Когда я вспоминаю 1969 год, перед глазами прежде всего возникает болото — глубокая вязкая трясина, которая с каждым шагом будто пытается стянуть с ноги ботинок.
Изнурённый, я бреду по грязи.
Впереди, позади — куда ни посмотри, повсюду бесконечный мрак болота.
Само время тащится вперёд в такт моим запинающимся шагам.
Окружающие давно ушли далеко вперёд, а мы с моим временем отстали и продолжаем с трудом пробираться сквозь грязь.
Мир вокруг стоял на пороге огромных перемен.
Смерть уже забрала Джона Колтрейна, а за ним ушло множество других.
Люди кричали, что вот-вот грядут революционные преобразования — они всегда словно ждали сразу за следующим поворотом.
Но все наступавшие «перемены» оказывались плоскими театральными декорациями, задниками без содержания и смысла.
День за днём я брёл вперёд, почти не поднимая головы, не отрывая взгляда от бесконечной трясины перед собой.
Правая нога вниз.
Левая вверх.
Левая вниз.
Правая вверх.
Я не понимал, где нахожусь.
Не знал, в правильную ли сторону иду.
Знал только одно: нужно продолжать двигаться.
Шаг за шагом.
Мне исполнилось двадцать.
Осень сменилась зимой, но в моей жизни ничего существенно не изменилось.
Без особого интереса я ходил на лекции, три вечера в неделю работал в магазине пластинок, время от времени перечитывал «Великого Гэтсби», а по воскресеньям стирал вещи и писал Наоко длинное письмо.
Иногда мы с Мидори выбирались поесть, сходить в зоопарк или посмотреть кино.
Книжный магазин «Кобаяси» продали, как и планировалось, а Мидори с сестрой переехали в двухкомнатную квартиру неподалёку от Мёгадани — район был заметно престижнее прежнего.
Мидори говорила, что после свадьбы сестры снимет отдельную квартиру.
А пока однажды пригласила меня к ним на обед.
Квартира оказалась светлой, солнечной и красивой.
Было видно, что Мидори здесь нравится гораздо больше, чем над книжным магазином «Кобаяси».
Иногда Нагасава предлагал снова отправиться с ним на одну из наших ночных вылазок, но я каждый раз находил себе другое занятие.
Просто не хотелось всей этой возни.
Не то чтобы сама мысль переспать с девушкой меня больше не привлекала.
Но стоило представить весь процесс — идти выпивать в город, искать подходящих девушек, заговаривать с ними, тащиться в гостиницу, — и мне становилось лень.
Я даже сильнее начал уважать Нагасаву за способность бесконечно повторять один и тот же ритуал и никогда от него не уставать.
Возможно, слова Хацуми всё-таки на меня подействовали.
Одни мысли о Наоко приносили мне гораздо больше счастья, чем секс с какой-нибудь безликой дурочкой.
Ощущение пальцев Наоко, доводивших меня до разрядки на травяном лугу, всё ещё оставалось во мне удивительно живым.
В начале декабря я написал ей и спросил, можно ли приехать во время зимних каникул.
Ответила Рэйко.
Она написала, что они будут очень рады меня видеть.
Наоко сейчас трудно писать, поэтому Рэйко отвечает вместо неё.
Это не означало, что состояние Наоко особенно ухудшилось, и волноваться не стоило.
Такие вещи приходят волнами.
Когда начались каникулы, я сложил вещи в рюкзак, надел зимние ботинки и отправился в Киото.
Тот чудаковатый доктор оказался прав.
Зимние горы, укрытые снегом, были невероятно красивы.
Как и в прошлый раз, я две ночи спал в квартире Наоко и Рэйко и провёл с ними три дня почти так же, как осенью.
После заката Рэйко играла на гитаре, а мы втроём сидели и разговаривали.
Вместо пикника отправились на беговых лыжах.
После часа ходьбы по лесу мы тяжело дышали и были насквозь мокры от пота.
Когда оставалось время, вместе с пациентами и персоналом расчищали снег.
За ужином доктор Мията подсел к нашему столику, чтобы объяснить, почему средний палец у человека длиннее указательного, а с пальцами ног всё устроено наоборот.
Сторож Омура опять говорил со мной о токийской свинине.
Рэйко очень понравились пластинки, которые я привёз ей из города.
Она переписала с них несколько мелодий и начала подбирать их на гитаре.
Наоко стала ещё молчаливее, чем осенью.
Когда мы сидели втроём, она обычно устраивалась на диване, улыбалась и почти ничего не говорила.
Рэйко, казалось, специально болтала за двоих.
— Только не волнуйся, — сказала мне Наоко. — Просто сейчас такой период. Мне гораздо приятнее слушать вас двоих, чем говорить самой.
Рэйко специально находила себе дела за пределами квартиры, оставляя нас с Наоко наедине.
Мы ложились в постель.
Я целовал её шею, плечи, грудь, а она, как и раньше, помогала мне рукой.
Потом, обнимая её, я рассказал, насколько отчётливо помнил её прикосновения все эти два месяца и что иногда думал о ней, когда удовлетворял себя.
— Ты ни с кем больше не спал? — спросила Наоко.
— Ни разу.
— Хорошо. Тогда вот тебе ещё кое-что на память.
Она опустилась ниже и стала ласкать меня губами.
Её длинные прямые волосы скользили по моему животу, пока она продолжала, пока я не кончил во второй раз.
— Думаешь, это запомнишь? — спросила она.
— Конечно. Никогда не забуду.
Я крепко обнял её и провёл рукой под бельём.
Тело Наоко по-прежнему никак не отзывалось.
Она покачала головой и осторожно отвела мою руку.
Некоторое время мы просто лежали в объятиях друг друга и молчали.
— Думаю после окончания семестра съехать из общежития и найти квартиру, — сказал я. — Общежитская жизнь мне надоела. Если продолжу подрабатывать, более-менее смогу оплачивать расходы. Может, переедешь ко мне в Токио? Как я уже предлагал.
— Ох, Тору... спасибо. Мне так приятно, что ты вообще предлагаешь мне такое!
— Я не считаю, что здесь плохо. Тут тихо, прекрасная природа, а Рэйко замечательный человек. Просто мне кажется, надолго здесь оставаться не стоит. Место слишком специализированное. Чем дольше проживёшь, тем труднее потом будет уйти.
Вместо ответа Наоко посмотрела в окно.
Там был только снег.
Тяжёлые снежные облака нависали совсем низко, и между ними и укрытой белым землёй оставалась лишь узкая полоска пространства.
— Не торопись. Подумай, — сказал я. — Что бы ни случилось, к концу марта я перееду. И когда бы ты ни решила приехать ко мне, я буду ждать.
Наоко кивнула.
Я обнял её так осторожно, словно держал тонкое произведение искусства, выточенное из стекла.
Она обхватила меня за шею.
Я был голым, на ней оставалось лишь лёгкое белое бельё.
Её тело было настолько красивым, что я мог бы смотреть на него целый день.
— Почему моё тело не реагирует? — тихо спросила Наоко.
— Получилось только один раз. В мой двадцатый день рождения. В апреле. В ту ночь, когда ты меня обнимал. Что со мной не так?
— Наверняка причина исключительно психологическая. Нужно время. Спешить некуда.
— Все мои проблемы исключительно психологические, — сказала Наоко. — А если я никогда не поправлюсь? Если до конца жизни не смогу нормально заниматься сексом? Ты всё равно сможешь меня любить? Тебе всегда будет достаточно рук и губ? Или проблему секса будешь решать с другими девушками?
— Я прирождённый оптимист, — сказал я.
