Вэй Чжи, воспользовавшись этим мгновением нежности, подняла на Цзи Цикуня полные слёз глаза и умоляюще посмотрела на него.
— Мы можем перенести свадьбу на более ранний срок?
Цзи Цикунь почти никак не отреагировал, даже удивления не выказал.
— Почему? — спросил он.
— Я хочу как можно скорее стать с тобой настоящей семьёй.
Цзи Цикунь заглянул в её глаза и спустя мгновение, улыбнувшись, нежно стёр слёзы с уголков её глаз.
— Хорошо.
Получив от него однозначный ответ, Вэй Чжи мысленно вздохнула с облегчением. Она ещё какое-то время, словно пташка, прижималась к нему, пока он сам не разомкнул рук. Тогда она мягко выпрямилась и принялась пальцами стирать слёзы с лица. Цзи Цикунь взял со стола несколько салфеток и лично вытер остатки слёз с её щёк.
— Ты слишком добрая.
Вэй Чжи подняла на него взгляд; её ещё влажные от слёз глаза напоминали глаза самой кроткой лани.
— Я... добрая?
— Именно из-за доброты у тебя не хватило духу отказать семье, — тихо сказал он. — Я давно видел, что твои родные просто тебя используют, просто по своему положению мне было неудобно вмешиваться. Это я был глуп: из-за таких вот колебаний позволил им причинять тебе боль.
Вытирая её слёзы, он нежно продолжал:
— Теперь я буду тебя защищать. Тебе нужно лишь полагаться на меня.
Холодный лунный свет лился сквозь громадное панорамное окно, и его лицо тоже покрывалось этим прозрачным, как горный ручей, сиянием. Лунный свет плясал на его переносице. Его низкий голос звучал как колдовское заклятие, и у Вэй Чжи возникло ощущение: стоит вверить ему свою жизнь и всё разрешится само собой.
— ...Хорошо, — невольно кивнув, прошептала она.
Он посмотрел ей в глаза и спустя мгновение с улыбкой произнёс:
— В эти выходные съездим к дяде и обсудим перенос свадьбы.
На следующий день Вэй Чжи нанесла на веки больше теней, чем обычно, чтобы скрыть опухшие от слёз глаза. В финансовом отделе она понимала: по крайней мере, Сяо Цай и бухгалтер по складу, как женщины, наверняка заметили, что она плакала ночью. Позже они, скорее всего, снова станут судачить о ней в туалете, но ей было всё равно.
Не успела она усесться на рабочее место, как зазвонил городской телефон в кабинете. Сяо Цай ответила и с удивлённым видом передала трубку Вэй Чжи.
— Охрана. Тебя кто-то ищет.
Недоумевая, Вэй Чжи взяла трубку, но ответ получила быстро: у входа в галерею её дожидалась Ван Линь.
Она поспешно вышла из дверей галереи и сразу заметила стоявшую на обочине Ван Линь с беспокойным выражением лица. Та нервно сжимала собственные руки. Одета она была в цветастую кофту и широкие бриджи до середины икры, совершенно не вязавшийся с этой пропитанной буржуазным шармом коммерческой улицей. Эту одежду Вэй Чжи купила ей в торговом центре в год своей первой зарплаты. Пусть и торговый центр, но с уценённого прилавка: кофта и брюки вместе обошлись чуть больше двухсот юаней. Ван Линь очень дорожила ими и, работая в лавке, никогда их не надевала.
Вэй Чжи постепенно замедлила шаг. Из-за горечи и боли в ней поднялась злость.
Завидев её на выходе из галереи, Ван Линь просветлела взглядом и засеменила навстречу, сокращая оставшееся расстояние.
— Сяо Чжи, мама не нарочно просила чужих людей тебе звонить, просто ты не брала трубку, вот я и...
— Зачем ты пришла? — перебила её Вэй Чжи.
— Где... где ты ночевала этой ночью? — осторожно спросила Ван Линь. — Я просто волновалась, всё ли с тобой в порядке...
— Я ночевала у Цзи Цикуня, — Вэй Чжи смотрела в сторону, заставляя себя говорить холодно. — Я на работе. Если у тебя что-то срочное, говори скорее.
Она ожидала, что Ван Линь спросит, откуда у неё столько долгов, или про те таблетки. Вэй Чжи видела, как ей не терпится расспросить: все вопросы уже теснились у неё в горле. Однако, подгоняемая словами дочери, Ван Линь поспешила сказать совсем другое.
— Хорошо, хорошо, сейчас... Мама хотела отдать тебе вот это.
Из поясной сумочки Ван Линь достала тонкий матерчатый свёрточек и развернула его. Внутри оказались десять банкнот по сто юаней.
— Что это?
