Деньги

Я просыпаюсь резко, будто кто-то окатил меня ледяной водой изнутри. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот пробьёт грудную клетку, а воздух почему-то никак не хочет заходить в лёгкие целиком — только маленькими рваными глотками. Несколько секунд я просто сижу на кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и смотрю в темноту перед собой, не понимая, где заканчивается сон и начинается комната.

Постепенно дыхание выравнивается.

Сердце тоже понемногу успокаивается.

Прошло больше года, а этот дурацкий сон всё ещё со мной.

Я утираю рукавом мокрый лоб и медленно сползаю с кровати. Ноги ещё немного дрожат — не то от холода, не то от того, что приснилось, — но я всё равно иду к окну, потому что знаю: если сейчас же не подышать свежим воздухом, заснуть снова точно не получится.

За окном темно. Луна светит бледно, едва-едва, и от этого деревня внизу кажется совсем чужой — будто это не то место, где я живу всю жизнь, а просто какая-то декорация, застывшая в ожидании рассвета. Я стою так какое-то время, прижавшись лбом к прохладному дереву рамы, и жду, когда мысли перестанут метаться.

Не получается.

Уже больше года мне снится один и тот же сон, и уже больше года я так и не научился засыпать после него снова. Сначала я пытался. Ложился обратно, закрывал глаза, считал что-то в голове — ничего не помогало. В какой-то момент я просто сдался и решил, что раз уж всё равно не спится, лучше заняться делом, чем валяться и смотреть в потолок до самого утра.

Я тихо одеваюсь, стараясь не шуметь — дедушка спит чутко, а будить его среди ночи мне совсем не хочется, — и выхожу на улицу.

Воздух снаружи холодный и колючий, но почему-то именно от этого становится немного легче. Я иду к колодцу, цепляю ведро на верёвку и опускаю его вниз, слушая, как оно глухо ударяется о воду где-то в темноте. Тянуть его наверх тяжело — руки у меня ещё не такие уж сильные, — и когда ведро наконец показывается над срубом, я уже слегка запыхался. Но мне это даже нравится. Есть в этом что-то простое и понятное, без всяких снов и без всякой темноты внутри головы.

Я несу воду обратно в дом, стараясь не расплескать половину по дороге, и ставлю котелок на огонь. Пока вода греется, я раскладываю на столе, что у нас есть: рис, немного овощей, пару яиц да мясо размером с кулак. Руки у меня ещё слегка заспанные, и в какой-то момент нож соскальзывает так неудачно, что я едва не роняю половину нарезанной моркови на пол — приходится ловить её прямо на лету, прижимая локтем к краю стола.

— Ну вот, — бормочу я сам себе, немного смущённо, хотя рядом никого нет и слышать меня некому.

Я снова принимаюсь за дело, на этот раз осторожнее. Получается не слишком ловко — то рис норовит подгореть, стоит на секунду отвлечься, то яйца я чуть не пересаливаю, — но постепенно на столе появляется что-то похожее на настоящий завтрак. Немного кривой, но настоящий.

За окном небо понемногу начинает светлеть.

Я смотрю на дело своих рук и позволяю себе слабую улыбку.

Хоть что-то сегодня получилось как надо.

Стол уже заставлен едой, когда я слышу, как в комнате дедушки скрипит половица.

Я сижу и разглядываю то, что успел наготовить за это утро — рис, немного тушёных овощей, яйца, ещё какая-то мелочь, которую я решил добавить просто потому, что руки сами тянулись что-то делать, лишь бы не сидеть без дела. Получилось, честно говоря, многовато. Наверное, даже слишком многовато для двоих, но я почему-то никогда не умею вовремя остановиться, когда готовлю в такие бессонные ночи. Может, потому что занятые руки не оставляют места для мыслей о том сне.

Дверь его комнаты открывается, и на пороге появляется дедушка — ещё немного заспанный, в наспех накинутой одежде, с прищуренными от утреннего света глазами. Он смотрит на стол, потом на меня, и на его лице медленно проступает та самая мягкая, немного усталая улыбка, которую я так хорошо знаю.

— Внучок, ты снова так рано встал? — говорит он, качая головой, но без всякого укора в голосе. — И снова столько еды наготовил.

Я почёсываю затылок, слегка смущённый — не то от самого вопроса, не то от того, сколько всего действительно на столе.

— Ты же мне готовил столько завтраков, — отвечаю я и невольно улыбаюсь в ответ. — А я всего пару раз. Мне не сложно.