Наоко села, натянула футболку, сверху фланелевую рубашку, потом влезла в джинсы.
Я тоже оделся.
— Дай мне подумать, — сказала она. — И ты тоже подумай.
— Хорошо. А что касается губ — то, что ты сейчас сделала, было великолепно.
Она слегка покраснела и улыбнулась.
— Кидзуки тоже всегда так говорил.
— У нас с ним вообще были похожие вкусы и взгляды.
Я улыбнулся.
Мы сели друг напротив друга за кухонным столом, пили кофе и вспоминали прошлое.
Наоко постепенно начинала чаще говорить о Кидзуки.
Перед каждой фразой ненадолго замолкала и тщательно подбирала слова.
Время от времени за окном начинал идти снег, потом прекращался.
За все три дня небо ни разу не прояснилось.
— Думаю, смогу приехать снова в марте, — сказал я перед отъездом.
Напоследок обнял её поверх толстого зимнего пальто и поцеловал.
— До свидания, — сказала она.
Наступил 1970 год — одно его звучание казалось совершенно новым.
Вместе с ним закончились мои подростковые годы.
Теперь передо мной открывалось новое болото.
Начались экзамены, которые я сдал относительно легко.
Если человеку больше нечем заняться и он исправно ходит на все лекции, никакого особенного таланта для сдачи годовых экзаменов не требуется.
Зато в общежитии возникли проблемы.
Несколько парней, связанных с одной из политических группировок, прятали в комнатах каски и железные трубы.
Они столкнулись с бейсболистами, находившимися под покровительством заведующего общежитием.
Двое получили травмы.
Шестерых исключили.
После этого ещё долго почти каждый день вспыхивали мелкие драки.
Над общежитием висела тяжёлая атмосфера.
Нервы у всех были натянуты.
Один из бейсболистов едва не вырубил меня, но вмешался Нагасава и каким-то образом всё уладил.
Как бы то ни было, мне пора было отсюда убираться.
Когда большая часть экзаменов осталась позади, я всерьёз занялся поисками жилья.
Через неделю нашёл подходящее место далеко в пригороде Кидзёдзи.
Расположение было не самым удобным.
Зато это был дом.
Отдельный дом.
Настоящая находка.
Когда-то здесь, по всей видимости, жил садовник или находилось какое-то хозяйственное строение.
Домик стоял отдельно в углу довольно большого участка, отделённый от главного дома просторным, запущенным садом.
Хозяева пользовались передними воротами, а я мог входить через задние, так что приватность мне была обеспечена.
Одна довольно просторная комната.
Маленькая кухня.
Ванная.
Невообразимо огромный встроенный шкаф.
И даже веранда, выходившая в сад.
Дом принадлежал милой пожилой паре.
Они сдавали его гораздо дешевле рыночной цены с одним условием: если в следующем году их внук решит приехать в Токио, мне придётся съехать.
Во всём остальном они разрешали жить как угодно и обещали меня не беспокоить.
С переездом помог Нагасава.
Он где-то достал фургон и перевёз мои вещи.
Как и обещал, отдал мне холодильник, телевизор и огромный термос.
Ему они больше не понадобятся, а мне подходили идеально.
Сам Нагасава через два дня собирался переехать в квартиру в районе Мита.
— Похоже, теперь долго не увидимся, — сказал он, прощаясь. — Береги себя. Хотя мне почему-то кажется, что лет через много мы случайно столкнёмся в каком-нибудь совершенно неожиданном месте.
— Уже жду не дождусь.
— И кстати, помнишь, когда мы тогда поменялись девушками? Та, которая выглядела похуже, была намного лучше.
— Вот именно, — засмеялся я. — Но вообще, Нагасава, позаботься о Хацуми. Такие девушки редко встречаются. И она намного хрупче, чем кажется.
— Знаю.
Он кивнул.
— Поэтому и надеялся, что, когда она мне надоест, ты её подберёшь. Из вас вышла бы отличная пара.
— Ещё чего.
— Шучу. В общем, будь счастлив. У меня такое чувство, что на тебя ещё свалится куча дерьма, но ты упрямый ублюдок, как-нибудь справишься. Хочешь один совет?
— Давай.
— Никогда себя не жалей, — сказал Нагасава. — Себя жалеют только мудаки.
— Запомню.
Мы пожали руки и разошлись.
Он — в свой новый мир.
Я — обратно в своё болото.
Через три дня после переезда я написал Наоко.
Рассказал о новом доме и о том, какое облегчение испытываю, избавившись от идиотов из общежития и их бесконечных гениальных идей.
Теперь можно было начать новую жизнь с новым настроем.
Из окна я вижу большой сад, который служит местом встреч всех окрестных кошек.
Мне нравится лежать на веранде и наблюдать за ними.
Не знаю, сколько их здесь собирается, но банда огромная.
Они целыми группами лежат на солнце.
По-моему, моё появление их не особенно обрадовало, но однажды я вынес старый кусок сыра, и несколько кошек осторожно подошли его попробовать.
Наверное, скоро подружимся.
Среди них есть один полосатый кот с наполовину обгрызенными ушами.
Удивительно похож на бывшего заведующего моего общежития.
Каждое утро жду, что он начнёт поднимать флаг.
До университета отсюда далековато, но на третьем курсе утренних лекций будет немного, поэтому особых проблем возникнуть не должно.
А время в электричке можно использовать для чтения.
Теперь осталось найти поблизости какую-нибудь несложную работу на три-четыре дня в неделю.
Тогда снова смогу вернуться к жизни, в которой по утрам завожу свою пружину.
Я не хочу тебя торопить, но апрель — хорошее время для начала чего-то нового, и мне всё сильнее кажется, что лучше всего было бы именно тогда начать жить вместе.
Если всё пойдёт хорошо, ты могла бы вернуться в университет.
А если совместная жизнь сразу окажется слишком трудной, можно найти тебе отдельную квартиру поблизости.
Главное — чтобы мы всегда находились рядом.
Конечно, необязательно весной.
Если тебе кажется, что лучше летом, меня это тоже устроит.
Просто скажи, о чём думаешь. Хорошо?
Какое-то время я собираюсь побольше работать.
Нужно покрыть расходы на переезд.
При самостоятельной жизни внезапно требуется куча вещей: кастрюли, сковородки, тарелки и так далее.
Зато в марте я буду свободен и обязательно хочу приехать к тебе.
Какие даты тебе удобнее?
Подстрою поездку в Киото.
Очень хочу увидеть тебя и услышать твой ответ.
Следующие несколько дней я покупал всё необходимое в торговом районе Кидзёдзи и начал готовить дома простые блюда.
На местном складе древесины купил несколько досок и попросил распилить их по размеру.
Из них сделал письменный стол.
На нём можно было заниматься, а пока что ещё и есть.
Смастерил несколько полок.
Купил приличный набор специй.
Белая кошка месяцев шести от роду решила, что я ей нравлюсь, и начала регулярно приходить за едой.
Я назвал её Чайкой.
Когда дом приобрёл более-менее жилой вид, я отправился в город и нашёл временную работу помощником маляра.
Две недели отпахал почти без передышки.
Платили хорошо.
Работа была убийственная.
От запаха краски постоянно кружилась голова.
Каждый вечер после смены я ел в дешёвой забегаловке, запивал ужин пивом, возвращался домой, немного играл с кошкой и засыпал как мёртвый.
Ответа от Наоко всё это время не было.
И вот однажды, посреди покраски, я внезапно вспомнил о Мидори.
Тут до меня дошло, что мы почти три недели не общались и я даже не сообщил ей о переезде.
Когда-то я говорил, что подумываю съехать.
