Тэквон вздрагивает и рывком садится в постели, хватая ртом воздух так жадно, будто до этого не дышал вовсе.
Несколько секунд он просто сидит неподвижно, вцепившись пальцами в одеяло, и смотрит перед собой невидящим взглядом. Сердце колотится где-то в горле, а по спине стекает холодный пот, хотя ночь довольно тёплая. Постепенно дыхание выравнивается, и Тэквон медленно опускает голову, проводя рукой по влажным волосам.
Снова.
Он не помнит уже точно, в какой раз за последние два месяца этот сон вырывает его из сна вот так — резко, будто кто-то хватает за грудки и вытряхивает из мира спокойствия обратно в темноту. Иногда снится отец. Иногда — горы. Иногда просто чувство, будто он снова не может пошевелиться, а рядом кто-то умирает, и он ничего не может с этим поделать.
Тэквон медленно поднимается с постели.
Ноги ещё слегка дрожат, когда он идёт к окну и открывает створку, впуская внутрь прохладный ночной воздух. Он стоит так какое-то время, вдыхая полной грудью, пока сердце окончательно не успокаивается, а мысли — не перестают метаться из стороны в сторону.
Спать больше не хочется.
Он знает, что если сейчас ляжет обратно, сон так и не придёт — просто будет лежать и смотреть в потолок до самого рассвета, вспоминая то, о чём вспоминать совсем не хочет. Поэтому вместо этого Тэквон тихо одевается и выходит из комнаты, стараясь не разбудить дедушку.
Через некоторое время на кухне уже слышно, как тихо булькает вода в котелке, а на столе появляются нарезанные овощи, рис, всё, из чего можно собрать что-то похожее на завтрак. Руки движутся уже привычно, без той неловкости, что была пару месяцев назад, — Тэквон успел натренироваться за это время куда лучше, чем сам ожидал.
Небо за окном постепенно светлеет.
Когда дедушка, как обычно, появляется в дверях гостиной, зевая и щурясь от утреннего света, на столе его уже ждёт полностью готовый завтрак.
— Внучок, — говорит он, качая головой с той же мягкой, немного усталой интонацией, что и всегда в последнее время, — я, конечно, стар, но ещё вполне способен позаботиться о тебе сам. Не пойму, почему ты в последние пару месяцев так рано встаёшь и готовишь.
Тэквон улыбается и садится за стол напротив.
— Для единственного члена семьи мне не так уж сложно сделать что-то приятное, — отвечает он просто, потянувшись за палочками.
Дедушка смотрит на него ещё пару секунд дольше обычного, будто хочет сказать что-то ещё, но в итоге лишь тихо усмехается и берётся за свою миску. Они едят молча — спокойно, без лишних слов, — и в этой тишине нет ничего тяжёлого, только привычное, тёплое ощущение того, что рядом есть родной человек, с которым можно вот так просто разделить утро.
Когда с едой покончено, Тэквон убирает со стола, ополаскивает посуду и, накинув на плечи лёгкую куртку, останавливается у двери.
— Я пошёл к Хёну, — говорит он, оборачиваясь.
Дедушка кивает, провожая его взглядом, и Тэквон выходит за порог, оставляя позади тёплый дом и тихое деревенское утро, уже начинающее наполняться привычными звуками просыпающейся жизни.
Тэквон медленно бредёт по деревенской дороге, засунув руки в рукава, и думает о том, как однообразно потекли последние недели.
Просыпается. Готовит завтрак. Идёт к Хёну. Учится. Возвращается домой. День за днём одно и то же, будто время застряло в каком-то бесконечном повторе, из которого никак не может выбраться. Раньше, наверное, он был бы этому рад — тихая, спокойная жизнь без потрясений, — но сейчас, шагая мимо знакомых домов, он вдруг ловит себя на неожиданной мысли.
Он скучает.
Не по спокойствию.
По Тонгтонгу и Чинджу.
По тому, как раньше они втроём носились по деревне, придумывая какие-то нелепые игры, спорили из-за пустяков и хохотали так громко, что взрослые то и дело выглядывали из дворов, чтобы шикнуть на них. Сейчас всё это кажется таким далёким, будто произошло не год назад, а в какой-то совсем другой жизни, которая принадлежала не ему, а кому-то другому.
Тэквон вздыхает и продолжает идти.
