Небо за окном всё ещё держит на себе тонкий бледный диск луны, хотя восток уже начинает светлеть по краю.
Хён открывает глаза без всякого усилия, будто внутренние часы сами подняли его в нужный момент, и несколько секунд просто лежит неподвижно, глядя в потолок. Затем поднимается, подходит к окну и на мгновение замирает там, разглядывая небо — луна медленно бледнеет на фоне светлеющей синевы, а звёзды одна за другой гаснут, будто кто-то невидимый осторожно задувает свечи.
Он отходит от окна и опускается на пол посреди комнаты.
Растяжка идёт неторопливо, сустав за суставом, мышца за мышцей — сначала шея, потом плечи, потом медленный, тягучий разворот корпуса из стороны в сторону. Затем несколько десятков отжиманий, ровных, без единого сбоя дыхания, и завершающая серия неглубоких, но точных ударов в воздух — руки движутся плавно, без единого лишнего рывка, будто исполняют давно заученный, отточенный годами ритуал.
Закончив, он возвращается к кровати и заправляет её — расправляет одеяло, разглаживает уголки, взбивает подушку и укладывает её ровно посередине.
Пижама сменяется обычной одеждой — простой, тёмной, без единой лишней детали. Хён на мгновение задерживается перед маленьким зеркалом, поправляя ворот, а затем выходит из комнаты.
В гостиной он присаживается на несколько минут — просто сидит, ничего не делая, глядя перед собой в пространство, — а затем поднимается и выходит на улицу, во двор, а оттуда — по узкой тропинке в сторону реки, что течёт совсем рядом с домом.
Река встречает его негромким, ровным шумом воды, перекатывающейся через камни.
Воздух здесь другой — прохладный, влажный, пахнущий мокрой галькой, тиной и чем-то неуловимо свежим, будто сама вода делится частью себя с каждым, кто подходит достаточно близко. Хён останавливается у самой кромки, где трава уступает место мокрому песку, и какое-то время просто стоит, слушая.
Вода здесь светлая, почти прозрачная у берега, и лишь ближе к середине русла обретает тёмный, глубокий оттенок. Течение неспешное, ленивое — она будто никуда не торопится, огибая камни, что выступают тут и там над поверхностью, и всякий раз, когда набегает на очередной валун, издаёт тихий, почти музыкальный всплеск.
Прохлада, поднимающаяся от воды, ощутимо освежает — она стелется низко над землёй, задевая только голени и запястья, будто река выдыхает утренний холод специально для того, кто пришёл к ней в этот ранний час.
Хён приседает на корточки, опускает деревянное ведро в воду и ждёт, пока оно наполнится, слушая, как булькает и урчит вода, обтекая края.
Когда ведро становится полным, он поднимается и не спеша идёт обратно к дому — вода чуть плещется при каждом шаге, но не проливается ни капли.
У дома, во дворе, растёт небольшая грядка с цветами и травами — несколько аккуратных рядов, разделённых узкими дорожками. Хён опускает ведро рядом и, зачерпывая воду небольшим ковшом, начинает поливать растения одно за другим.
Движения его неторопливы и точны.
Каждому ростку достаётся ровно столько воды, сколько нужно — не больше и не меньше. Он на мгновение задерживается у одного из кустов, чуть сдвигая пальцами землю у корня, у другого — осторожно поправляет наклонившийся стебель, у третьего — просто на секунду замирает, глядя на едва раскрывшийся бутон, прежде чем перейти дальше.
Вокруг постепенно оживает утренний хор цикад — сначала одна, робкая, пробующая голос, затем ещё одна, и вскоре весь двор наполняется их ровным, мерным стрекотом. Где-то у самой земли жужжит проснувшийся жук, перелетая от стебля к стеблю, а между листьями изредка мелькает быстрая тень какой-то мошкары.
Закончив с поливом, Хён ставит опустевшее ведро у стены дома и заходит внутрь.
На кухне он неторопливо готовит простой завтрак — ничего сложного, всего пара блюд, — и следом ставит на огонь небольшой чайник.