Она ответила:
— Правда?
На этом разговор закончился.
Я пошёл к телефонной будке и набрал её номер.
Ответила женщина — скорее всего, сестра.
Я назвал себя.
— Одну минуту.
Но Мидори к телефону так и не подошла.
Через некоторое время сестра — или кто бы это ни был — снова взяла трубку.
— Мидори говорит, что слишком зла, чтобы с вами разговаривать. Вы переехали и ничего ей не сказали, да? Просто исчезли и даже не сообщили, куда? Ну вот, теперь она в бешенстве. А если Мидори разозлится, это надолго. Она как животное.
— Послушайте, можете просто позвать её? Я всё объясню.
— Она говорит, что никаких объяснений слушать не хочет.
— Тогда можно я объясню вам? Мне ужасно неловко просить, но выслушайте и потом перескажите ей.
— Ещё чего! Сам объясняй. Ты вообще что за мужчина? Это твоя ответственность, вот и разбирайся как следует.
Дело было безнадёжным.
Я поблагодарил её и повесил трубку.
И винить Мидори я не мог.
Переезд, обустройство дома, дополнительная работа — за всем этим я действительно ни разу о ней не подумал.
Даже Наоко за это время почти не вспоминал.
Для меня такое было не впервые.
Стоило по-настоящему чем-нибудь заняться, как всё остальное переставало существовать.
Но затем я представил обратную ситуацию.
Что, если бы Мидори куда-нибудь переехала, не сказала мне куда и три недели вообще не выходила на связь?
Мне было бы больно.
Очень больно.
Да, мы не были любовниками.
Но в каком-то смысле открылись друг другу даже глубже, чем многие любовники.
От одной этой мысли мне стало тяжело.
Как же ужасно ранить человека, который тебе действительно дорог, причём сделать это совершенно неосознанно.
Сразу после работы я вернулся домой, сел за новый стол и написал Мидори.
Постарался максимально честно описать, что чувствую.
Извинился.
Без объяснений.
Без оправданий.
Просто за собственную невнимательность и бесчувственность.
Я скучаю по тебе.
Хочу как можно скорее тебя увидеть.
Хочу показать тебе мой новый дом.
Пожалуйста, напиши.
Я отправил письмо срочной почтой.
Ответа не пришло.
Так началась одна очень странная весна.
Все каникулы я ждал писем.
Никуда не мог уехать.
Не мог съездить к родителям.
Даже новую работу брать не решался, потому что в любой момент могло прийти письмо от Наоко: приезжай тогда-то.
После обеда я бродил по торговым улицам Кидзёдзи, смотрел в кинотеатрах двойные программы или сидел с книгой в джазовом кафе.
Ни с кем не виделся.
Почти ни с кем не разговаривал.
Раз в неделю писал Наоко.
Никогда не намекал, что жду ответа.
Не хотел на неё давить.
Рассказывал о работе маляром.
О Чайке.
О цветущем в саду персике.
О доброй старушке, продававшей тофу.
О противной старухе из местной забегаловки.
О том, что готовил себе на ужин.
Но Наоко всё равно не писала.
Когда чтение и музыка надоедали, я немного работал в саду.
Одолжил у хозяина грабли, метлу и садовые ножницы.
Вырывал сорняки.
Подстригал кусты.
Оказалось, чтобы привести сад в приличный вид, нужно совсем немного.
Однажды хозяин позвал меня пить чай.
Мы сидели на веранде большого дома, пили зелёный чай, ели рисовые крекеры и разговаривали ни о чём.
После выхода на пенсию он некоторое время работал в страховой компании.
Через пару лет ушёл и оттуда.
Теперь просто отдыхал.
Дом и земля принадлежали семье уже давно.
Дети выросли и жили самостоятельно.
Денег на спокойную старость хватало и без работы.
Поэтому они с женой постоянно путешествовали.
— Хорошо вам, — сказал я.
— Ничего хорошего, — ответил он. — Путешествовать скучно. Я бы лучше работал.
Сад зарос потому, что приличного садовника поблизости не найти, а самому хозяину мешала аллергия.
Стоило начать косить траву — он сразу чихал.
Когда мы допили чай, он показал мне сарай и сказал, что я могу пользоваться практически всем, что там найду.
Вроде благодарности за сад.
— Нам всё это всё равно не нужно. Так что бери.
Сарай действительно был забит чем угодно.
Старая деревянная ванна.
Детский надувной бассейн.
Бейсбольные биты.
Я нашёл старый велосипед.
Небольшой обеденный стол с двумя стульями.
Зеркало.
И гитару.
— Если вы не против, я бы взял вот это.
— Бери.
Целый день я приводил велосипед в порядок.
Снял ржавчину.
Смазал подшипники.
Накачал шины.
Отрегулировал передачи.
Отвёз в мастерскую и заменил трос переключения скоростей.
К вечеру велосипед выглядел совершенно иначе.
Со стола стёр толстый слой пыли и заново покрыл его лаком.
На гитаре заменил струны, подклеил отходивший кусок корпуса, металлической щёткой счистил ржавчину с колков и отрегулировал их.
Инструмент был далеко не лучшим, но хотя бы держал строй.
Только тогда я понял, что не брал гитару в руки со школы.
Сел на веранде и, насколько смог, сыграл «На крыше» группы «Дрифтерс».
К моему удивлению, большую часть аккордов я всё ещё помнил.
Потом взял несколько досок и сделал квадратный почтовый ящик.
Покрасил его в красный цвет.
Написал свою фамилию.
Поставил возле двери.
До 3 апреля в него попало только одно письмо, пересланное из общежития.
Приглашение от комитета по организации встречи выпускников.
Встречаться с бывшим классом мне хотелось меньше всего на свете.
Это был тот самый класс, где мы учились с Кидзуки.
Я выбросил приглашение.
Днём 4 апреля в почтовом ящике лежало письмо.
На обратной стороне:
Рэйко Исида.
Я аккуратно разрезал конверт ножницами и вышел читать на веранду.
Почему-то сразу почувствовал: хороших новостей там не будет.
Так и оказалось.
Сначала Рэйко извинилась за то, что заставила меня так долго ждать.
Наоко всё это время пыталась написать тебе письмо, но никак не могла довести его до конца.
Я предлагала ответить вместо неё.
Каждый раз говорила, что нельзя заставлять тебя ждать, но Наоко настаивала: дело слишком личное, и написать должна именно она.
Поэтому я тоже молчала.
Прости.
Правда.
Надеюсь, ты меня простишь.
Я понимаю, насколько тяжёлым для тебя был этот месяц ожидания, но поверь, для Наоко он был ничуть не легче.
Пожалуйста, постарайся понять, через что она сейчас проходит.
Если говорить совершенно честно, состояние Наоко сейчас не очень хорошее.
Она изо всех сил пыталась снова встать на ноги, но пока без особого успеха.
Оглядываясь назад, я понимаю, что первым симптомом стало то, что она перестала нормально писать письма.
Это началось где-то в конце ноября или начале декабря.
Затем она стала слышать голоса.
Стоило попытаться написать письмо, как рядом начинали говорить люди.
Из-за этого она не могла писать.
Голоса мешали ей подбирать слова.
До твоего второго приезда всё было ещё не настолько серьёзно, поэтому я не слишком беспокоилась.
У многих из нас подобные симптомы приходят и уходят циклами.
Но после твоего отъезда у неё всё резко усилилось.
Теперь ей трудно даже поддерживать обычный разговор.
Она не может найти нужные слова, путается и ужасно пугается.
А то, что она слышит, становится всё сильнее.
