внутренними узлами. Вместо того чтобы четко зафиксировать и сделать целью временного сдвига Полину или хотя бы летящего вперед Шую, его нестабильная, сорвавшаяся с поводка магия захватила прыгнувшего рядом, совершенно случайного фамильяра-химеру.
Произошла секундная, микроскопическая заминка. Фатальная, катастрофическая ошибка в мысленной формулировке способности. Время на мгновение завязалось узлом не там, где нужно.
Гигус успел лишь шире прежнего открыть глаза, из которых градом покатились слезы. Весь мир вокруг него словно погрузился в вязкий, густой кисель замедленного времени. Хроно-магия, запертая в искаженной формуле, растянула секунды в вечность, заставляя его стать свидетелем собственного краха. Он отчетливо, с хирургической, невыносимой четкостью, в мельчайших деталях увидел, как полоса тусклой стали Шуи, проходя по идеальной, неотвратимой дуге, с глухим, влажным звуком перерубает тонкую, беззащитную шею Полины.
Всплеск ярко-алой, горячей крови красивым, страшным веером брызнул на изуродованный асфальт, окрашивая его в багровый цвет. Ее хрупкое тело безвольно, словно сломанная тряпичная кукла, рухнуло навзничь, дернувшись в предсмертной судороге. А отсеченная голова, сделав два тяжелых оборота по пыльной, смешанной с пеплом земле, с негромким стуком остановилась прямо у коленей замершего Гигуса. Глаза Полины — те самые родные, глубокие глаза, которые еще мгновение назад смотрели на него с абсолютным, безграничным доверием, теплотой и нежностью, — в эту же секунду обернулись мутной, сероватой мертвой пеленой. Они мгновенно стали холодными, стеклянными, навсегда зафиксировав в себе отражение его бледного, перекошенного от ужаса лица.
— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т!!!
Земля под их ногами и тяжелое сумеречное небо над Ноктграном содрогнулись от этого истошного, разрывающего легкие крика. Внутри Гигуса в это мгновение рухнуло абсолютно все. Что-то самое главное, хрупкое, человеческое безвозвратно, с сухим щелчком умерло, оставив после себя лишь пылающую, бездонную черную пустоту. Из его глаз хлынули новые, обжигающие слезы, прокладывая чистые дорожки сквозь грязь, гарь и чужую кровь на щеках. Это была не просто человеческая скорбь, не просто боль потери — это была дикая, удушающая, разрывающая сознание на куски вина. «Это я… Это полностью моя вина… Я ошибся в плетении… Я дёрнулся, как последний неудачник… Это из-за меня ее больше нет. Я сам, своими руками ее убил!» — эта страшная, убийственная мысль раскаленным железным гвоздем вонзилась глубоко в его мозг, заставляя парня буквально задыхаться, выплевывая изо рта слюну вперемешку с рыданиями. Слепая, первобытная, неконтролируемая ярость на Шую, на Ивана, на этот проклятый, жестокий мир в секунду смешалась с абсолютным, парализующим бессилием. Его личное, выстраданное счастье, его единственный чистый свет в этой вселенной у него отобрали за долю секунды. И виной тому был он сам.
Гигантский, невиданный доселе всплеск хроно-магии встряхнул само пространство городка. Способность Гигуса, разогнанная способностью Стивена до поистине космических масштабов, окончательно сорвалась со всех ментальных сдерживающих поводков. Разум парня отключился, уступив место чистому хаосу горя. Над Ноктграном, закрывая собой все небо от горизонта до горизонта, материализовались колоссальные, призрачные, светящиеся холодным лазурным светом часы. Их исполинские шестерёнки, каждая размером с хороший жилой квартал, вращались навстречу друг другу с оглушительным, скрежещущим, металлическим ревом, от которого закладывало уши и трескались стекла в уцелевших домах.
