Два клинка
Глава 8 из 15
Настройки чтения
18px
1.8
1

Два клинка

Глава 8

Два клинка

# Глава восьмая. Два клинка

Есть мир, где душу можно выковать.

В нём жила древняя семья кузнецов, и ремесло их тянулось так далеко в глубь веков, что никто уже не помнил первого, кто раздул в этом роду первый горн. Они ковали всё, что делают мастера по металлу, — но лучшее их дело знали немногие. Эта семья сумела сковать три великих Камня Миров — кристаллы, открывающие путь сквозь пространство. Ими двигала простая жажда: увидеть больше, узнать больше и заглянуть за край неба.

Ради безопасности своих творений кузнецы вковали в Камни строгие правила, чтобы никто во вселенной не мог забрать их силой или украсть у их детей. При первом же прямом касании плоти кристалл сам втягивался внутрь и намертво срастался с телом. Его нельзя было отнять, выкрасть или вырезать из живого — покинуть носителя Камень мог только с его смертью. Лишь на пороге ухода владелец мог добровольно выпустить его из груди и передать дальше — но только тому, кого всем сердцем признавал своим сыном.

А последнее правило родилось само собой из законов природы: удержать два Камня в одном теле было невозможно. Колоссальная мощь пространства разорвала бы в пыль любого, кто попытался бы принять второй кристалл.

Третий камень затерялся в глубинах веков, и где он — не ведал никто.

У кузнецов было два сына.

Старший — Мурамаса — родился с руками, которые не ошибались. Что бы он ни брал — молот, резец, чужую науку, — всё выходило у него ловчее, чем у мастеров вдвое старше. Его звали гордостью рода.

Младший — Масамунэ — родился другим. Что бы он ни брал, выходило криво: клинок вело, шов расходился, металл словно не хотел ему поддаваться. Его звали позором — сперва в шутку, потом привычно.

Мурамаса презирал младшего за неумелость. Не бил, не гнал — просто смотрел сверху вниз с ледяным пренебрежением.

Когда старший подрос, родители дали ему первый Камень Миров: иди, смотри, набирайся. И Мурамаса пошёл.

Он возвращался домой раз в год-другой — загорелый, обвешанный чужими диковинами, полный историй о мирах, которых Масамунэ никогда не увидит. И, рассказывая, всякий раз находил минуту для брата: «Смотри и перенимай, пока я здесь, — говорил он с той снисходительной улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь пол. — С твоей вечной неловкостью тебе до конца дней ковать дверные петли, если не научишься у старших». Он говорил это без злобы, с простым снисходительным высокомерием. Так было только больнее.

В один день Мурамаса крупно поссорился с родителями — о чём именно, младший так и не узнал, — и ушёл. Насовсем. Дверь закрылась за старшим сыном, и бесконечность проглотила его, как проглатывает всех, кто уходит за горизонт.

Масамунэ остался.

Он остался, когда родители состарились. Остался, когда они слегли. Масамунэ похоронил обоих своими неловкими руками — и второй Камень Миров лёг в его ладонь. Такой Камень выбирает не ловкость и не гордое мастерство. Он переходит по крови и зову сердца — к тому, в ком родители признавали настоящего сына. А сыном они до конца чувствовали того, кто не предал и остался рядом.

Мурамаса тем временем не умирал — он и не собирался.

Где-то в чужом мире старший кузнец выковал себе клинок: сильный, безупречный, без единого изъяна, какой только и могли родить его гениальные руки. Он сделал его для себя — чтобы жить дальше, чтобы идти сквозь пространства ещё и ещё. И когда его всё-таки настигла болезнь, которую не берёт никакая сталь, Мурамаса сделал то, чего до него не делал никто: влил собственную душу в свой меч. Тело осталось лежать прахом. Дух-клинок пошёл дальше.