Каждый день мы проводим сеанс с одним из специалистов.
Сидим втроём — Наоко, врач и я — и пытаемся найти то точное место внутри неё, которое сломалось.
Мне пришла в голову мысль, что было бы полезно, если бы к одному из таких разговоров присоединился ты.
Врач согласился.
Но Наоко была против.
Причину я могу передать дословно: «Когда я встречусь с ним, хочу, чтобы моё тело было чистым от всего этого».
Я сказала ей, что сейчас дело совершенно не в этом.
Главное — как можно скорее поправиться.
Я очень долго её убеждала, но она не изменила решения.
Кажется, я уже объясняла тебе, что наше место не является специализированной больницей.
Конечно, у нас есть врачи и они проводят эффективное лечение, но интенсивная терапия — совсем другое.
Задача «Ами» — создать среду, в которой человек сможет постепенно лечить себя сам.
Медицинское вмешательство в полном смысле слова сюда не входит.
Поэтому, если состояние Наоко продолжит ухудшаться, скорее всего, придётся перевести её в другую больницу или лечебное учреждение.
Лично мне будет ужасно больно это сделать.
Но если понадобится — другого выбора не будет.
Это вовсе не означает, что она потом не сможет вернуться сюда на какое-то время.
А ещё лучше — она вообще может выздороветь и больше никогда не иметь дела ни с какими больницами.
В любом случае мы делаем всё возможное.
Наоко тоже делает всё возможное.
А лучшее, что можешь сейчас делать ты, — надеяться на её выздоровление и продолжать писать ей письма.
Письмо было датировано 31 марта.
Я дочитал его и остался сидеть на веранде, глядя на сад, полный весенней свежести.
Старая сакура стояла почти на самом пике цветения.
Дул мягкий ветер.
Дневной свет покрывал всё странными размытыми, дымчатыми красками.
Неизвестно откуда появилась Чайка, немного поскребла доски веранды, потом растянулась рядом и уснула.
Я понимал, что должен серьёзно подумать.
Но понятия не имел, как это делать.
И если совсем честно — думать мне хотелось меньше всего.
Очень скоро всё равно наступит момент, когда выбора не останется.
Вот тогда и буду думать.
Долго.
Тщательно.
Но только не сейчас.
Не сейчас.
Весь день я просидел, прислонившись к столбу, гладил Чайку и смотрел на сад.
Я чувствовал себя полностью опустошённым.
День медленно угасал.
Приближались сумерки.
Сад погружался в синеватые тени.
Чайка куда-то исчезла.
Я продолжал смотреть на сакуру.
В весеннем полумраке цветы начали казаться мне плотью, прорвавшейся наружу сквозь кожу над гноящейся раной.
Сад словно наполнился сладким тяжёлым запахом разлагающегося тела.
И тогда я вспомнил тело Наоко.
В темноте перед глазами лежала её прекрасная плоть.
Сквозь кожу повсюду пробивались бесчисленные зелёные бутоны и едва заметно дрожали от слабого ветра.
Почему настолько красивое тело должно быть больным?
Почему Наоко просто не оставят в покое?
Я вошёл в комнату и задёрнул занавески.
Но даже там спрятаться от запаха весны было невозможно.
Он поднимался от самой земли и заполнял всё вокруг.
И теперь весна означала для меня только этот гнилостный запах.
Закрывшись за занавесками, я вдруг с невероятной силой возненавидел весну.
Я ненавидел то, что она мне готовила.
Ненавидел тупую пульсирующую боль, которую она пробуждала внутри.
Кажется, никогда прежде я ничего не ненавидел настолько сильно.
Следующие три дня я прожил словно на дне моря.
Почти не слышал, что мне говорят.
Окружающие с таким же трудом разбирали мои слова.
Всё тело будто покрывала какая-то мембрана, отрезавшая меня от непосредственного контакта с внешним миром.
Я не мог прикоснуться к «ним».
А «они» — ко мне.
Я был совершенно беспомощен.
И пока оставался в таком состоянии, никто не мог до меня дотянуться.
Я сидел, прислонившись к стене, и смотрел в потолок.
Когда появлялся голод, жевал первое, что попадалось под руку.
Пил воду.
Когда тоска становилась невыносимой, глушил себя виски.
Не мылся.
Не брился.
Так прошли три дня.
6 апреля пришло письмо от Мидори.
Она предлагала встретиться в университете десятого числа, когда нужно будет записываться на занятия, и вместе пообедать.
Я специально тянула с ответом столько же, сколько ты тянул со мной, так что теперь мы квиты.
Давай мириться.
Признаю: я по тебе скучаю.
Я перечитал письмо четыре раза.
И всё равно не мог понять, что она хочет сказать.
Что это вообще означает?
Каким образом встреча в день записи на лекции делает нас «квитами»?
Почему она хочет со мной «пообедать»?
С головой явно происходило что-то совсем плохое.
Она была настолько затуманена, что я не мог связать одно предложение со следующим.
Разум размок, словно корни подземного растения.
Но где-то внутри я понимал: нужно выбраться из этого состояния.
И тут вспомнил слова Нагасавы:
«Никогда себя не жалей. Себя жалеют только мудаки».
— Ладно, Нагасава. Услышал, — сказал я самому себе.
Вздохнул и поднялся.
Впервые за несколько недель постирал вещи.
Сходил в общественную баню.
Побрился.
Убрал дом.
Купил продуктов.
Нормально приготовил себе еду.
Накормил голодную Чайку.
Из алкоголя пил только пиво.
Полчаса позанимался физически.
Во время бритья обнаружил в зеркале, что сильно исхудал.
Глаза буквально торчали из лица.
Я почти себя не узнавал.
На следующее утро устроил долгую велосипедную прогулку.
Вернувшись и пообедав, ещё раз прочитал письмо Рэйко.
Теперь уже всерьёз задумался о том, что делать дальше.
Главная причина, по которой письмо так меня ударило, была проста:
оно разрушило мою оптимистичную уверенность, будто Наоко постепенно поправляется.
Сама Наоко предупреждала:
«Моя болезнь гораздо серьёзнее, чем тебе кажется. Корни у неё намного глубже».
Рэйко тоже говорила, что предсказать дальнейшее невозможно.
И всё-таки я дважды видел Наоко и оба раза уезжал с ощущением, что ей становится лучше.
Я решил, будто единственная настоящая проблема — набраться смелости и вернуться в реальный мир.
А если ей это удастся, дальше мы объединим силы и как-нибудь справимся.
Письмо Рэйко разрушило воздушный замок, выстроенный мной на этом хрупком предположении.
Осталась лишь ровная пустая поверхность, лишённая чувств.
Нужно было заново найти опору.
Выздоровление Наоко, вероятно, займёт очень много времени.
И даже после этого она может оказаться слабее прежнего и окончательно потерять уверенность в себе.
Мне придётся приспособиться к новой реальности.
Но сколько бы сил я в себе ни развил, всех проблем это не решит.
Это я понимал.
И всё же другого пути не было.
Поддерживать себя.
И ждать её выздоровления.
Эй, Кидзуки.
В отличие от тебя я выбрал жить.
И буду жить настолько хорошо, насколько сумею.
Да, тебе было тяжело.
Что уж там — мне тоже тяжело.
Очень.
И во многом потому, что ты убил себя и оставил после себя Наоко.
Но я никогда так не поступлю.
Никогда от неё не отвернусь.
Во-первых, потому что люблю её.
Во-вторых, потому что я сильнее неё.
И дальше буду становиться ещё сильнее.
Я повзрослею.
Стану взрослым.
Потому что обязан.