Гигус никогда в своей жизни не пробовал возвращать мертвых. Учителя всегда твердили ему, что это абсолютное, запретное табу, ломающее базовые законы материального мироздания и приводящее к стиранию самой личности мага. Но сейчас ему было плевать на законы, плевать на собственную жизнь. Он впился скрюченными пальцами в саму невидимую ткань времени, ломая ногти в кровь о пустоту, пытаясь ментальной силой, на чистом упрямстве выкрутить назад гигантские стрелки небесных часов. Он не осознавал, что с каждым миллиметром этого движения его собственная душа трескается и выгорает, превращаясь в шлак. Его разум бился в одной истеричной, бесконечной, зацикленной судороге: «Почему?! Почему?! Почему?! ПОЧЕМУ?!»
Магические потоки вокруг его тела скручивались в тугую, ревущую спираль, плотность энергии росла с такой скоростью, что гравитация начала сбоить — мелкие камни, обломки асфальта, окружающих его домов и тела фамильяров начали медленно отрываться от земли, поднимаясь вверх. Все это грозило просто раздавить, аннигилировать городок. И, к несчастью для Гигуса, эти колоссальные, колебания , пробившие защитные слои измерений, почувствовала древняя сущность, находившаяся бесконечно далеко от этого материального мира.
И это существо, заинтригованное масштабом наглости, решило немедленно вмешаться.
— Что он, черт возьми, делает?! Остановите его! — Внас резко, с трудом преодолевая давление воздуха, перевел взгляд на своего ученика, чувствуя, как ткань пространства вокруг них начинает с громким треском лопаться, обнажая черные прорехи.
Абсолютно все маги на поле боя — и защитники Ноктграна, и оставшиеся в живых солдаты Ивана, и сам Император — замерли на своих местах, словно вкопанные. Они были полностью скованы первобытным, экзистенциальным страхом. У каждого в груди застрял глухой, панический крик — они на физическом уровне понимали, что этот безумный, захлёбывающийся слезами мальчишка прямо сейчас, на их глазах, переписывает историю, ломая причинно-следственные связи.
Цифры и даты на гигантских небесных часах бешено заметались, сменяя друг друга с калейдоскопической скоростью, окончательно сходя с ума от напора энергии:
22.10.2025 | 17:50
22.09.2025 | 11:26
17.02.2025 | 07:10
11.01.1907 | 09:20
22.10.1025 | 16:12
Линейное пространство не выдержало такого издевательства. Прогремел колоссальный, но при этом абсолютно беззвучный взрыв яростного белого света, который стер все очертания домов, гор и людей. Всех участников этой затянувшейся бойни сокрушительной волной раскидало по всей территории Ноктграна.
— Что… Где я? — Гигус судорожно, в панике крутил головой из стороны в сторону, пытаясь размазанными ладонями смахнуть с лица непрекращающиеся, горькие слезы.
Вокруг него больше не было ни разрушенного Ноктграна, ни врагов, ни обугленных тел. Была лишь безграничная, ослепительно белая, стерильная пустота, полностью стирающая любые понятия о верхе, низу или линии горизонта. Она обволакивала его тело со всех сторон — удушающая, абсолютно безмолвная и пугающая.
— Неужели… я все-таки умер? — тихо, шмыгая носом, прошептал он, глядя на свои ладони, на которых почему-то не было видно крови.
— Нет, маленький, глупый смертный. Ты совершил кое-что гораздо более безрассудное и опасное, — голос, обладавший чудовищной, планетарной массивностью, сокрушительным, вибрирующим эхом раздался одновременно отовсюду и ниоткуда.
Эта ментальная звуковая волна была настолько тяжелой, что физически, словно невидимый гидравлический пресс, вбила Гигуса лицом в ровный, невидимый белый пол, не позволяя ему сделать даже короткий вздох.
— Чтобы этот наш внезапный разговор не превратился в банальную, скучную истерику, я временно изъяла из твоего слабого разума все воспоминания за последний час. Не беспокойся, человечек, они вернутся к тебе в полном объеме, как только мы закончим этот диалог.
Гигус попробовал хотя бы немного пошевелить пальцем или приподнять голову, но чужая, истинно божественная мана давила на его позвоночник с тяжестью огромной тектонической плиты.
— Кто… кто ты такая? — с трудом выдавил он из себя, косясь глазами в ослепительную белизну.