Мимо проходит несколько знакомых лиц — кто-то кивает ему сдержанно, кто-то вовсе отводит взгляд, — но он уже давно перестал ожидать чего-то другого. Он просто идёт дальше, мимо колодца, мимо дома старого Пака с его вечно дремлющим пятнистым псом, пока впереди наконец не показывается знакомый двор с небольшим садом.
Хён уже стоит у двери, будто специально вышел встретить его пораньше.
— А, вот и ты, — говорит он с привычной лёгкой улыбкой, отступая в сторону, чтобы пропустить Тэквона внутрь. — Заходи, сегодня тема будет любопытная.
Тэквон заходит, стягивает обувь у порога и садится на своё привычное место, пока Хён разливает чай и раскладывает на столике несколько листов бумаги с грубыми набросками каких-то существ.
— Сегодня, — говорит Хён, усаживаясь напротив, — мы поговорим о демонических зверях.
Тэквон невольно подаётся вперёд — эта тема куда интереснее, чем расчёт налогов на зерно.
— Всего существует три типа, — продолжает Хён, постукивая кистью по первому наброску. — Летающий, силовой и скоростной.
Он придвигает лист с грубо нарисованной птицей, чем-то похожей на виверну, и продолжает:
— Летающий тип — самый опасный из всех. Сюда входят птицы, виверны, драконы. Они невероятно манёвренны в воздухе, и если такой зверь застанет тебя на открытой местности, шансов у тебя будет немного. Но на закрытой территории, среди густого леса или в тесных ущельях, они почти безопасны — им попросту негде развернуться в полную силу.
Тэквон внимательно слушает, разглядывая рисунок.
— А остальные два типа? — спрашивает он.
Хён отодвигает первый лист и достаёт следующий, с изображением чего-то похожего на медведя.
— Силовой тип. Медведи, кабаны, тигры, тоже драконы. Они медлительны, но обладают невероятной физической мощью — одного удара такого зверя достаточно, чтобы переломать кости взрослому мужчине. С ними лучше вообще не пересекаться взглядом, не говоря уже обо всём остальном.
— А скоростной?
— Леопарды, волки, и снова драконы, — говорит Хён, откладывая кисть. — Такие звери берут не силой, а быстротой. Заметить их вовремя — уже большая удача.
Тэквон некоторое время молчит, разглядывая три рисунка, разложенных перед ним, а потом хмурится.
— Погодите. Драконы есть во всех трёх типах?
Хён смотрит на него с лёгкой, чуть мрачноватой усмешкой.
— Именно поэтому ты должен запомнить это особенно хорошо, — говорит он тише обычного. — Драконы — самые опасные и самые коварные существа среди всех демонических зверей. Они сочетают в себе черты сразу нескольких типов, и предсказать их поведение почти невозможно. Если тебе повезёт в жизни, ты никогда с ними не столкнёшься.
Тэквон невольно поёживается, хотя в комнате достаточно тепло.
Урок продолжается ещё какое-то время — Хён рассказывает про повадки разных зверей, про то, как отличить их следы, про то, в каких землях каждый тип встречается чаще всего. Тэквон слушает внимательно, время от времени задавая вопросы, но сегодня в его голосе нет того обычного азарта, с которым он засыпает Хёна вопросами один за другим. Вопросы получаются короче, паузы между ними — длиннее, а взгляд то и дело соскальзывает куда-то в сторону, будто мысли постоянно уводят его прочь от урока.
Хён замечает это.
Он не подаёт виду и продолжает рассказывать всё так же ровно, но пару раз задерживает взгляд на своём ученике чуть дольше, чем требуется, будто прикидывая что-то про себя.
Спустя несколько часов урок наконец подходит к концу. Хён откладывает бумаги в сторону и слегка потягивается.
— На сегодня всё, — говорит он.
Тэквон кивает, поднимается с подушки и, попрощавшись, выходит за дверь. Солнце уже клонится к обеду, деревня вокруг привычно шумит своими будничными делами, и он медленно бредёт домой, всё ещё думая о том же самом, о чём думал по дороге сюда.
Утро встречает Тэквона привычной суетой — он готовит завтрак, ест вместе с дедушкой в тишине, а после, попрощавшись, направляется знакомой дорогой к дому Хёна.
Только на этот раз, толкнув дверь, он замирает на пороге.
Внутри, помимо самого Хёна, сидят Тонгтонг и Чинджу.
Тэквон несколько секунд просто стоит в дверях, растерянно моргая, будто пытается убедиться, что зрение его не подводит. Первая мысль, мелькнувшая в голове, — что это, наверное, какое-то совместное занятие, вроде тех, что Хён иногда устраивает для деревенских детей. Но тут же он понимает: не сходится. Такие занятия бывают только по понедельникам, а сегодня далеко не понедельник. И потом, для общего урока детей было бы куда больше — а тут только они трое.