Раньше мне казалось, что лучше навсегда остаться семнадцатилетним или восемнадцатилетним.
Больше я так не думаю.
Я уже не подросток.
Теперь я понимаю, что такое ответственность.
Я уже не тот человек, с которым ты когда-то проводил время.
Мне двадцать.
И я должен платить цену за то, что продолжаю жить.
— Чёрт, Ватанабэ, что с тобой произошло? — спросила Мидори.
— От тебя одни кости остались!
— Настолько плохо?
— Наверняка всё из-за слишком бурной жизни с твоей замужней любовницей.
Я улыбнулся и покачал головой.
— Я не спал ни с одной девушкой с начала октября.
— Да ладно! Это же полгода!
— Ты всё правильно услышала.
— Тогда откуда такая худоба?
— Повзрослел, — сказал я.
Мидори положила ладони мне на плечи и всмотрелась в глаза, сначала скривив лицо, а потом неожиданно улыбнувшись очень мягко.
— Правда, — сказала она. — Что-то действительно изменилось. Ты стал другим.
— Я же сказал. Повзрослел. Теперь я взрослый.
— Потрясающе у тебя голова работает, — сказала Мидори с таким видом, будто и правда была впечатлена. — Пойдём есть. Я умираю с голоду.
Мы отправились в маленький ресторан позади литературного факультета.
Я заказал комплексный обед.
Она — то же самое.
— Слушай, Ватанабэ, ты на меня сердишься?
— За что?
— За то, что я специально тебе не отвечала, чтобы отомстить. Думаешь, не стоило? Ты ведь извинился.
— Началось всё всё-таки из-за меня. Так что нормально.
— Сестра сказала, что я поступила слишком жестоко. И по-детски.
— Зато тебе стало легче, когда отомстила?
— Угу.
— Тогда вопрос закрыт.
— Ты всё-таки очень снисходительный, — сказала Мидори.
Она взяла палочки.
— Но скажи честно, Ватанабэ: полгода вообще без секса?
— Ни разу.
— Тогда в ту ночь, когда ты укладывал меня спать, тебе, наверное, хотелось ужасно.
— Наверное.
— Но ты ничего не сделал.
— Послушай, ты сейчас мой лучший друг, — сказал я. — Я не хочу тебя потерять.
— Знаешь, если бы тогда ты всё-таки полез ко мне, я была настолько вымотана, что даже сопротивляться не смогла бы.
— Но я же был слишком большой и твёрдый.
Мидори улыбнулась и коснулась моего запястья.
— Незадолго до этого я решила, что буду тебе верить. Полностью. На сто процентов. Именно поэтому смогла спокойно уснуть. Я знала, что рядом с тобой со мной ничего не случится. Что я в безопасности. И ведь действительно спала как убитая, правда?
— Ещё как.
— А с другой стороны, если бы ты сказал: «Эй, Мидори, давай переспим, и всё будет замечательно», я, наверное, согласилась бы. Только не думай, что я тебя соблазняю или специально дразню. Просто совершенно честно говорю, что у меня в голове.
— Знаю.
За обедом мы сравнили карточки записи на занятия.
Оказалось, у нас совпадают два курса.
Значит, по крайней мере дважды в неделю я буду её видеть.
Покончив с этим, Мидори рассказала о жизни в новой квартире.
Поначалу ни она, ни сестра никак не могли привыкнуть.
Потому что всё стало слишком легко.
Они всю жизнь носились как сумасшедшие, ухаживали за больными, помогали в магазине и постоянно решали какие-нибудь проблемы.
— Сейчас уже начинаем привыкать, — сказала она. — Так мы и должны были жить с самого начала: не переживать постоянно о чужих нуждах, а просто растягиваться как хочется. В первое время нам обеим даже страшно было. Будто тело зависло в нескольких сантиметрах над землёй. Всё казалось ненастоящим. Не верилось, что реальная жизнь может быть настолько простой. Мы всё время ждали, что сейчас что-нибудь внезапно перевернётся вверх дном.
— Две профессиональные тревожницы, — улыбнулся я.
— Просто до сих пор жизнь обращалась с нами довольно жестоко, — сказала Мидори. — Но ничего. Теперь мы заберём у неё всё, что она нам задолжала.
— Зная тебя, не сомневаюсь. А сестра чем занимается?
— Подруга недавно открыла модный магазин аксессуаров. Сестра помогает там три раза в неделю. В остальное время учится готовить, ходит на свидания с женихом, смотрит кино, валяется без дела и вообще наслаждается жизнью.
Потом Мидори спросила, как живётся мне.
Я рассказал о домике, огромном саде, Чайке и хозяине.
— Тебе нравится?
— Более-менее.
— По тебе не скажешь.
— Да ещё весна эта.
— А на тебе классный свитер, который связала твоя девушка.
Я резко посмотрел на бордовый свитер.
— Откуда знаешь?
— Ты до смешного честный, — сказала Мидори. — Конечно, я просто угадала! Но вообще что с тобой?
— Сам не знаю. Пытаюсь выдавить из себя хоть немного энтузиазма.
— Запомни одну вещь: жизнь — это коробка шоколадных конфет.
Я несколько раз покачал головой.
— Может, я не слишком умный, но иногда совершенно не понимаю, о чём ты говоришь.
— Ну знаешь эти коробки с разными конфетами? Одни тебе нравятся, другие нет. Сначала съедаешь все любимые, и в конце остаются только те, которые не особенно любишь. Я всегда вспоминаю об этом, когда случается что-нибудь неприятное.
Она сделала серьёзное лицо.
— Думаю: «Ничего, сейчас просто доем эти, и дальше всё снова будет хорошо». Вот тебе и жизнь — коробка шоколадных конфет.
— Пожалуй, это тоже философия.
— Ещё какая. Я её на собственном опыте вывела.
Когда мы допивали кофе, вошли две девушки.
Мидори, похоже, знала их по университету.
Они втроём начали сравнивать карточки и одновременно обсуждать миллион вещей:
— А ты какую оценку получила по немецкому?
— Такого-то ранили во время беспорядков.
— Какие классные туфли, где купила?
Я слушал вполуха.
Казалось, их голоса доносятся с другого конца мира.
Я пил кофе и смотрел на улицу за окном.
Обычная университетская весна начала нового учебного года.
Небо в лёгкой дымке.
Цветущие сакуры.
Первокурсники — их можно было узнать с первого взгляда — несут охапки совершенно новых книг.
Я немного отстранился от происходящего и подумал о Наоко.
Она и в этом году не смогла вернуться к учёбе.
Возле окна стоял маленький стакан с анемонами.
Когда девушки вернулись за свой столик, мы с Мидори вышли прогуляться.
Зашли в несколько букинистических магазинов.
Купили книги.
Посидели ещё в одном кафе.
Поиграли в пинбол.
Потом устроились на скамейке в парке и разговаривали.
Точнее, говорила в основном Мидори, а я время от времени мычал в ответ.
Когда она сказала, что хочет пить, я сбегал к киоску и купил две бутылки «Кока-Колы».
Вернувшись, увидел, что Мидори что-то быстро пишет шариковой ручкой на разлинованном листе.
— Что это?
— Ничего.
В половине четвёртого она объявила:
— Мне пора. Договорилась встретиться с сестрой на Гиндзе.
Мы дошли до метро и разъехались в разные стороны.
Перед уходом Мидори сунула мне в карман сложенный вчетверо листок.
— Прочитай дома.
Я прочёл его ещё в электричке.
Пишу тебе это письмо, пока ты пошёл за напитками.
Впервые в жизни пишу человеку, который сидит со мной на одной скамейке.