Спустя немного времени по дому начинает разливаться лёгкий, тёплый аромат заваривающегося чая.
Хён раскладывает на столе всё, что может понадобиться в дороге — небольшой мешочек с деньгами, свёрнутую сменную одежду, а следом, чуть подумав, добавляет и небольшой узелок с целебными травами. На всякий случай.
Проверив, что ничего не забыто, он убирает вещи в дорожную сумку и садится ждать, разливая чай по двум чашкам — себе и гостю, который вот-вот должен появиться.
Тэквон приходит спустя недолгое время, слегка запыхавшийся, будто торопился всю дорогу.
— Доброе утро, — говорит он, отвешивая привычный лёгкий поклон.
— Доброе, — отзывается Хён, кивая на подушку напротив. — Присаживайся, чай уже готов.
Тэквон садится, берёт чашку обеими руками и делает первый осторожный глоток, пока Хён неспешно допивает свою.
— Сегодняшняя тема урока, — говорит Хён, откладывая чашку в сторону, — социализация.
Тэквон озадаченно моргает.
— И как мы будем это изучать?
— Мы пойдём в город.
На несколько секунд повисает тишина, пока смысл сказанного укладывается в голове у Тэквона.
— В город? — переспрашивает он, и голос его звучит заметно тише, чем обычно. — Прямо туда? С тысячами людей?
В его глазах отчётливо читается что-то похожее на настоящий испуг, и Хён невольно усмехается, глядя на это выражение лица.
— Не тысячи, — отвечает он, качая головой. — Ближайший город, куда мы направимся, — не больше тысячи жителей во всём.
Для Хёна это звучит почти как объяснение, способное успокоить кого угодно. Но для Тэквона, выросшего в деревне, где живёт от силы сотня человек, даже эта цифра кажется невообразимо огромной. Он ещё какое-то время сидит молча, пытаясь представить себе тысячу людей в одном месте, и не может.
— Собирайся, — говорит Хён, поднимаясь на ноги. — Дорога займёт около двух дней.
— Двух дней?! — Тэквон едва не роняет чашку. — Насколько далеко вообще этот город, если до него нужно идти два дня?!
Хён смотрит на него с прежней спокойной улыбкой.
— Привыкай, — говорит он просто. — До столицы, например, пешим ходом добираться никак не меньше двух лет.
Челюсть у Тэквона отвисает настолько, что Хён, не сдержавшись, тянется и мягко подталкивает её обратно вверх пальцем, прежде чем развернуться и направиться к выходу.
— Собирайся, — повторяет он через плечо. — Время не ждёт.
Тэквон, всё ещё не оправившийся от услышанного, торопливо вскакивает и бросается следом.
Путь начинается спокойно — узкая тропа уводит их прочь от деревни, петляя между полями, а затем ныряя в редкий лес у подножия первых холмов. Тэквон идёт чуть позади, то и дело оглядываясь на удаляющиеся крыши родных домов, пока те окончательно не скрываются за поворотом.
К середине дня тропа начинает подниматься круче, уводя их в горы. Подъёмы сменяются спусками, спуски — новыми подъёмами, и хотя Хён идёт ровным, неспешным шагом, явно рассчитанным на то, чтобы не выматывать спутника раньше времени, к вечеру Тэквон всё равно порядком выбивается из сил.
— Может, отдохнём? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос не звучал слишком жалобно.
Хён окидывает взглядом окрестности и кивает на небольшую поляну неподалёку, укрытую с одной стороны выступом скалы.
— Здесь заночуем.
Костёр разгорается быстро — Хён явно проделывал это далеко не в первый раз, — и вскоре над огнём уже булькает вода в небольшом котелке. Тэквон садится поближе к теплу, обхватив колени руками, и какое-то время просто смотрит на пляшущие языки пламени.
— Расскажите что-нибудь, — просит он наконец. — Про город. Или про то, что там будет.