С каждым новым миром Мурамаса становился крепче. И с каждым миром — жаднее. Он хотел больше. Больше силы, больше чужих боевых техник, больше земель под собой. Клинок, выкованный для самого себя, умеет хотеть только одного — ещё.

Мурамаса стал клинком, который был вечно голоден до новой силы, и в конце концов его след затерялся в самых дальних и неизведанных уголках мироздания.

А Масамунэ прожил долгую, тихую жизнь.

Он работал у горна каждый день, и руки его так и не выправились, но он не бросал любимого дела. Завёл семью — уж на это неловкость не помеха. У него был сын. И была жена, к которой он привык, как привыкают к теплу очага: не замечаешь, пока оно есть.

Потом пришла беда, и маленький сын, играя, сорвался с обрыва. А спустя недолгое время сердце жены остановилось само — от горя ли, от возраста, кто теперь скажет. Старый Масамунэ остался один в доме, где раньше было трое.

И тогда, на закате дней, он взялся ковать катану.

Он ковал её долго — дольше, чем что-либо в своей жизни. С трудом, переделывая по десять раз то, что гениальный Мурамаса выковал бы с одного удара. У Масамунэ не было изощрённого мастерства старшего брата, но в сталь он вложил другое — то единственное, что у него ещё оставалось: всю нерастраченную любовь отца, которому больше некого было любить.

И однажды сталь открыла глаза.

В ней проснулась живая душа, рождённая чистой отцовской любовью. Старый Масамунэ посмотрел на оживший клинок, заплакал от счастья и нарёк его Катанари — «Рождённый мечом».

Старик растил Катанари, как растил бы второго сына: учил, гонял, ставил на ноги — но мягко, без той жестокости, с какой старший брат когда-то ковал себя. И Катанари хотел стать сильнее только ради одного — защитить старика.

За любовь пришлось платить. Выкованный криво, Катанари нёс в себе смертельный изъян: мана копилась в нём сверх меры и однажды должна была разорвать клинок изнутри. Совершенное оружие Мурамасы не знало такой беды — Катанари же ковали неумело, на чистом отцовском чувстве, не ведая законов закалки. Старик не умел ставить затворы на силу и не знал, как спасти клинкового сына. Всё, что он мог, — согревать его заботой и растить дальше.

Старость взяла Масамунэ тихо. Лишь перед самым уходом старый мастер волевым усилием выпустил Камень Миров из собственной груди и вложил в ладонь Катанари — и кристалл тут же втянулся в живую сталь, ведь старик чувствовал клинок своим настоящим сыном.

— Иди, Катанари, — прошептал старик. — Смотри миры. Стань сильнее, чем я сумел тебя сделать, и найди способ выжить.

И закрыл глаза навсегда.

Катанари пошёл по мирам.

Для всех он стал просто Катаной — странствующим живым духом меча. Он искал, обо что оттачиваться, — и находил. Он рос. А потом в одном из миров увидел в низине то, чего не встречал прежде: небо было разорвано, и из разрыва лезли исполинские трехметровые чудовища, рыская по земле.

Катанари подошёл ближе. Ему всегда было любопытно.

Одна из тварей бросилась на него.

Бой был долгим и страшным. Тварь была сильнее всего, что Катанари встречал, — он бился на пределе, и лишь ценой всех сил сумел свалить одну. А из разрыва уже шла вторая. И тогда Катанари сделал то, что редко себе позволял: бежал. Разорвал своим Камнем путь в другой мир, вывалился под чужие звёзды — и человеческий силуэт растаял от истощения: на холодный песок со звоном упал сам обнажённый клинок, не в силах больше удерживать тело.

Там его и нашёл Смотритель.

Молодой мечник с белоснежными волосами и зазубренным клинком на поясе склонился над брошенной сталью и поднял её с песка. И Катанари посмотрел на него из глубины клинка — взглядом хищника, почуявшего великого наставника.

*Конец восьмой главы.*

назадназад
1 ... 6 7 8 9 10 ... 15
впередвперед