Но, кажется, это единственный способ до тебя достучаться.
Ты ведь почти вообще меня не слушаешь.
Правда?
Ты хоть понимаешь, какую ужасную вещь сегодня сделал?
Ты даже не заметил, что я изменила причёску.
Я столько времени отращивала волосы.
И наконец в конце прошлой недели смогла сделать причёску, которую уже можно назвать женской.
А ты вообще ничего не заметил.
Она довольно мило выглядит, поэтому я думала, что после такой долгой разлуки ты хотя бы немного удивишься.
Но нет.
По-твоему, это нормально?
Спорю, ты даже не помнишь, во что я сегодня одета.
Эй, я вообще-то девушка!
Ну и что, что у тебя голова забита своими проблемами?
Можно хотя бы один раз нормально на меня посмотреть?
Достаточно было сказать: «Какая милая причёска», и я бы простила тебе все эти мысли, в которых ты тонешь.
Но нет.
Поэтому сейчас я тебе совру.
Никакой встречи с сестрой на Гиндзе у меня нет.
Я собиралась сегодня остаться у тебя ночевать.
Даже пижаму взяла.
Правда.
В сумке лежат пижама и зубная щётка.
Какая же я идиотка.
Ты ведь даже ни разу не предложил приехать посмотреть на твой новый дом.
Ну ладно.
Какого чёрта.
Раз тебе настолько хочется побыть одному, буду оставлять тебя одного.
Думай сколько влезет.
Только не пойми неправильно.
Я не то чтобы ужасно зла.
Мне просто грустно.
Когда у меня были проблемы, ты был со мной таким добрым.
А теперь проблемы у тебя, и выходит, что я вообще ничем не могу помочь.
Ты заперся в своём маленьком мире.
Я стучу в дверь, а ты только на секунду поднимаешь голову и тут же снова уходишь внутрь.
Вот сейчас вижу, как ты возвращаешься с напитками.
Идёшь и думаешь.
Я надеялась, что ты споткнёшься.
Но не споткнулся.
Теперь сидишь рядом и пьёшь свою колу.
До последней секунды я надеялась, что ты всё-таки заметишь и скажешь: «Эй, ты изменила причёску».
Но нет.
Если бы сказал, я бы порвала это письмо и предложила: «Пойдём к тебе. Я приготовлю вкусный ужин. А потом ляжем в кровать и будем обниматься».
Но чувствительность у тебя примерно как у стальной плиты.
До свидания.
P. S. Пожалуйста, когда увидишь меня в следующий раз, не разговаривай со мной.
Выйдя из электрички в Кидзёдзи, я сразу позвонил Мидори домой.
Никто не ответил.
Делать было нечего, и я побродил по району в поисках подработки, которую смог бы совмещать с новым расписанием.
Суббота и воскресенье были полностью свободны.
По понедельникам, средам и четвергам я мог работать после пяти.
Найти подходящий вариант оказалось непросто.
В конце концов я сдался и пошёл домой.
Когда вечером вышел покупать продукты, снова попробовал позвонить.
Ответила сестра.
Мидори ещё не вернулась и не сказала, когда будет.
Я поблагодарил её и положил трубку.
После ужина попытался написать Мидори.
Несколько раз начал заново.
Ничего не получилось.
В итоге написал Наоко.
Сообщил, что пришла весна и начинается новый университетский год.
Написал, что скучаю.
Что всё это время надеялся хотя бы каким-нибудь образом увидеть её и поговорить.
Как бы там ни было, я решил стать сильнее.
Насколько понимаю, сейчас это единственное, что мне остаётся.
Есть ещё одна вещь.
Возможно, она важна только для меня и тебе совершенно всё равно, но я больше ни с кем не сплю.
Потому что не хочу забывать последний раз, когда ты ко мне прикасалась.
Для меня это значило намного больше, чем ты, наверное, думаешь.
Я постоянно это вспоминаю.
Я вложил письмо в конверт.
Наклеил марку.
И ещё долго сидел за столом, глядя на него.
Письмо получилось намного короче обычных.
Но почему-то казалось, что так Наоко, возможно, лучше меня поймёт.
Я налил примерно пару пальцев виски, выпил в два глотка и лёг спать.
На следующий день нашёл работу возле станции Кидзёдзи.
По субботам и воскресеньям мне предстояло обслуживать столики в небольшом итальянском ресторане.
Условия были не особенно выгодными, зато оплачивались дорога и обед.
А если по понедельникам, средам или четвергам кто-то из вечерней смены брал выходной — что происходило часто, — я мог подменить.
Для моего расписания почти идеально.
Управляющий сказал, что через три месяца повысит ставку, если я задержусь.
Начать нужно было уже в субботу.
Человек он оказался намного приличнее идиота, управлявшего магазином пластинок в Синдзюку.
Я снова позвонил Мидори.
Опять ответила сестра.
Мидори не возвращалась со вчерашнего дня.
По голосу сестры было слышно, что теперь и она начинает волноваться.
Не знаю ли я, куда Мидори могла отправиться?
Всё, что мне было известно: у Мидори с собой пижама и зубная щётка.
В среду я увидел её на лекции.
На ней был тёмно-зелёный свитер и тёмные очки, которые она часто носила прошлым летом.
Сидела на последнем ряду и разговаривала с худой девушкой в очках, которую я уже однажды видел.
Я подошёл и сказал, что хотел бы поговорить после занятия.
Сначала на меня посмотрела девушка в очках.
Потом Мидори.
Причёска действительно стала более женственной.
И более взрослой.
— Мне нужно встретиться с человеком, — сказала она, чуть склонив голову.
— Я надолго не задержу. Пять минут.
Мидори сняла очки и прищурилась.
С таким же выражением можно смотреть на полуразрушенный заброшенный дом, стоящий в ста метрах.
— Я не хочу с тобой разговаривать. Прости.
Девушка в очках посмотрела на меня взглядом, означавшим:
Она сказала, что не хочет с тобой разговаривать. Прости.
Я сел справа в первом ряду.
На лекции рассказывали о творчестве Теннесси Уильямса и его месте в американской литературе.
Когда занятие закончилось, я медленно досчитал до трёх и обернулся.
Мидори уже исчезла.
Апрель слишком одинокий месяц, чтобы проводить его в полном одиночестве.
В апреле все вокруг выглядели счастливыми.
Люди снимали пальто и наслаждались обществом друг друга под солнцем.
Разговаривали.
Бросали мяч.
Держались за руки.
А я всё время был один.
Наоко.
Мидори.
Нагасава.
Все они ушли из того места, где остался я.
Мне больше некому было сказать:
«Доброе утро».
Или:
«Хорошего дня».
Я даже начал скучать по Штурмовику.
Весь месяц меня не покидало безнадёжное ощущение изоляции.
Несколько раз я пытался заговорить с Мидори.
Ответ всегда был одинаковым:
— Я сейчас не хочу с тобой разговаривать.
И по её голосу было понятно, что она говорит серьёзно.
Она либо ходила с девушкой в очках, либо я видел её рядом с высоким коротко стриженным парнем.
Ноги у него были невероятно длинные, и он всегда носил белые баскетбольные кеды.
Апрель закончился.
Пришёл май.
И май оказался ещё хуже.
Всё глубже погружаясь в весну, я уже не мог игнорировать дрожь собственного сердца.
Обычно она начиналась на закате.
В бледных вечерних сумерках, когда воздух наполнялся мягким запахом магнолий, сердце внезапно разбухало, начинало дрожать, а потом его пронзала боль.
Я крепко зажмуривался.
Стискивал зубы.
Ждал.
Постепенно это проходило.
Очень медленно.
