Я родился двадцать второго августа. С тех пор прошло уже девять месяцев. Я научился говорить на приемлемом уровне и даже ходить. Минули осень и зима, но листья не опадали, а с неба не валили хлопья снега. Сначала я думал, что мы находимся в климатической полосе, где всегда тепло, но позже из книг узнал, что всё чуть сложнее.
За определёнными регионами этого мира закреплены погодные условия: где-то всегда холодно и валит снег, где-то вечная весна, а у нас вот — лето. Причём расположение этих регионов никак не складывается в климатический пояс. Что интересно, — были и участки с нормальной сменой времён года. Я какое-то время ломал голову над тем, как же всё это устроено, но ответа так и не нашёл. Должно быть, в этом мире все нелогичности можно объяснить, как и в произведениях Джоан Роулинг — магия.
Мы отпраздновали день рождения Бьёрна в марте. Весьма скромно, стоит отметить. Не было гостей, сюрпризов и буйного пиршества — это всё его личные пожелания. В тот день мы много гуляли: ходили в лес, к утёсу и к реке. Вечером Миримэ прочитала стих собственного написания для Бьёрна, мы съели пирог с курицей и грибами её же приготовления, и в общем-то, всё. Удалось узнать точный возраст Бьёрна — ему исполнилось двадцать шесть.
Кстати говоря, я наконец-то переехал в собственную комнату и ощущал свободу, ну почти... Миримэ прочла какое-то заклинание — вокруг дверной и оконной рамы обвились зелёные стебли, а с потолка возле кровати свисли лианы. Стебли мягко ловили меня на выходе из комнаты и не позволяли забираться на подоконник. Весь этот живой механизм каким-то образом сообщал маме о том, что я хочу выйти из комнаты, и она в скором времени приходила, чтобы сопроводить меня. Казалось, Миримэ слегка перебарщивала с заботой, но я жил на втором этаже, и риск того, что ребёнок перелезет через перила или свалится с лестницы — существенный. А с окном всё и так понятно. Лианы, в свою очередь, поддерживали меня во время спуска с кровати и, думаю, не позволяли свалиться с кровати во сне. Не то чтобы мне это требовалось — я весьма умело обращался со своим телом, но это и не мешало, в какой-то мере было даже приятно. К тому же я с интересом изучал эту причудливую магию:
Что стебли, что лианы были живыми. Они реагировали на прикосновения. Стебли в ответ на поглаживание обвивались вокруг руки, будто змея, которая хочет быть ближе к человеку. Если бы они ещё мурлыкали, было бы вообще шикарно. Ещё они слушались меня. Я говорил: «Открой, жарко!», и стебли открывали ставни, впуская свежесть в комнату. А лианы могли выращивать на себе разные цветочки. Я говорил: «Фиалки!», и на лианах распускались фиолетовые лепестки, а комната наполнялась сладким, нежным ароматом. Когда нашёл в библиотеке книгу о садоводстве и ботанике, начал бесконечно экспериментировать со способностями лиан. Обнаружил даже светящиеся цветы, которые теперь служили мне ночником, когда я в тихую читал книги по ночам. Такое случалось не часто, только если я поспал днём больше положенного. Что интересно, — лианы не выращивали на себе цветы, в которых может содержаться яд, даже при том, что сорвать цветок целиком или лепесток было невозможно. Очевидно, это было сделано, чтобы ребёнок не подумал, что трогать ядовитые растения нормально. Я, насколько смог, порасспрашивал у Миримэ про эти лианы. Оказалось, что цветы на них не были иллюзией, скорее имитацией, повторяющей некоторые свойства оригинального растения. Но при этом они не распускали пыльцу и не вызывали аллергию. «Какое умное заклинание!» — думал я.
Система не отвечала уже почти два месяца, и это пугало. Нет, всю основную информацию я мог открыть, но «диалоговая» часть не отвечала. Конечно, сейчас у меня была обычная система, какой ей и положено теоретически быть. Но даже при возможности разговаривать с родителями, мне почему-то было тоскливо без неё. «Не переборщил ли я с вопросами?» — витала мысль в голове. Та истина, которую она мне открыла, была фундаментальной и могла навредить ей? Сейчас оставалось лишь ждать и надеяться...