— Я та, чье дыхание зажгло первые искры жизни в существах, подобных тебе. Та, чей холодный взор неусыпно, из эпохи в эпоху следит за рождением, триумфом и неизбежным угасанием самых далеких звезд. Я — смотрящая за вселенной, что принимает в себя отживших свой короткий век смертных, очищает их сущности первозданным, благословенным хаосом и дарует им новую, совершенную форму. Дети твоей маленькой, ничтожной планеты шепчут мое имя со страхом и трепетом. Они зовут меня Бездной.
На короткое мгновение во всепоглощающей белизне пространства проступили исполинские, не имеющие четких границ очертания колоссальных, бездонных глаз, сотканных из чистой ночной мглы, взрывов сверхновых и медленно умирающих галактик.
— Значит… ты одна из тех двух богов, что сотворили наш мир? Из легенд? — заикаясь от страха, спросил парень, чувствуя, как его зубы выбивают дробь.
— Имена, титулы, легенды — все это лишь сухая шелуха, оставленная глупым временем на далеких задворках вечности. Это сейчас совершенно неважно, — в репликах Бездны сквозило леденящее, вековое, космическое безразличие, в котором, однако, сейчас отчетливо проскакивала искра искреннего любопытства. — Важно совсем иное.
Ты — третье живое существо за все бесчисленные эпохи моего наблюдения, сумевшее по-настоящему удивить меня. Представляешь ли ты, смертный, как трудно пробудить хоть какой-то интерес в той, чье личное существование длится миллиарды лет?
— И… чем же я… мог вас удивить, тетенька? — Гигус с трудом сглотнул подступивший к самому горлу липкий ком.
— Ты первый на моей долгой памяти, кто умудрился столь изящно, нагло и сокрушительно разорвать ровное полотно моих планов, — эхо Бездны зазвучало чуть тише, приобретая какие-то гротескно-игривые, кошачьи нотки. — Подумать только… Швырнуть из-за личного горя целую планету вместе со всеми живыми существами назад во времени на целую тысячу лет. И ведь ты не просто отмотал какой-то локальный, маленький отрезок в своей комнате — твой ментальный, энергетический крик срезонировал так мощно, что абсолютно все зрячие, чувствительные создания в этой Галактике ощутили этот хронологический сдвиг. Понимаешь ли ты, какие древние, опасные течения ты сейчас растревожил?
— Я… я клянусь, я не хотел! Я просто испугался… Как я вообще мог такое сделать?! Я же самый обычный, слабый…
— Успокойся, песчинка, — Бездна мягко, но абсолютно непреклонно, одним ментальным импульсом пресекла его зарождающуюся панику. — Я склонна прощать великие, масштабные безумства, если они в итоге ведут к интригующему, красивому финалу. Я дам тебе и твоим друзьям один шанс. Если ты отыграешь свою новую роль в лучшем виде, я лично исполню любое твое самое сокровенное желание и, возможно, даже предложу тебе постоянное место подле моего трона. А теперь слушай меня предельно внимательно и запоминай каждое слово.
Белая, стерильная пустота вокруг них на мгновение потемнела, окрасившись в глубокие, коричневые тона древней, первобытной Земли.
— В твоем времени, в двадцать первом веке люди свято, наивно верят, что магия снизошла на них из космоса ровно в тисячу двадцать пятом году. Какое же это наивное, глупое, детское заблуждение… Эта сила дремала в огненных недрах вашей планеты с самого момента ее сотворения. Но случилось так, что самыми первыми живыми организмами, пробудившимися на Земле и развившими разум, стали совершенно иные создания. Древние, гордые, ненасытные твари… В вашем фольклоре из вроде зовут вампирами. Магическое ядро планеты по чистой случайности, ошибке эволюции замкнулось именно на них.
Как всегда, глупая удачная случайность.
Они в буквальном смысле питались чистой маной, высасывая ее из земли до последней капли, не оставляя крох другим видам. Миллениумы назад, израненные в своей жестокой, бесконечной междоусобной войне, эти первородные вампиры погрузились в глубокую, вековую спячку в подземных чертогах. Но даже во сне их гнилые тела продолжали ментально пожирать всю магию, которую генерировала Земля. И лишь тогда, когда в твоем варианте истории их сердца окончательно остановились от старости и истощения, излишки маны наконец просочились наружу — к вам, людям. И тогда наступил ваш первый век магии.