Дедушка ничего на это не говорит. Просто смотрит на меня ещё пару секунд дольше, чем нужно, а потом молча садится за стол, будто решил не заострять на этом внимания. Я знаю, что он всё равно понял — понял, что дело не в желании порадовать его завтраком, а в чём-то другом, что мне пока трудно облечь в слова. Но он никогда не давит. Просто позволяет мне быть таким, какой я есть, пока я сам не решу заговорить об этом.

Мы едим молча — не потому что нам не о чем говорить, а потому что молчание между нами никогда не было тяжёлым. Дедушка неторопливо пробует то одно, то другое, изредка одобрительно кивая, а я украдкой поглядываю на него, пытаясь понять, правда ли ему нравится, или он просто снова щадит мои чувства. Пар поднимается над мисками, за окном постепенно светлеет, и на какое-то время мне удаётся почти забыть о том, что заставило меня подняться среди ночи.

Почти.

Когда с едой покончено, я встаю и принимаюсь собирать со стола — составляю пустые миски одна в другую, отношу палочки, вытираю рассыпавшиеся зёрнышки риса рукавом. Дедушка не пытается мне помочь; он просто сидит и смотрит, как я убираю, с тем выражением на лице, которое появляется у него всякий раз, когда он думает, что я не замечаю.

— Я пойду к учителю, — говорю я, закончив с посудой и уже стоя у двери.

Дедушка коротко кивает.

— Возвращайся к вечеру.

Я киваю в ответ и выхожу за порог, оставляя позади тёплый запах еды и тихий дом, в котором, кажется, единственное место, где мне всё ещё спокойно.

Утро уже вовсю разгорается, когда я выхожу за ворота и иду по деревенской дороге, засунув руки в рукава от утренней прохлады.

Странно, но по пути мысли сами собой утягивают меня назад — в прошлое, туда, куда я обычно стараюсь не заглядывать лишний раз. Год назад всё было совсем другим. Я вспоминаю, как беззаботно бегал по этим же самым улицам, ни о чём особо не задумываясь, разве что о том, успею ли доесть завтрак до того, как друзья позовут играть. А потом были горы. Культисты. Верёвки, впившиеся в запястья. И тот страх, который, казалось, навсегда поселился где-то внутри груди.

А следом — отец.

Я быстро моргаю и заставляю себя посмотреть куда-то в сторону, на крыши домов, залитые утренним светом. Об этом я стараюсь не думать слишком долго. Не потому что забыл. Просто если начать вспоминать по-настоящему, весь день уже будет испорчен, а мне совсем не хочется, чтобы Хён снова смотрел на меня с тем особым, тревожным выражением лица, которое у него появляется, стоит мне хоть немного погрустнеть на уроке.

Поэтому я просто иду дальше, разглядывая деревню вокруг.

Кто-то уже вовсю хлопочет во дворе, развешивая бельё. Пахнет дымом от очагов и свежим, ещё тёплым хлебом — соседка тётушка Ми, наверное, снова печёт с самого рассвета. Пара кур с возмущённым кудахтаньем разбегается у меня из-под ног, и я невольно улыбаюсь, глядя, как одна из них застревает крылом в плетне и никак не может выпутаться. Всё это такое привычное, такое родное, что на пару мгновений мне даже удаётся почувствовать себя просто мальчишкой, который идёт на урок, а не тем, кем меня привыкла видеть остальная деревня.

Хотя привыкла — не совсем то слово.

Впереди, у поворота к колодцу, я замечаю знакомые фигуры — Джина и ещё пару ребят, с которыми когда-то мы носились по этим самым улицам с утра до вечера. Сердце у меня почему-то замирает на секунду, будто до сих пор не может привыкнуть.

Я поднимаю руку и машу им.

Просто по привычке. Просто потому, что когда-то это было совершенно естественно — увидеть друзей и помахать.

Джин смотрит на меня.

Но вместо того чтобы помахать в ответ, он вдруг быстро отводит взгляд, что-то бормочет остальным, и все трое торопливо сворачивают в другую сторону, будто внезапно вспомнили о неотложном деле.

Я опускаю руку.

Несколько секунд просто стою так, глядя им вслед, а потом заставляю себя пойти дальше, будто ничего особенного не произошло. Хотя, если честно, произошло — просто это уже давно перестало быть для меня новостью.