В таких смятениях я добрался до новой знаковой даты. Завтра тридцатое мая — день рождения Миримэ. Завтра должны пожаловать гости, потому мы неплохо закупились в продуктовых лавках сегодня. Праздничный ужин взял на себя Бьёрн. Он, к слову, весьма недурно готовит. Мама, тем ни менее, решила тоже поучаствовать:
— Завтра приедут мои родители, так что я приготовлю несколько традиционных эльфийских блюд. Без этого никак. — девушка говорила слегка встревожено.
— О! Мы виделись лишь однажды, но я уже соскучился! Для них я организую самый гостеприимный пир, что смогу! — воодушевлённо говорил Бьёрн.
— Кстати, насчёт этого, дорогой. Ты, кажется, слишком нервничаешь перед моими родителями и ведёшь себя слегка... глуповато.
— Оу... Я... я постараюсь быть НЕ глуповатым. — Юноша выглядел малость расстроенно.
— Нет, пойми меня правильно. Я люблю тебя и твои дурачества. Ты у меня самый милый мужчина на свете! — Миримэ стиснула ладонями щёки мужа, от чего тот стал похож на рыбку, и поцеловала его. Это явно приободрило Бьёрна. — Но мой отец... Он часть совета эльфийских кланов, ты же знаешь. И за годы правления слишком уж привык к официозу. Он правда хороший, и бывает милым, но на территории другого государства, в присутствии людей... В общем, он, наверняка, будет весьма серьёзен и ожидает того же в ответ.
— Я понял! — быстро ответил Бьёрн. Должно быть, он прослушал всё после похвалы и поцелуя...
— Вот и славно! — Миримэ одарила мужа ещё одним поцелуем, уже в щёчку.
День медленно перетекал в вечер. Родители закончили с покупками и приступили к планированию меню, а позже начали делать заготовки. Наблюдать за их совместной работой — милое дело. Они действовали как настоящая команда. Бьёрн откуда-то добыл поварской колпак, причём до глупости высокий, чем вызывал смешок каждый раз, когда Миримэ поднимала глаза. Я, в свою очередь, сидел в углу кухни на стульчике и читал книгу о приключениях авантюристов в диких землях. Периодически подносил родителям какие-то продукты, если они просили, а периодически таскал со стола что-нибудь из нарезок. Я всё ещё следил за состоянием своей сытости и не допускал перенасыщения. За сном я тоже до сих пор следил. Это стало проще, так как я подрос и сна требовалось меньше. Ближе к закату, когда мы уже нормально отужинали, и заготовочные работы родителей подходили к концу, Бьёрн взял меня на прогулку.
— Мы пойдём слегка растрясёмся. А ты, как свою часть закончишь, иди отдыхай. Я приберусь, когда вернёмся.
— Хорошо. — Миримэ выглядела слегка удивлённой.
Мне тоже показалось это странным — обычно, если мы гуляем вечером, то все вместе. А тут Бьёрн проявил такую инициативу. Выходя из дома, отец выудил из-под порога что-то плотно завёрнутое в ткань. Мы отправились с ним в лес.
— Па-па, что там?
— Это? Это — часть твоего подарка маме. Ты же знаешь, что завтра у неё день рождения?
— Да, знаю.
— На дни рождения положено дарить подарки. Ты, должно быть, ещё ничего не подготовил.
— Под-го-то-виль!
— Правда? И что же?
— Аткрытку. — Говорить всё ещё получалось с трудом. Зубы начали расти недавно, и приходилось приспосабливаться.
— Какой ты молодец! Видимо, отец тебя недооценил. Ну ничего страшного, будет ещё от нас совместный подарок.
— А каой?
— Вот, это часть от меня. — Бьёрн развернул ткань. Под ней оказался керамический горшок. — А ты найдёшь вторую часть.