— Возьми, тебе ведь нужно на что-то жить там... не голодай... — Ван Линь запнулась, затем достала из поясной сумки замотанный в чёрный полиэтиленовый пакет с лекарствами и нерешительно сжала его в руке. — Твой брат помог мне узнать, для чего эти таблетки... Сяо Чжи, у тебя... у тебя правда депрессия? Это из-за кредитов или из-за дома?
— ...Что ты сейчас делаешь?
— Что?
— Этот твой лицемерный спектакль... для кого ты его разыгрываешь?
Ван Линь опешила.
Вэй Чжи не могла сдержать эмоции, и её слова, словно яд, лились из уст.
— Ты хоть раз по-настоящему жалела меня? Тебя правда волнует, из-за чего у меня депрессия? Ты лишь хочешь сохранить покой своей жизни. Хочешь, чтобы я, прямо как ты, стала марионеткой, покорившейся судьбе, бесчувственным ходячим трупом, который покорно даёт этим двоим высасывать из себя жизненные силы...
— Это не так! — испуганно запротестовала Ван Линь.
— Тогда разведись с ним, — сказала Вэй Чжи. — Ты можешь ради меня развестись?
Ван Линь смотрела на неё и не находила слов.
Она задавала этот вопрос матери бесчисленное множество раз, и каждый раз та уходила от ответа, отделываясь отговорками. Точно так же, как Вэй Чжи была скована любовью, и сама Ван Линь была чем-то скована.
— Каждый месяц я буду привозить твои лекарства к вашему ларьку. По остальным вопросам даже не связывайся со мной. Я не хочу ни видеть тебя, ни слышать твой голос, — проговорила Вэй Чжи. — И этих двоих это тоже касается.
Она выхватила у Ван Линь чёрный пакет и, развернувшись, зашагала обратно к галерее.
— Сяо Чжи!.. — донёсся сзади растерянный голос матери.
Она так и не обернулась.
***
— Когда происходит травмирующее событие, человек невольно тянется за утешением и защитой к источнику самой первой безопасности... И если этот отчаянный крик не получает отклика, рушится базовая способность к доверию. Пострадавший ощущает, что его окончательно бросили, он совершенно одинок и изгнан из системы, которая прежде поддерживала в нём жизнь. После этого чувство отчуждения и изоляции расползается на все отношения: от самых близких, семейных, до самых абстрактных связей с обществом и духовным кругом. Когда доверие утрачено, пострадавший чувствует себя скорее мёртвым, чем живым.
В тот день профессор Чэнь порекомендовала Чжан Кайяну, желавшему глубже разобраться в природе психической травмы, одну книгу.
«Травма и исцеление». В книжном магазине он провёл пальцами по холодному корешку, вытащил её с полки и унёс домой.
С тех пор он каждый день в свободное от работы время выкраивал время на чтение.
Его жизнь текла гладко, и о том, какой может быть другая, тёмная её сторона, он не имел ни малейшего представления. Он хотел понять психику тех, кто застрял во тьме за спиной у света, чтобы найти хотя бы одно-два дела, которые он в силах для них сделать.
Он по-прежнему помнил предостережение профессора Чэнь: «Никто не может спасти другого».
Однако сидеть сложа руки юноша не мог.
Он ведь народный полицейский. Он и выбрал этот путь, чтобы спасать людей.
Пережившие травму встречались повсюду, и многие до конца жизни так и не осознавали, что погрязли в ПТСР, лишь раз за разом убеждая себя, что любые уступки — это «любовь». Он внезапно понял, почему виденные им ранее жертвы насилия отказывались уходить.
Слово «любовь» теперь давило на Чжан Кайяна небывалой тяжестью.
— Опять психологию штудируешь? Профессию, что ли, сменить хочешь? — поравнявшийся с его столом старина У с термокружкой в руках остановился и с шуткой облокотился о край стола. Из кружки поднимались ароматный пар и тепло чая.
Чжан Кайян поспешно отложил книгу и поднялся:
— Да что вы, конечно нет! Просто читаю для себя.
— «Читаю для себя»... — старина У закрыл крышку термокружки и испытующе посмотрел на него. — Ты у нас в отделе уже прослыл «экспертом по чувствам». Если у кого семейная ссора, так сразу тебя зовут разбираться. Ты-то сам как?
— ...Что «как»? — опешил Чжан Кайян, не поняв, к чему клонит старина У.
Старина У вздохнул.
— Так и хочешь всю жизнь с дрязгами да разборками возиться? Ты же в академии был в числе лучших по успеваемости. Неужели не хочется взяться за что-нибудь серьёзное?
Наконец уловив намёк, Чжан Кайян рассмеялся. Его ровные белые зубы на загорелом до пшеничного оттенка лице казались ещё белее.