Хён на мгновение задумывается, а затем начинает рассказывать — про шумные торговые ряды, про уличных фокусников, что умеют заставить монету исчезать прямо на глазах у зевак, про хитрых карманников, которых лучше обходить стороной, про то, как однажды в одном из городов ему довелось наблюдать поединок двух мастеров боевых искусств прямо посреди площади, и как земля под ногами содрогалась от каждого удара.
Тэквон слушает, приоткрыв рот, то ахая от восхищения, то смеясь, а временами испуганно поёживаясь — особенно на моменте про карманников, которые, по словам Хёна, способны вытащить кошель прямо из-за пазухи так, что жертва ничего не заметит до самого вечера.
Ночь опускается быстро, и вскоре оба, завернувшись в тонкие одеяла, устраиваются у затухающего костра. Тэквон ещё долго ворочается, обдумывая услышанное, прежде чем сон наконец забирает его.
Следующий день проходит похожим образом — подъёмы, спуски, короткие привалы, новые истории у вечернего костра, — и лишь к исходу второго дня, когда солнце уже клонится к закату, тропа наконец выводит их на вершину невысокого холма.
Внизу, в долине, раскинулся город.
Тэквон замирает на месте, глядя на россыпь крыш, дым, поднимающийся над печными трубами десятков домов, и оживлённое движение на улицах, различимое даже с такого расстояния.
— Это... — начинает он и не может подобрать слов.
— Кидэ, — говорит Хён, останавливаясь рядом с ним. — Добро пожаловать в первый город в твоей жизни.
Городские ворота встречают их гулом голосов, стуком повозок по мостовой и десятками незнакомых запахов — жареного мяса, свежего хлеба, пыли, дыма, чего-то пряного и совершенно неопознаваемого одновременно.
Тэквон входит внутрь и почти сразу забывает, зачем вообще шёл — голова вертится во все стороны, глаза расширяются с каждым новым поворотом улицы, а шаг сам собой ускоряется, будто ноги хотят оказаться сразу везде одновременно.
— Смотрите! — восклицает он, дёргая Хёна за рукав и указывая на лоток с какими-то яркими сладостями. — А это что вообще такое?!
Хён вздыхает и мягко, но настойчиво тянет его за собой дальше по улице.
— Держи себя в руках, — говорит он вполголоса, — и постарайся не выглядеть как деревенщина.
Тэквон озадаченно моргает.
— Но я и есть деревенщина.
— Это ты знаешь, я знаю, — отвечает Хён с лёгкой усмешкой, — но совершенно необязательно, чтобы об этом знал ещё и весь город.
Тэквон хмурится, явно не до конца понимая, чем это может грозить, и Хён, заметив его недоумение, останавливается у ближайшего лотка со снедью.
— Смотри, — говорит он и, приняв нарочито растерянный вид, подходит к прилавку с закусками, изображая человека, который явно впервые видит подобное изобилие.
— Простите, а сколько стоит одна булочка на пару? — спрашивает он, слегка запинаясь и озираясь по сторонам с преувеличенным любопытством.
Торговка окидывает его быстрым, почти равнодушным взглядом и бросает:
— Десять мун.
Хён благодарит её и, отступив на пару шагов, оборачивается к Тэквону.
— Теперь ты. Только на этот раз постарайся выглядеть так, будто ты из этого города, а не только что спустился с гор.
Тэквон расправляет плечи, придаёт лицу максимально безразличное, скучающее выражение и подходит к тому же прилавку неспешным, ленивым шагом.
— Булочка на пару. Сколько? — бросает он коротко, не глядя торговке в глаза, а куда-то в сторону, будто ему совершенно всё равно.
Та смеряет его взглядом чуть дольше, чем в прошлый раз, и отвечает:
— Три муна.
Тэквон благодарит и возвращается к Хёну с таким видом, будто только что раскрыл величайшую тайну мироздания. Оба сверяют цифры.
— Десять... и три, — медленно повторяет Тэквон, и на лице его проступает искреннее возмущение. — Это что, получается, они специально задирают цену для тех, кто из деревни?
— Именно, — кивает Хён невозмутимо. — Городские торговцы быстро определяют, кто перед ними, и назначают цену соответственно. Чем растеряннее ты выглядишь, чем больше в тебе видно новичка — тем больше готовы выжать из тебя за самую обычную булочку.