— Цвето-чек?
— Именно!
Минут этак двадцать мы шли вглубь леса, петляя от тропинки к тропинке, а потом вообще сошли с тропы. Бьёрн шёл уверенно, будто в голове у него был указатель компаса. И правда, мы оказались где должны были. Передо мной раскинулась большая поляна, полная разнообразных цветов. Если задуматься, мы могли идти на запах, ведь пахло тут чудесно.
— Мы на месте. А теперь выбери самый красивый цветок, мы пересадим его в горшок и подарим маме.
— Хо-ло-со!
Я отправился на поиски. Солнце клонилось к горизонту и согревало поляну предзакатными лучами. Цвета растений менялись, с каждой минутой получая новый оттенок. Было сложно понять, какой из них красивее, и вообще, какого цвета он был изначально. Бьёрн дотянул со своим сюрпризом до последнего момента... Но ничего страшного, я могу выбрать по запаху или попробовать вспомнить цвет из книги по садоводству. Вот только... я не знаю, какой цвет нравится Миримэ, и какой запах тоже.
Многие цветы с поляны я знал, но находились и неизвестные мне виды. Общим было то, что все они были по-своему прекрасны. Но я всё ещё продолжал поиски чего-то необычного, как моя мама. И нашёл их — квинели! Рыжеватые бутоны были закрыты, и они будто стыдились своей обычности, опустили головы.
— На-сёл!
— Эти? Они ещё не раскрылись... Ну и славно, значит мы все вместе посмотрим, как они распустятся! — Бьёрн моментально исправился, решив, что может расстроить меня.
Он осторожно выкопал цветок и пересадил его в горшок, после чего мы направились ещё куда-то не домой. Недолго блуждая по лесу, мы вышли к тому самому утёсу, на котором иногда устраивали пикник. Мне здесь нравилось. Это место стало важным для нашей семьи — уголок, откуда, казалось, можно увидеть всю красоту этого мира. Бьёрн посадил меня на скамью.
— Мне здесь нравится. А тебе?
— Мне то-зе.
— Вот и славно! Скажи, Арт, о чём ты подумал, когда я сказал тебе выбрать цветок?
— Сто это слоз-но.
— А почему сложно?
— Я ни знаю, каой маме понлаится...
— Знаешь, сын, мы часто чего-то не знаем о родителях. Такие уж дети... Я, например, не знаю, как познакомились мои родители.
— Бабуя и дедуя?
— Да, они.
— А посиму ти ни знаешь?
— Да я как-то не успел узнать, а теперь уже поздно... Их звали Маргарет и Густав. Они уже не с нами — они сейчас отдыхают где-то за облаками. Наверное, смотрят на нас и радуются, а что бы не радоваться? Видите, какой у вас славный внук! — Бьёрн произнёс это в небеса.
— . . .
— Они были хорошими... Густав был лесорубом, а Маргарет вела домашнее хозяйство — козочки там, коровки разные. Они долгое время не могли завести детей, а когда появился я, уже были не молодыми. Мне было не просто с ними, а им со мной. Когда твои родители немолодые, им сложно найти с тобой общий язык. Но они старались, видит Бог. А вот я был глуповат — всё хотел вырасти и уехать из деревни. «Столица — вот там жизнь!» — так я тогда говорил.
— Ни плать, папа! — так я сказал, когда увидел, что у Бьёрна текут слёзы. Он положил руку мне на голову и растрепал волосы.
— Я жутко рассорился с ними, когда уходил на войну. Мне тогда было шестнадцать. «Дослужусь до высокого звания, разбогатею и перевезу их в столицу, вот тогда будут знать!» — думал я. Сначала я был поваром, потом во время нападения на лагерь показал своё умение топором управлять. Сын лесоруба, как никак. С тех пор и начался мой карьерный рост. По итогу попал даже в отряд «Перо» и там не последним человеком был. По правде, этим я уже давно не горжусь, хотя отряд был хорошим, и парни там славные были. Война, сын, — одна из худших вещей, что в мире бывает. Спустя три года пребывания там, я уже и званий никаких не хотел, и в столицу мне не хотелось. Только домой хотелось. Правда, так это не делается — с войны просто так не уйдёшь, да и деньги всё ещё нужны были. Не чтобы доказать что-то, а чтобы родителям больше работать не нужно было. «А иначе зачем это всё?» — так я думал.