В своём темпе.
После оставалась тупая ноющая боль.
В такие моменты я писал Наоко.
Рассказывал ей только о трогательных, приятных или красивых вещах.
О запахе травы.
О прикосновении весеннего ветра.
О лунном свете.
Об увиденном фильме.
О понравившейся песне.
О книге, которая меня растрогала.
Когда потом перечитывал такие письма, они успокаивали уже меня самого.
Начинало казаться, что мир, в котором я живу, — прекрасное место.
Я написал множество таких писем.
Но ни от Наоко, ни от Рэйко ответа не было.
В итальянском ресторане я познакомился с другим студентом моего возраста по имени Ито.
Он учился на отделении масляной живописи в художественном колледже.
Тихий, спокойный человек.
Прошло немало времени, прежде чем он вообще начал со мной разговаривать.
Но постепенно после работы мы стали вместе заходить в ближайший бар и говорить обо всём подряд.
Он тоже любил читать и слушать музыку.
Поэтому чаще всего мы обсуждали книги и пластинки.
Ито был стройным, симпатичным парнем.
Волосы носил намного короче и одевался куда аккуратнее типичного студента-художника.
Говорил немного.
Но вкусы и мнения имел совершенно определённые.
Из литературы любил французские романы.
Особенно Жоржа Батая и Бориса Виана.
В музыке предпочитал Моцарта и Равеля.
И, как и я, искал человека, с которым можно было бы обо всём этом разговаривать.
Однажды Ито пригласил меня к себе.
Жил он не настолько далеко, как я.
Странный одноэтажный дом позади парка Инокасира.
Комната была забита красками, инструментами и холстами.
Я попросил показать работы.
Он сказал, что стесняется.
Мы пили «Чивас Ригал», который Ито тайком утащил из родительского дома, жарили на углях корюшку и слушали, как Робер Казадезюс исполняет фортепианный концерт Моцарта.
Ито был из Нагасаки.
Там у него оставалась девушка.
Когда приезжал домой, они спали вместе.
Но последнее время отношения складывались плохо.
— Сам знаешь, какие девушки бывают, — сказал он. — Исполняется двадцать или двадцать один, и внезапно появляются какие-то конкретные планы. Становятся до ужаса реалистичными. И всё, что раньше в них казалось милым и прекрасным, вдруг выглядит обычным и тоскливым. Теперь каждый раз, когда я её вижу, обычно после секса она начинает спрашивать: «А что ты будешь делать после выпуска?»
— И что ты будешь делать после выпуска?
Ито набил рот корюшкой и покачал головой.
— А что я могу делать? Я учусь масляной живописи! Если начать заранее переживать о таких вещах, никто вообще не станет учиться живописи. Не для того же этим занимаются, чтобы гарантированно себя прокормить. А она говорит: «Почему бы тебе не вернуться в Нагасаки и не стать учителем рисования?» Сама хочет преподавать английский.
— Ты её уже не особенно любишь, правда?
— Примерно так, — признался Ито.
— И кто вообще мечтает стать учителем рисования? Я не собираюсь всю долбаную жизнь объяснять подростковым обезьянам, как рисовать!
— Это другой вопрос. По-моему, вам стоит расстаться. Ради вас обоих.
— Конечно стоит. Только как ей это сказать? Она уже планирует провести со мной всю жизнь. Как я должен заявить: «Слушай, давай разойдёмся. Ты мне больше не нравишься»?
Мы пили «Чивас» чистым, без льда.
Когда корюшка закончилась, нарезали огурцы и сельдерей и макали в мисо.
Зубы хрустнули на ломтике огурца.
Я вспомнил отца Мидори.
А потом — насколько плоской и безвкусной стала моя жизнь без самой Мидори.
Настроение мгновенно испортилось.
Сам того не замечая, я позволил ей занять внутри меня огромное место.
— У тебя девушка есть? — спросил Ито.
— Есть.
Я помолчал.
— Только сейчас мы не можем быть вместе.
— Но чувства друг друга вы понимаете?
— Хочется верить. Иначе какой вообще смысл?
Я усмехнулся.
Ито негромко заговорил о величии Моцарта.
Он знал его музыку так же хорошо, как деревенский мальчишка знает горные тропы родных мест.
Отец обожал Моцарта и с раннего детства постоянно ставил сыну его произведения.
Я не слишком хорошо разбирался в классике, но, слушая концерт вместе с Ито и его умные, искренние комментарии:
— Вот здесь.
— Слышишь?
— Ну как тебе это?
— я впервые за долгое время почувствовал, что успокаиваюсь.
Мы смотрели на полумесяц над парком Инокасира и допили «Чивас Ригал» до последней капли.
Великолепный виски.
Ито предложил остаться на ночь.
Я сказал, что нужно кое-что сделать.
Поблагодарил его и ушёл до девяти.
По дороге домой позвонил Мидори из телефонной будки.
К моему удивлению, трубку взяла она сама.
— Прости, — сказала она, — но я пока не хочу с тобой разговаривать.
— Знаю. Но я не хочу, чтобы наши отношения закончились вот так. Ты одна из очень немногих моих друзей, и мне больно, что я не могу тебя видеть. Скажи хотя бы, когда снова сможешь со мной разговаривать.
— Когда захочу.
— Как ты?
— Нормально.
И повесила трубку.
В середине мая пришло письмо от Рэйко.
Спасибо, что продолжаешь так часто писать.
Наоко очень любит твои письма.
Я тоже.
Надеюсь, ты не против, что я их читаю?
Прости, что так долго ничего не отвечала.
Если честно, последнее время я сама немного вымотана.
К тому же хороших новостей почти нет.
Наоко плохо.
Недавно из Кобе приезжала её мать.
Мы вчетвером — она, Наоко, врач и я — очень долго разговаривали.
В итоге решили, что Наоко на некоторое время лучше перейти в настоящую больницу и пройти интенсивное лечение.
А потом, в зависимости от результата, возможно, вернуться сюда.
Наоко говорит, что, если возможно, хотела бы остаться в «Ами» и поправиться здесь.
Я понимаю её.
Мне самой будет ужасно её не хватать.
Я буду за неё беспокоиться.
Но сейчас нам становится всё труднее справляться.
Большую часть времени она спокойна.
Однако иногда её эмоциональное состояние становится крайне нестабильным.
В такие моменты мы не можем оставить её без наблюдения ни на секунду.
Невозможно предсказать, что она может сделать.
Когда особенно усиливаются голоса, она полностью закрывается и уходит глубоко в себя.
Поэтому теперь и я считаю, что лучший вариант — хотя бы ненадолго пройти терапию в нормальном медицинском учреждении.
Мне тяжело это писать.
Но другого выхода у нас нет.
Как я уже говорила тебе раньше, важнее всего терпение.
Нужно продолжать распутывать спутанные нити одну за другой и не терять надежды.
Какой бы безнадёжной ситуация ни казалась, рано или поздно обязательно найдётся одна свободная ниточка.
Если вокруг кромешная тьма, остаётся только ждать, пока глаза не привыкнут.
К тому времени, когда ты получишь письмо, Наоко, скорее всего, уже будет в другой больнице.
Прости, что сообщаю только после принятия решения.
Всё произошло очень быстро.
Больница действительно хорошая.
И врачи там хорошие.
Ниже напишу адрес.
Пожалуйста, пиши Наоко туда.
Меня тоже будут держать в курсе её состояния, поэтому я буду сообщать тебе всё, что узнаю.
Надеюсь, новости будут хорошими.
Я знаю, тебе будет тяжело.
Но не теряй надежды.
И даже если Наоко больше не здесь, иногда пиши и мне.