— Заходи, — говорит Хён, заметив его в дверях. — Хорошо, что все уже собрались.
Тэквон медленно проходит внутрь и садится, стараясь не смотреть слишком прямо на Тонгтонга и Чинджу, которые тоже избегают его взгляда, разглядывая что угодно, только не друг друга. Между ними повисает неловкая тишина, которую, кажется, не замечает только сам Хён.
Он оглядывает всех троих по очереди, и на лице его появляется необычно серьёзное выражение.
— Как вы, наверное, знаете, — начинает он, — с недавнего времени я исполняю обязанности заместителя старосты деревни.
Дети переглядываются.
— И у меня, как у заместителя старосты, есть для вас важное поручение, — продолжает Хён, понижая голос почти до заговорщического шёпота. — Абсолютно секретное.
При слове «секретное» Тонгтонг тут же выпрямляет спину, а Чинджу неосознанно подаётся вперёд, и даже Тэквон на мгновение забывает о неловкости, чувствуя, как в груди просыпается что-то похожее на прежнее любопытство.
Хён удовлетворённо кивает, видя их реакцию, и достаёт из-за пазухи запечатанное письмо.
— Нужно доставить это письмо старику Чэню, в деревню Линъюнь. Это примерно полдня пути отсюда.
Тэквон хмурится.
— Полдня пути? Но дедушка ведь не разрешит мне...
— Я уже говорил с вашими опекунами, — перебивает его Хён, всё с той же спокойной уверенностью. — Со всеми троими. Они согласны.
Тэквон замолкает, не найдя, что на это возразить. Тонгтонг и Чинджу молчат тоже, хотя по их лицам видно, что мысль о самостоятельном путешествии — пусть и «секретном», пусть и по важному поручению — вызывает у них далеко не только восторг.
Хён протягивает письмо, и на секунду его взгляд задерживается на всех троих чуть дольше обычного, будто он хочет сказать что-то ещё, но в итоге просто улыбается своей привычной, слегка загадочной улыбкой.
— Ну что, справитесь?
Дети выходят за порог дома Хёна в полном молчании.
Тэквон идёт чуть позади остальных, глядя на две спины впереди — Тонгтонга слева, чуть сутулого, будто он специально старается казаться меньше, и Чинджу справа, идущей неестественно прямо, с письмом, прижатым к груди обеими руками. Никто не произносит ни слова, пока они выходят за околицу, и эта тишина ощущается куда тяжелее, чем любая ссора могла бы быть.
Прошло больше года с той ночи в горах, но что-то так и не срослось до конца.
Тэквон знает, почему. Знает и никогда не говорит об этом вслух. Отцы Тонгтонга и Чинджу ушли в горы той ночью, чтобы вытащить его — просто мальчишку, угодившего в лапы культистов, — и не вернулись. Разумом дети наверняка понимают, что винить в этом самого Тэквона нечестно: не он звал беду в деревню, не он решал, кому идти его спасать. Но у горя редко бывает разум. Оно просто ищет, куда бы прицепиться, и цепляется к тому, что ближе всего.
А ещё есть то, что они видели тогда.
Тэквон помнит это не хуже них — как метнулся вперёд, как вцепился зубами в чужое горло, как захлебнулся собственным криком, вместе с чужой кровью. Он тогда не думал ни о чём, кроме того, что нужно выжить, что нужно, чтобы кто-то из взрослых успел добежать. Но, наверное, для семилетних глаз это выглядело совсем не так. Для них это выглядело как нечто дикое, нечеловеческое, что вдруг проступило в мальчике, с которым они ещё вчера играли в салки.
Поэтому и тишина.
Они молча минуют последние дома, молча проходят мимо поля, где кто-то уже спозаранку возится с мотыгой, и лишь когда деревня скрывается за поворотом дороги, Тонгтонг наконец кашляет, будто прочищая горло перед чем-то важным, — но так ничего и не говорит.
Путь предстоит долгий. Для взрослого — не такой уж страшный, но для троих детей, самому старшему из которых едва исполнилось десять, полдня пути превращаются в настоящее приключение, полное неожиданностей, на которые никто из них толком не рассчитывал.
Первое препятствие поджидает их спустя пару часов.