Тэквон некоторое время молчит, всё ещё возмущённо хмурясь, будто пытается смириться с тем, насколько это несправедливо, а затем решительно выпрямляет спину.
— Тогда я буду выглядеть так, будто я из города, — заявляет он.
— Вот это правильный настрой, — одобрительно кивает Хён, и они продолжают путь дальше по улице.
Следующие несколько часов проходят в неспешных прогулках по городу — они минуют торговые ряды, останавливаются у лавок с диковинными товарами, разглядывают уличных артистов, собирающих вокруг себя небольшую толпу зевак. Хён то и дело подталкивает Тэквона записывать цены на всё, что попадается им на пути — от еды до тканей, от инструментов до безделушек.
— Зачем мне вообще это всё запоминать? — спрашивает Тэквон в какой-то момент, старательно выводя очередную цифру на клочке бумаги.
— Потому что однажды это может оказаться полезным, — отвечает Хён коротко, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, и Тэквон, пожав плечами, продолжает записывать.
К тому моменту, как солнце начинает клониться к закату, окрашивая крыши домов в тёплые оранжевые тона, список у Тэквона в руках заполнен уже несколькими десятками цифр, а сам он выглядит вымотанным, но заметно более уверенным в себе, чем ещё утром, — будто город за один день успел перестать казаться ему таким уж пугающим.
К вечеру они начинают искать ночлег — оказывается, Хён отпросился у старосты на целых семь дней, и Тэквон, услышав об этом, тут же принимается прикидывать, что же они будут делать в городе всё это время.
Таверна, которую они находят, называется «Дом хозяев» — приземистое двухэтажное здание с яркой вывеской и запахом жареного мяса, доносящимся откуда-то изнутри. Хён расплачивается за двухместную комнату на три дня, и когда трактирщик называет сумму — сто пятьдесят мун, — Тэквон невольно присвистывает, вспоминая утренние три муна за булочку.
Трактирщик уже тянется за жетоном и ключом, чтобы вручить их Хёну, когда путь ему внезапно преграждает молодой парень лет восемнадцати-двадцати, одетый чуть вычурнее остальных посетителей таверны.
— Эта комната теперь моя, — заявляет он с ленивой, самодовольной ухмылкой, скрестив руки на груди.
Трактирщик испуганно замирает, переводя взгляд с парня на Хёна и обратно, явно не решаясь возразить.
— Молодой господин Кан... — начинает было он неуверенно.
— В этом городе, — перебивает его парень, даже не глядя в сторону трактирщика, — я, Кан Пхэ, главный. И никто здесь не смеет мне перечить.
Трактирщик тут же опускает голову и умолкает, будто эти слова разом лишили его дара речи.
Хён, однако, никак не реагирует на эту тираду. Он спокойно забирает у растерянного трактирщика ключ и жетон, обходит Кан Пхэ стороной, будто того здесь вовсе нет, и направляется к лестнице, ведущей на второй этаж. Тэквон, не зная, куда деваться от неловкости, торопливо семенит следом.
Кан Пхэ, явно не ожидавший подобного пренебрежения к собственной персоне, на мгновение замирает от изумления, а затем его лицо заливается тёмным румянцем ярости. Он бросается следом, в несколько широких шагов нагоняет Хёна и одним рывком заступает ему дорогу, вставая прямо перед лестницей.
Хён останавливается, но смотрит на него с тем же безучастным выражением, с каким разглядывал бы неинтересное пятно на стене.
— Ты что, оглох?! — рычит Кан Пхэ, брызжа слюной от негодования. — Мой отец — мэр этого города! Боец третьего уровня! Весь этот город ему подчиняется, а значит, подчиняется и мне!
Хён неспешно поднимает руку.
И даёт ему пощёчину.
Звук получается неожиданно громким — гулким шлепком, разносящимся по всему залу таверны, — а сам Кан Пхэ отлетает назад с такой силой, что пролетает добрых несколько метров и врезается спиной в противоположную стену, отчего та угрожающе трещит, едва не проломившись.