С тех пор как не стало отца, а до этого — с тех пор как в деревне узнали про горы и культ, что-то во взглядах соседей изменилось. Сначала я думал, что мне просто кажется. Потом решил, что, может быть, они просто заняты своими делами, и дело вовсе не во мне. Но потом матери стали окликать своих детей, стоило тем задержаться рядом со мной чуть дольше обычного. Потом дети постарше начали шептаться за спиной, а самые маленькие смотрели на меня большими круглыми глазами, будто ждали, что вот-вот случится что-то страшное просто оттого, что я рядом.

Дитя несчастья.

Кажется, именно так меня однажды назвала одна из женщин, не зная, что я стою достаточно близко, чтобы услышать. Сначала культисты, потом отец, который потерял голос и в итоге умер, — как будто беда ходит за мной по пятам и вот-вот перекинется на любого, кто подойдёт слишком близко.

Иногда мне бывает грустно от этого.

Но не так уж часто, как, наверное, должно быть.

Потому что у меня есть Хён, который никогда не смотрит на меня так, будто я приношу несчастье, а вместо этого просто наливает чай и рассказывает что-то новое, как обычному мальчишке. И есть дедушка, который каждое утро, несмотря на все свои дела старосты, находит время сесть со мной за стол.

Этого мне вполне хватает.

Я иду мимо дома старого Пака, где на завалинке, как всегда, дремлет его пятнистый пёс, приоткрывая один глаз, стоит мне подойти чуть ближе. Я на секунду замедляю шаг и тихонько зову его, и пёс, немного подумав, вяло стучит хвостом по земле — не то чтобы искренне рад, но, по крайней мере, не шарахается прочь, как остальные. Это почему-то тоже приносит крохотную каплю тепла.

На миг я представляю, как было бы, если бы всё было иначе. Если бы Джин и остальные снова окликнули меня, позвали бы играть, как раньше, будто ничего не случилось. Если бы соседи улыбались мне так же легко, как друг другу. Если бы можно было просто идти по деревне и ни о чём таком не думать.

Я на секунду позволяю себе представить это — яркое солнце, смех друзей, беззаботный день впереди, — и мне даже удаётся улыбнуться этой глупой мечте, пусть она и длится всего мгновение, прежде чем я сам себя одёргиваю.

Мечтать, конечно, не запретишь.

Но раз уж так вышло — ничего страшного. У меня всё равно есть, куда идти и к кому.

Дорога сворачивает, и впереди уже показывается знакомый дом на окраине — простой, но опрятный, с небольшим садом перед входом, где растут травы, которые мы вместе выращиваем. Я прибавляю шагу, и тяжёлые мысли понемногу отступают сами собой, уступая место чему-то куда более лёгкому.

Я почти у цели.

Дверь дома открывается легко, стоит только толкнуть её, и внутри меня сразу встречает знакомый запах — сухие травы, чуть горьковатый чай и тёплое дерево, нагретое утренним солнцем через открытое окно.

Хён стоит у низкого столика спиной ко мне, аккуратно раскладывая письменные принадлежности — кисти, тушь, несколько листов бумаги, разложенные ровными стопками, будто он уже давно готовился к этому уроку. Заслышав, как скрипнула дверь, он оборачивается, и на его лице тут же появляется та спокойная, чуть насмешливая улыбка, к которой я успел так привыкнуть за этот год.

— А, пришёл, — говорит он, кивая на подушку у столика. — Присаживайся.

Я захожу, стягиваю с ног обувь у порога и опускаюсь на своё привычное место, пока Хён неспешно наливает чай в две чашки — себе и мне, — хотя мне до сих пор кажется немного странным, что взрослый человек наливает чай восьмилетнему мальчишке так, будто тот и правда заслуживает такого же уважения, как любой другой гость.

— Сегодня, — говорит Хён, ставя чашку передо мной, — мы поговорим о системе расчёта денег в империи Корё.

Я моргаю, не сразу понимая, о чём вообще речь.

— Империи? — переспрашиваю я. — Откуда вы вообще знаете, как там всё устроено с деньгами?

Хён на мгновение приподнимает бровь, будто вопрос его слегка позабавил, а потом усмехается и опускается на своё место напротив меня.

— Любой, кто когда-либо сдавал имперский экзамен, это знает, — отвечает он, беря в руки чашку. — Устройство казны, система налогов, расчёт мер и весов — это часть того, что должен понимать любой чиновник, если он хочет продвинуться дальше уездного писаря.