Дорога, петлявшая между холмами, неожиданно упирается в широкий каньон — глубокий, с отвесными краями, через который не видно ни моста, ни какой-либо переправы. Тонгтонг подходит к самому краю, заглядывает вниз и тут же отшатывается, побледнев.
— Мы что, всё это время шли не туда? — спрашивает он, хотя по голосу ясно, что он и сам не верит в такую возможность.
Чинджу молча сверяется с грубой картой, которую им вручил Хён вместе с письмом, и качает головой.
— Дорога здесь. Просто, кажется, придётся искать обход.
Они пробуют идти вдоль края в одну сторону, потом в другую, но каньон тянется, кажется, бесконечно, а солнце уже начинает клониться к полудню. Спустя добрый час бесплодных поисков все трое усаживаются на землю, не скрывая уныния.
— Может, вернёмся и попросим кого-нибудь из взрослых нас проводить? — предлагает Тонгтонг, впрочем, без особой уверенности в голосе.
— Тогда получится, что мы не справились сами, — тихо возражает Чинджу.
Тэквон некоторое время молчит, разглядывая противоположный край каньона, скалы, торчащие тут и там, крепкие корни деревьев, вцепившиеся в край обрыва. Потом вдруг поднимается на ноги.
— У меня есть идея.
Оба смотрят на него — впервые за весь день не с опаской, а с искренним любопытством.
Дальше следует битый час возни: Тэквон срезает несколько крепких лоз, что вьются у подножия скал, проверяет их на прочность, привязывает один конец к раскидистому корню на своей стороне и, после нескольких неудачных попыток, всё же умудряется закинуть другой конец так, чтобы он зацепился за выступ камня на противоположном краю. Получившееся сооружение выглядит откровенно ненадёжно — что-то среднее между верёвочным мостом и просто туго натянутой лозой, — но когда Тэквон осторожно проверяет его собственным весом, перебираясь на ту сторону, конструкция держит.
— Ты сумасшедший, — с восхищением выдыхает Тонгтонг, глядя, как Тэквон машет им рукой с другого края.
Переправа даётся всем троим нелегко — Чинджу один раз чуть не срывается, и Тэквон, уже перебравшийся обратно, крепко хватает её за руку в последний момент, — но в итоге все трое оказываются на другой стороне каньона, взмокшие, немного поцарапанные, но невероятно довольные собой.
Впервые за весь день кто-то из них смеётся.
— Видели бы вы своё лицо, — фыркает Тонгтонг, поглядывая на Чинджу, которая всё ещё пытается отдышаться. — Прямо как у моей бабушки, когда она увидела мышь в амбаре.
— Замолчи, — беззлобно отзывается та, но уголки её губ уже подрагивают.
Тэквон, отряхивая испачканные ладони, украдкой поглядывает на них обоих и впервые за долгое время чувствует, как что-то тугое в груди слегка ослабевает.
К вечеру голод даёт о себе знать всерьёз — из еды у них с собой было только немного лепёшек, которые давно закончились, — и когда впереди на дороге показывается одинокая повозка торговца, все трое невольно замедляют шаг, разглядывая её с нескрываемым интересом.
Тонгтонг, к всеобщему удивлению, оказывается тем, кто берёт дело в свои руки.
Он подбегает к торговцу первым, и не успевают Тэквон с Чинджу опомниться, как он уже вовсю что-то тараторит — про важное поручение старосты, про то, как трудно детям в такой дали от дома, про то, какой добрый и щедрый наверняка человек, который держит путь через эти места. Торговец, кажется, даже не успевает толком возразить, как обнаруживает, что уже разводит костёр у обочины, а вскоре над огнём булькает его собственный котелок с похлёбкой.
— Как ты это сделал? — шёпотом спрашивает Чинджу, пока торговец возится у костра.
Тонгтонг с довольным видом пожимает плечами.
— Просто нужно знать, что говорить.
Вечер опускается на дорогу мягко и незаметно — воздух становится прохладнее, небо над головой постепенно темнеет, усыпаясь первыми звёздами, а костёр отбрасывает на лица детей тёплые, дрожащие отсветы. Похлёбка оказывается неожиданно вкусной, торговец, разговорившись, начинает травить какие-то байки о своих странствиях, и Тэквон, слушая его вполуха, вдруг замечает, что Тонгтонг сидит рядом с ним куда ближе, чем сидел бы ещё утром — почти вплотную, будто прежняя настороженность вдруг куда-то испарилась вместе с дневной усталостью.
— Слушай, — вдруг тихо говорит Тонгтонг, наклонившись к нему, — тот мост из лоз... это правда было здорово.