— Да мне нормально. Кто-то же должен браться за любые дела. Главное, что я могу помогать людям, этого мне и достаточно.
— Вот дурачок. Только ты один и умеешь улыбаться, возясь с этой мелочовкой, — проворчал старина У и, покачав головой, развернулся с кружкой в руках.
— Стойте, наставник! — окликнул его Чжан Кайян, выбегая следом. — Есть ли новости по иску Вэн Сююэ? До назначенного срока судебного решения уже совсем немного.
— А меня-то зачем спрашиваешь? Ты же сам с ней на стороне общаешься, так что тебе и должно быть виднее, — недовольно ответил старина У.
Было ясно, что ему не по душе, как тот путает службу с личным и после смены помогает Вэн Сююэ ходить по опросам.
— Так вы знали..? Простите, наставник... Но я точно не злоупотреблял полномочиями, я просто хотел помочь хоть чем-то... — смущённо потирая затылок, проговорил Чжан Кайян.
Старина У с наигранным недовольством фыркнул, но в глазах его настоящей злости не было.
— Ну, как я тебе и говорил прежде, дело она, скорее всего, проиграет, — сказал он и тут же поспешно добавил: — Это мне знакомый из суда шепнул, а ты смотри не передавай Вэн Сююэ.
Улыбка сошла с лица Чжан Кайяна.
— Брось зря стараться, лучше вложи силы в уже открытые дела.
Старина У сочувственно хлопнул его по плечу и уже было собрался уходить, но Чжан Кайян окликнул его снова.
На следующий день Чжан Кайян поменялся с коллегой сменами и взял досрочный выходной. Он долго упрашивал старого У, обещал ему щедрое угощение и отборный чай, пока тот наконец не согласился помочь с организацией встречи с председательствующим судьёй по делу Вэн Сююэ.
В два часа дня Чжан Кайян с волнением переступил порог величественного здания суда.
Прошло около получаса ожидания, и наконец он встретился с судьёй, только что завершившим заседание. Это был сухощавый мужчина лет пятидесяти, среднего роста. Судя по всему, прямо из зала суда, поэтому лицо его всё ещё хранило сдержанное, строгое выражение.
После короткого обмена любезностями судья сам налил Чжан Кайяну чашку чая.
Чжан Кайян неловко привстал и принял её обеими руками.
Судья опустился на чёрный диван напротив, поправил очки и без обиняков начал:
— Я знаком со стариной У много лет, и он говорит, что впервые встречает такого человека, как вы. Признаться, я и сам впервые вижу такого молодого человека. Я знаю, зачем вы пришли. Но позвольте спросить: зачем?
— ...Что «зачем»? — Чжан Кайян, уже приготовившийся перейти к заготовленной речи, растерялся.
— Старина У говорит, что смерть Мэй Мань при падении с высоты закрыли как самоубийство и это дело больше не имеет отношения ни к вашему участку, ни тем более к вам лично. Но я слышал, вы в свободное время ходите и опрашиваете людей и даже добрались до меня. Хочу спросить: зачем вы это делаете? Есть ли у вас в этом деле какой-то личный интерес?
Этот вопрос волновал не только судью, но и старину У, и многих в участке.
Чжан Кайян понимал, что его поведение многим кажется странным и неразумным.
Если не участвовать в громких делах, то и не добьёшься значительных достижений. «Эксперт по чувствам» навсегда останется «экспертом по чувствам». Чжан Кайян прекрасно осознавал, что ему не стать ни начальником участка, ни тем более выше по карьерной лестнице, если он не будет браться за сложные дела.
Но ему и правда было всё равно.
Наивно? Возможно. Глупо? Наверное, это так.
Но он считал: раз существуют злодеи, растоптавшие в себе человечность, должны быть и такие вот «дурачки», как он, которые всем сердцем хотят делать добро другим.
— Потому что меня мучает совесть, — ответил Чжан Кайян.
— Вот как? Почему же? — судья подался вперёд, на лице его отразился неподдельный интерес.
— Потому что все знают, что самоубийство Мэй Мань неразрывно связано с Цзи Цикунем. Мы все это понимаем, но по-прежнему не можем ничего с этим сделать, — сказал Чжан Кайян. — Я полицейский, но мне остаётся лишь беспомощно смотреть, как убийца выходит за ворота участка.
Судья с серьезным видом сказал:
— Согласно выводам вашего участка, Цзи Цикунь никого не убивал.
Чжан Кайян, заранее подготовив книгу, вытащил ее из рюкзака и с невозмутимым видом положил на журнальный столик перед судьей.