В таверне повисает мёртвая тишина.
Тэквон стоит с приоткрытым ртом, не в силах поверить увиденному, но, поймав себя на этом, торопливо захлопывает челюсть, стараясь придать лицу хоть сколько-нибудь невозмутимое выражение.
Кан Пхэ медленно сползает по стене на пол, ошалело мотая головой, а затем, кое-как поднявшись на ноги, разражается потоком ругательств — он поминает Хёна и, кажется, всех его предков вплоть до восемнадцатого колена, брызжет слюной и грозится, что немедленно всё расскажет отцу.
Хён слушает это с прежним спокойствием, а затем произносит одно-единственное слово:
— Веди.
Кан Пхэ осекается на полуслове, растерянно моргает, будто не ожидал ничего подобного, а затем, к своему собственному удивлению, покорно кивает и, всё ещё потирая горящую щёку, направляется к выходу из таверны.
Особняк мэра оказывается самым внушительным зданием во всём квартале — высокие стены, ухоженный сад, массивные резные ворота, распахнутые перед ними услужливым стражником, стоило Кан Пхэ буркнуть пару слов.
Внутри их встречает сам хозяин дома — мужчина средних лет с властным, тяжёлым взглядом, в котором, впрочем, тут же проступает нескрываемая тревога, стоило ему увидеть состояние собственного сына.
— Кан Мёнхо, — представляется он коротко, окинув Хёна оценивающим взглядом, в котором быстро гаснет всякая враждебность, уступая место настороженной вежливости. — Прошу, пройдёмте, поговорим наедине.
Тэквон остаётся дожидаться в просторной приёмной, разглядывая дорогую обстановку особняка, пока Хён с мэром скрываются за высокими резными дверями кабинета. Разговор длится не так уж долго — но когда двери вновь распахиваются, лицо Кан Мёнхо выглядит уже совершенно иначе: бледное, растерянное, с проступившей на лбу испариной.
Не говоря ни слова, мэр разворачивается, отыскивает взглядом сына, всё ещё жмущегося у стены с опухшей щекой, и, схватив того за шиворот, отвешивает ему звонкую затрещину прямо на глазах у слуг.
— Кланяйся и извиняйся, немедленно! — рявкает он, подталкивая ошарашенного Кан Пхэ вперёд.
Кан Пхэ, всё ещё не до конца понимающий, что вообще происходит, торопливо кланяется, бормоча что-то невнятное, а Кан Мёнхо, повернувшись обратно к Хёну, тут же меняет тон на подчёркнуто почтительный.
— Прошу простить неучтивость моего сына, — произносит он, слегка склонив голову. — Может быть, окажете честь и погостите здесь, в особняке, вместо той тесной таверны?
Хён качает головой.
— В этом нет необходимости, — отвечает он ровно. — Достаточно, если вы просто проследите, чтобы ни меня, ни моего ученика более никто не беспокоил за время нашего пребывания в городе.
При слове «ученика» взгляд мэра тут же метается в сторону Тэквона, застывшего у входа в приёмную, и в глазах Кан Мёнхо мелькает что-то похожее на озарение — будто он только сейчас начинает понимать, с кем именно имеет дело. Он торопливо кивает, подзывает одного из слуг и что-то тихо ему приказывает.
— Немедленно доставьте в их комнату лучшие подарки, какие только найдутся в доме, — слышит Тэквон обрывок его негромкого распоряжения.
Тем временем Хён, коротко попрощавшись, уже направляется к выходу, и Тэквон, бросив последний удивлённый взгляд на притихшего Кан Пхэ, торопливо следует за ним, всё ещё пытаясь осмыслить, что именно только что произошло за закрытыми дверями кабинета.
Возвращаются они в таверну уже в сгущающихся сумерках, и когда наконец оказываются в своей комнате на втором этаже, дверь вскоре осторожно стучит — слуга особняка доставляет обещанные дары: свёртки с тканями, коробки со сладостями и что-то ещё, аккуратно упакованное, чего Тэквон пока не успевает разглядеть.