— А сто по-том? — Я был увлечён рассказом Бьёрна и хотелось как-то показать, что я внимательно слушаю.
— Ещё год я пробыл на войне, а потом всё так завертелось... Ну это я потом расскажу. В общем, когда война окончилась и я вернулся домой, выяснилось, что там меня уже никто не ждёт. — Бьёрн тяжело выдохнул и поднял глаза к небу. — Отец погиб спустя год от того, как я ушёл. Сердечный удар случился — он даже в своём возрасте изо всех сил работал. А мама... Мама ждала меня уже одна. Тяжело ей было уже: и работать, и в одиночестве пребывать, но она держалась как могла. Они не злились на меня вообще-то — так мама писала. Ждали и скучали, письма даже слали, вот только возвращались все. Туда, где я воевал, письма не шли. Пока отец жив был, — всё о насущном писали, а как его не стало, — мама о прошлом стала писать, будто там с ним осталась и лишь я её тут — в настоящем держал. Многое она за эти годы рассказала, всё в разнобой: о свадьбе рассказала, как я родился, как отец ей в юности стихи сочинял, как грамоте меня учили, как они в дварфском королевстве бывали и много всего ещё. Я, когда читать всё это начал, понял, что не знал их почти, а так хотел... Последнее письмо мама так и не дописала. Там было написано лишь: «Сыночек Бьёрн, надеюсь, ты в добром здравии, надеюсь, война скоро кончится, и ты вернёшься. Я тебе ещё рассказать хотела, как мы с отцом твоим — Густавом познакомились...». — Бьёрн содрогнулся всем телом и взял паузу, запрокинув голову назад. — Не дописала она, не успела. И дождаться не смогла. Маргарет — моя мама, твоя бабушка умерла пять с половиной лет назад, меньше чем за полгода до моего возвращения. А я так и не узнал, как они познакомились...
— Пазалуста, папа не плать! — Я пододвинулся к отцу как смог близко и обнял его изо всех сил.
— Всё хорошо, сын, я просто скучаю. Когда ты по кому-то скучаешь, плакать не страшно. — он тоже приобнял меня крепко.
— Я тозе по ним скучаю! Я их ни знаю, но тозе скучаю! — Мне правда было тоскливо, и горячие слёзы уже давно катились по щекам.
— Правда? Значит, я хорошо о них рассказал. Но я расскажу ещё... расскажу тебе о них всё, что знаю, и покажу те письма. А потом, расскажу всё о нас с твоей мамой. Даже если слушать не захочешь, всё равно расскажу! Если не нужно тебе будет — забудешь, а если нужно — ещё раз расскажу.
— Мне нузно!
— АХ-ХА-ХА-ХА! Видите, правда ведь, славный! — Он рассмеялся в небо, а красное зарево от уходящего солнца покинуло его лицо вместе с последней слезой. — Кстати, знаешь какой любимый цвет у твоей мамы?
— Каой?
— Вот же! — Он указывал на свои волосы и трепал мои. — Синий! Как у тебя и меня! — Правда, забавно?
— Ага!
— Но ты не волнуйся, когда ты подаришь ей свой оранжевый цветочек — оранжевый тоже станет её любимым цветом, ведь на самом деле, больше всего она любит не цвета, и даже не цветы, а тебя! И меня!
— И мы её любим!
— Конечно! А теперь нам пора, любимая, наверное, уже заждалась.
— Стой! Смат-ри!
— АХ-ХА-ХА-ХА-ХА!
Отец долго смеялся, пока мы шли домой. Он затих только на самых подступах, мы скрытно пробрались до дома и аккуратно запрятали горшок уже с цветком под порог.