Перед глазами полностью ошарашенного Гигуса замелькали пугающие, мрачные образы огромных готических склепов, бледных, аристократичных лиц с неестественно длинными, острыми клыками и целых рек густой, багровой крови, текущей под каменными сводами.
— Я собираюсь слегка, косметически скорректировать твою грандиозную хронологическую ошибку, — продолжила Бездна, и в ее монументальном голосе послышался едва уловимый, предвкушающий смешок. — Ты и твои выжившие спутники окажетесь в далеком девятьсот восемьдесят восьмом году. У вас будет ровно один век, ровно сто лет до официального, исторического пробуждения магии среди человечества. Век для того, чтобы найти в подземных лабиринтах Земли и полностью уничтожить всех спящих первородных вампиров до того, как они окончательно истощат планетарное ядро.
Измените эту историю. Помогите человечеству развиться и пойти по более правильному пути, чем то убогое, погрязшее в бесконечных ядерных и магических войнах деградантство, которым вы все занимались.
Сущность сделала короткую паузу, и белизна вокруг них снова сгустилась, становясь почти осязаемой, тяжелой, как мокрый гипс.
— Однако… я питаю слабость к честным, сложным и по-настоящему захватывающим сюжетам. Мой старый, ворчливый знакомый, который и помог мне составить эти новые правила игры, выставил одно весьма забавное, жесткое условие… Вы сможете использовать свою продвинутую магию из будущего только и исключительно тогда, когда рядом, в радиусе видимости, не будет ни одного коренного жителя тех времён. Люди той темной эпохи ни в коем случае не должны узнать о существовании магии раньше положенного срока, таким унылым способом, как демонстрация от вас.
Считай это моим личным капризом или просто глупым, веселым усложнением — суть от этого не изменится. Вам всем придется стать истинными тенями этого века.
— Что за бред… что за чушь… — Гигус крепко зажмурился, чувствуя, как его сознание начинает стремительно уплывать куда-то вниз, в темноту. — Я точно… точно сошел с ума. Это просто предсмертная галлюцинация… Иван… это все его проклятые ментальные иллюзии… Полина…
— Постарайся прийти в себя как можно скорее, участник номер три. Время новой истории не ждет, — таинственно, почти ласково прошептала Бездна над самым его ухом.
В тишине исчезающей пустоты раздался оглушительный, чистый, словно хрустальный щелчок невидимых пальцев.
Гигус резко, со всхлипом распахнул глаза, судорожно хватая ртом холодный воздух. Он сидел на сырой, жесткой, пахнущей настоящей копотью и утренней росой земле, до боли в суставах обнимая собственные колени. Белая, космическая пустота исчезла без следа, уступив место мрачным, незнакомым пейзажам.
В ту же самую секунду заблокированные Бездной воспоминания последнего ужасного часа огромной, безжалостной лавиной обрушились на его несчастный разум. Каждая деталь, каждый кадр пережитого кошмара вернулись с корнем, выжигая душу: ломаный, яростный рывок Шуи с мечом, его собственная нелепая, глупая ошибка в формуле заклинания, свист рассекаемой стали и… этот страшный влажный звук.
Гигус медленно, с нарастающим, парализующим ужасом опустил свой дрожащий взгляд вниз, на траву между коленями.
У его ног, пачкая зеленую траву густой, темнеющей на глазах кровью, лежала настоящая, отрубленная голова Полины. Ее застывшие, безжизненные стеклянные глаза по-прежнему, не мигая, смотрели прямо на него, отражая холодное предрассветное небо. Парень дико, сорвав связки, во весь голос закричал на весь этот незнакомый мир, хватаясь руками за голову и выдирая собственные волосы, а чужой, дикий простор, окутанный туманными сумерками далекого, неизвестного девятьсот восемьдесят восьмого года, встретил его крик леденящим, абсолютно безразличным молчанием.