Я недоверчиво смотрю на него.

— То есть вы правда сдавали такой экзамен?

Хён неопределённо пожимает плечом, явно не собираясь распространяться на этот счёт, и вместо ответа делает глоток чая.

— Сейчас это не так уж важно, — говорит он наконец. — Важно то, что рано или поздно ты и сам столкнёшься с чем-то подобным — либо изучишь всё это сейчас, пока есть время, и тогда у тебя будет преимущество перед остальными.

Я всё ещё немного хмурюсь, не до конца понимая, зачем мне, деревенскому мальчишке, вообще может понадобиться имперская система расчётов, но спорить не берусь — раз Хён считает это важным, значит, наверняка так оно и есть. Он ещё никогда не учил меня чему-то просто так, без причины.

Хён придвигает к себе один из листов бумаги и, обмакнув кисть в тушь, начинает чертить простую таблицу.

— Итак, — говорит он, — начнём с самого простого. В обращении используются медные монеты — их называют мун. Обычно связка из тысячи таких монет составляет одну связку, или квон, а связки, в свою очередь, уже считаются более крупной единицей при расчётах между торговцами.

Я подаюсь вперёд, разглядывая ровные линии, которые он выводит на бумаге.

— А зачем такие сложности? Разве нельзя просто считать монетами?

— Можно, — соглашается Хён, — но представь, что тебе нужно заплатить за целую повозку риса. Считать по одной монете было бы слишком долго, да и носить с собой тысячи мелких монет неудобно. Поэтому их связывают в удобные пучки — так гораздо легче вести счёт и переносить деньги на большие расстояния.

Это звучит вполне разумно, и я киваю, начиная понемногу улавливать смысл.

— А крупные суммы? — спрашиваю я. — Ну, если кто-то богатый захочет что-то купить?

Хён на мгновение задумывается, потом вновь опускает кисть на бумагу.

— Тогда в дело вступают серебряные слитки, — говорит он. — Их вес измеряется в особых единицах, и стоимость такого слитка приравнивается к определённому количеству связок медных монет — курс между ними время от времени меняется, в зависимости от того, сколько серебра в казне и сколько монет отчеканено в конкретный год.

Я хмурюсь ещё сильнее, пытаясь уложить это всё в голове.

— То есть одна и та же вещь может стоить по-разному в зависимости от года?

Хён улыбается, явно довольный вопросом.

— Именно. И вот это уже куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Дальше урок идёт своим чередом — Хён неторопливо объясняет, как ведутся расчёты между провинциями, как чиновники учитывают налоги в зависимости от урожая и почему в голодные годы система расчётов временно меняется, чтобы не разорить крестьян окончательно. Я слушаю внимательно, то и дело перебивая его вопросами, которые сам не успеваю толком обдумать, прежде чем они срываются с языка.

— А если у крестьянина совсем нет денег, чтобы заплатить налог?

— А кто следит, чтобы никто не подделывал эти связки монет?

— А почему сразу не сделать одну единую монету для всей империи, чтобы не путаться?

Хён отвечает на каждый вопрос спокойно, иногда посмеиваясь над тем, как быстро один вопрос сменяется следующим, но никогда не показывает и тени раздражения. Наоборот — порой мне кажется, что ему даже нравится, что я засыпаю его вопросами один за другим, вместо того чтобы просто кивать и записывать.

Солнце за окном успевает опуститься уже довольно низко, когда Хён наконец откладывает кисть в сторону и потягивается, слегка разминая плечи.

— На сегодня, думаю, достаточно, — говорит он, глядя на меня с лёгкой улыбкой. — У тебя вопросов оказалось куда больше, чем я рассчитывал.

Я смущённо чешу затылок, но не могу сдержать довольной улыбки — что-то в этом уроке, в самом факте, что мне было по-настоящему интересно, а не просто нужно было высидеть положенное время, приносит непривычное чувство тепла где-то внутри.

— Спасибо за урок, — говорю я, поднимаясь с подушки и слегка кланяясь, как учил меня Хён с самого начала.

Хён кивает, провожая меня взглядом до самой двери, и когда я уже переступаю порог, до меня доносится его негромкий голос:

— Возвращайся завтра пораньше. Найду для тебя что-нибудь ещё интереснее.

Я улыбаюсь, ничего не отвечая, и выхожу на улицу, где вечер почти полностью вступил в свои права.