— «Психологический контроль». Этот термин не очень распространен в нашей стране, но у него есть более привычное название «PUA». Цзи Цикунь длительное время подвергал Мэй Мань психологическому насилию, из-за чего она, вероятно, не могла сопротивляться во время прыжка. Я считаю, что это можно квалифицировать как домашнее насилие, и именно я посоветовал Вэн Сююэ подать на Цзи Цикуня в суд по этой статье. Наставник сказал мне, что дело, скорее всего, закончится для Вэн Сююэ поражением. Поэтому я и пришёл сюда. Я очень прошу вас, господин судья, взглянуть на эту книгу. Её автор — ведущий американский специалист по психологической травме. Возможно, после прочтения вы взглянете на дело иначе... — умоляюще проговорил Чжан Кайян, ещё раз подталкивая книгу к судье.
Судья протяжно и почти обречённо вздохнул.
Он взял в руки книгу с уже потрёпанными, загнувшимися страницами, по которой было видно, что её не раз перечитывали, и сказал:
— Я посмотрю, но вы всё же не питайте слишком больших надежд. Во-первых, психологическое насилие далеко не так очевидно, как физическое. Его трудно определить, и на него нет подходящих прецедентов. Во-вторых, по действующему в Китае законодательству домашнее насилие касается только членов семьи, живущих под одной крышей. Мэй Мань и Цзи Цикунь были лишь парой, а значит, состава здесь нет. Для жестокого обращения с причинением вреда потребовалось бы доказать, что действия обвиняемого напрямую привели к телесным повреждениям потерпевшей выше лёгкой степени тяжести, а это в данном деле доказать крайне сложно. Это вашему участку известно даже лучше, чем нашему суду.
— Но... — не выдержал Чжан Кайян, — Вэн Сююэ предоставила множество доказательств того, что Цзи Цикунь долгое время подвергал Мэй Мань насилию...
— Мэй Мань была взрослым человеком с нормальным интеллектом, — сказал судья. — Её не лишали свободы и не принуждали насилием. Она должна была осознавать последствия своего выбора.
Спокойные и твёрдые слова судьи сделали исход дела очевидным.
Чжан Кайян подавленно замер, и сердце его тяжело падало вниз.
Заметив, вероятно, слишком явное уныние на его лице, судья тоже посмотрел на него с сочувствием. Человек, до этого державшийся строго и официально, оставил деловой тон и заговорил с ним мягко, как старший товарищ:
— Когда я только пришёл на службу, то был таким же идеалистом, как ты. Мне не терпелось выловить всех злодеев на свете и воздать каждому преступнику по заслугам. Но закон — это не копьё из древних времён, которым ты можешь разить кого вздумается. Закон подобен полотну, изначально изрешечённому дырами; его поколение за поколением чинили, превращая в ткань. Но какой бы плотной ни была материя, в ней всё равно остаются прорехи. С ходом времени и изменением взглядов, вместе с появлением таких, как Цзи Цикунь, кто пролезает сквозь дыры, эта ткань будет становиться всё плотнее, пока не станет бесшовной. Но на всё это нужно долгое время.
Он поставил чашку, и та громко стукнулась о блюдце.
— Стоит допустить одно исключение и появятся новые, а затем исключения из исключений. Как тогда решать, когда делать исключение, а когда нет? Так полотно в конце концов снова превратится в сплошные дыры. Потому что, если однажды изменить принцип, конца этому уже не будет.
Из горла Чжан Кайяна вырвался сухой, сдавленный голос:
— Тогда что же... тех преступников, что пролезли сквозь дыры и остались безнаказанными... Мы просто оставим их в покое?
Он надеялся услышать объяснение, которое рассеяло бы глубокое чувство вины, терзавшее его изнутри. Но судья лишь опустил веки, подёрнутые морщинами, пряча усталый и печальный взгляд.
— У закона нет оптимального решения, и он не совершенен. Мне жаль, но приходится признать, что именно такие отдельные случаи и двигают правосудие вперёд.
Чжан Кайян не мог вымолвить ни слова.
Разумом он был готов принять такой ответ. Более того, разумом он соглашался с осторожностью судьи.
Но чувства его погрузились в ледяную глубину.
Ведь это короткое «отдельный случай» — целая жизнь одного человека, а то и целой семьи. Чтобы великое правосудие двигалось вперёд, им остаётся лишь жертвовать собственной плотью и кровью?
Никто из них больше не проронил ни слова. Даже пар над чашкой чая постепенно рассеялся.
За окном линия горизонта казалась особенно тяжёлой в этот серый полдень. Небоскрёбы, будто молчаливые великаны, высились под давящим небом. Скудный солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотные тучи, но был не в состоянии осветить этот окутанный тенью мир.
Чжан Кайян погрузился в раздумья.