Тэквон удивлённо моргает.
— Спасибо, — только и находит он что ответить, но что-то тёплое разливается у него внутри при этих словах — куда сильнее, чем можно было бы ожидать от такой простой фразы.
Той ночью они засыпают прямо у догорающего костра, завернувшись в единственное одеяло, которое торговец великодушно им одолжил, и впервые за долгое время Тэквону не снится ничего дурного.
Утро встречает их прохладой и хриплым пением какой-то ранней птицы. Попрощавшись с торговцем — который, кажется, до сих пор не до конца понимает, как вчера умудрился накормить троих чужих детей практически задаром, — они снова отправляются в путь, и уже к полудню впереди показываются ворота Линъюня.
Стражники у ворот, завидев троих детей без взрослых, немедленно преграждают им путь.
— Куда собрались? — сурово спрашивает один из них, окидывая их подозрительным взглядом.
Тэквон торопливо тянется за письмом, чтобы показать печать старосты, но Чинджу неожиданно перехватывает его руку.
— Я сама, — тихо говорит она.
И, к изумлению обоих мальчишек, действительно справляется — сама, без всякого письма. Несколько минут она о чём-то щебечет со стражниками, чуть склонив голову набок, хлопая ресницами с видом самой невинной девочки на свете, и уже очень скоро оба стражника, посмеиваясь, отступают в сторону, пропуская всех троих внутрь.
— Как ты это сделала? — не выдерживает Тонгтонг, стоит воротам остаться позади.
Чинджу лишь молча делает большие, преувеличенно невинные глаза, хлопая ресницами.
— А-а, — понимающе тянут оба мальчика хором, переглянувшись, и все трое неожиданно для себя дружно фыркают от смеха.
Лавку старика Чэня они находят не сразу — пришлось расспросить пару прохожих, прежде чем один из них указал на неприметную дверь в конце узкого переулка, — но письмо в конце концов оказывается там, где ему и полагалось быть, вручённое лично сгорбленному седому старику, который долго щурится на печать, прежде чем удовлетворённо кивнуть.
Уже на выходе из переулка они натыкаются на весьма странного вида юношу, стоящего у входа в собственную маленькую лавку — судя по виду, ему никак не может быть больше шестнадцати, и то, каким образом он умудрился обзавестись собственным делом в таком возрасте, остаётся для всех троих полнейшей загадкой.
— Янь Цзинь, — представляется тот с ленивой полуулыбкой, заметив их любопытные взгляды, но больше ничего не поясняет, а дети, слишком уставшие и слишком довольные выполненным поручением, чтобы допытываться дальше, просто идут своей дорогой, оставляя странного юношу разбираться со своими покупателями.
Обратный путь кажется куда короче — то ли потому, что дорога уже знакома, то ли потому, что теперь между тремя детьми нет прежней гнетущей тишины. Тонгтонг всю дорогу без умолку болтает о том, как ловко он развёл торговца на еду, то и дело поглядывая на Тэквона в поисках одобрения, а Чинджу, всё ещё сдержанная, но уже не такая напряжённая, как утром, пару раз даже сама заговаривает с ним первой — сначала о какой-то ерунде насчёт дороги, а потом, неожиданно, о том, помнит ли он, как здорово получился глиняный человек что он сделал 3 года назад.
Тэквон помнит.
К вечеру, когда впереди наконец показываются знакомые крыши родной деревни, что-то в воздухе между тремя детьми уже ощутимо другое — не то чтобы прежняя лёгкость полностью вернулась, но в ней больше нет того острого, режущего холода, с которым они выходили вчера утром.
Хён встречает их у дверей своего дома с той же спокойной улыбкой, с которой провожал.
— Ну как, справились? — спрашивает он, хотя по его лицу видно, что ответ ему давно известен.
— Справились, — с гордостью отвечает Тонгтонг за всех троих.
Хён удовлетворённо кивает.
— Молодцы.
Дети расходятся по домам, оживлённо переговариваясь на ходу, а Хён ещё некоторое время стоит в дверях, глядя им вслед, прежде чем скрыться внутри.
Оставшись один, он тихо подзывает пару теней, до этого момента незаметно державшихся в отдалении на протяжении всего пути — тех самых людей, которых он отправил присматривать за детьми на случай непредвиденностей, — и, выслушав их короткий доклад, довольно усмехается собственным мыслям.
Что ж. Не так уж плохо для человека, который во дворце готовил интриги, а не нянчился с детьми.