До свидания.
В ту весну я написал огромное количество писем.
Раз в неделю — Наоко.
Несколько — Рэйко.
Ещё несколько — Мидори.
Я писал на лекциях.
Писал за домашним столом с Чайкой на коленях.
Писал за пустым столиком во время перерывов в итальянском ресторане.
Словно письма могли удержать вместе части моей разваливавшейся жизни.
Мидори я написал:
Апрель и май были для меня тяжёлыми и одинокими месяцами, потому что я не мог с тобой разговаривать.
До этого я даже не представлял, что весна может быть настолько болезненной и одинокой.
Лучше три февраля подряд, чем одна такая весна.
Я знаю, что говорить уже поздно, но новая причёска тебе очень идёт.
Правда.
Очень милая.
Сейчас я работаю в итальянском ресторане, и повар научил меня отлично готовить спагетти.
Хочу как-нибудь приготовить их для тебя.
Я каждый день ходил в университет.
Два-три раза в неделю работал в ресторане.
Разговаривал с Ито о книгах и музыке.
Прочитал несколько романов Бориса Виана, которые он мне одолжил.
Писал письма.
Играл с Чайкой.
Готовил спагетти.
Работал в саду.
Мастурбировал, думая о Наоко.
Смотрел множество фильмов.
Почти наступила середина июня, когда Мидори наконец снова заговорила со мной.
Два месяца мы не сказали друг другу ни слова.
После одной лекции она села рядом.
Подперла подбородок рукой.
И просто молчала.
За окном шёл дождь.
Настоящий дождь сезона дождей.
Совершенно вертикальный, без ветра.
Он бесконечно падал вниз и пропитывал всё вокруг.
Остальные студенты давно вышли из аудитории.
Мидори по-прежнему сидела рядом молча.
Потом достала из кармана джинсовой куртки «Мальборо».
Зажала сигарету губами.
Протянула мне спички.
Я зажёг одну и дал ей прикурить.
Мидори сложила губы трубочкой и мягко выдохнула дым мне в лицо.
— Тебе нравится моя причёска?
— Очень.
— Насколько?
— Настолько, что от неё рухнут все деревья во всех лесах мира.
— Серьёзно?
— Совершенно серьёзно.
Несколько секунд она смотрела мне прямо в глаза.
Потом протянула правую руку.
Я взял её.
По выражению лица Мидори было видно, что облегчение у неё даже сильнее моего.
Она стряхнула пепел прямо на пол и поднялась.
— Пойдём есть. Я умираю с голоду.
— Куда хочешь?
— В ресторан универмага «Такасимая» в Нихонбаси.
— Почему именно туда?
— Иногда мне просто хочется туда ходить.
Мы поехали на метро в Нихонбаси.
Из-за дождя, не прекращавшегося всё утро, универмаг был почти пуст.
Огромное пространство наполнял запах дождя.
У всех сотрудников был одинаковый вид:
И что нам теперь делать?
Мы с Мидори спустились в ресторан.
Внимательно изучили пластиковые макеты блюд в витрине и оба выбрали старомодный холодный комплексный обед.
Рис.
Соленья.
Жареная рыба.
Тэмпура.
Курица терияки.
Несмотря на обеденное время, людей было совсем немного.
— Господи, сколько лет я не ел в ресторане универмага, — сказал я, прихлёбывая зелёный чай из гладкой белой чашки, какие бывают только в таких ресторанах.
— Мне нравится иногда так делать, — сказала Мидори. — Не знаю почему. Возникает чувство, будто делаешь что-то особенное. Наверное, напоминает детство. Родители почти никогда не водили меня в универмаги.
— А у меня, наоборот, ощущение, что мои только туда меня и таскали. Мама их обожала.
— Повезло!
— В каком смысле? Я сам универмаги не особенно люблю.
— Повезло, что родители хотя бы настолько тобой интересовались, чтобы куда-нибудь водить.
— Я был единственным ребёнком. В детстве мечтал, что, когда вырасту, однажды приду в ресторан универмага совершенно один и буду есть всё, что захочу. Но какая же пустая мечта. Какой смысл одному набивать рот рисом в таком месте? Еда не особенно вкусная, вокруг огромно, душно, шумно и обычно полно людей. Хотя иногда почему-то всё равно хочется сюда прийти.
Я немного помолчал.
— Эти два месяца мне было ужасно одиноко.
— Знаю. Ты писал об этом в письмах, — ровно сказала Мидори. — Давай лучше поедим. Сейчас я способна думать только о еде.
Мы уничтожили все маленькие жареные, запечённые и маринованные кусочки, разложенные по отделениям красивых полукруглых лакированных коробочек.
Выпили прозрачный суп из лакированных чаш.
Потом зелёный чай из белых чашек.
После еды Мидори закурила.
Докурив, молча поднялась и взяла зонтик.
Я сделал то же самое.
— Куда теперь?
— На крышу, конечно. После обеда в ресторане универмага обязательно нужно идти на крышу.
Под дождём на крыше не было ни души.
Прилавок отдела с животными пустовал.
Ставни киосков и билетной будки детских аттракционов были закрыты.
Раскрыв зонты, мы ходили среди мокрых деревянных лошадок, садовых стульев и торговых палаток.
Невероятно, что в самом центре Токио может существовать место, настолько лишённое людей.
Мидори захотела посмотреть в телескоп.
Я опустил монету и держал над ней зонтик, пока она прищуривалась в окуляр.
В одном углу находилась крытая площадка с рядом детских автоматических аттракционов.
Мы сели рядом на какую-то платформу и смотрели на дождь.
— Ну, говори, — сказала Мидори. — Я знаю, что тебе есть что сказать.
— Я не пытаюсь оправдываться, но тогда мне действительно было очень плохо. Голова была как в тумане. До меня вообще ничего не доходило. Но когда я перестал тебя видеть, одну вещь понял совершенно ясно. До этого я вообще держался во многом только потому, что ты была в моей жизни. Когда тебя не стало рядом, одиночество и боль ударили по-настоящему.
— А тебе хоть раз пришло в голову, насколько больно и одиноко было мне эти два месяца без тебя?
Вопрос застал меня врасплох.
— Нет, — признался я. — Вообще не приходило. Я думал, ты злишься и не хочешь меня видеть.
— Как можно быть таким идиотом? Конечно я хотела тебя видеть! Я же говорила, насколько сильно ты мне нравишься! Если мне кто-то нравится, он мне действительно нравится. Это не выключатель, который можно щёлкнуть туда-сюда. Ты хотя бы это обо мне должен понимать!
— Конечно, но...
— Именно поэтому я так разозлилась! Мне хотелось хорошенько пнуть тебя под зад. Мы столько времени не виделись, а ты сидел, полностью погружённый в мысли о другой девушке, и даже нормально на меня не посмотрел! Как мне было не разозлиться?
Она замолчала, потом продолжила спокойнее:
— Но кроме этого я уже давно чувствовала, что мне стоит некоторое время тебя не видеть. Чтобы самой разобраться.
— В чём?
— В наших отношениях, конечно. Мне становилось намного приятнее проводить время с тобой, чем с ним. По-твоему, это не странно? И не сложно? Да, он мне всё ещё нравился. Немного эгоистичный, узколобый, местами настоящий фашист, но у него много хорошего. И он первый мужчина, к которому я относилась по-настоящему серьёзно. Но ты... ты для меня особенный. Когда я с тобой, всё почему-то кажется правильным. Я тебе верю. Ты мне нравишься. Я не хочу тебя отпускать. Я всё сильнее путалась, поэтому пошла к нему и спросила, что мне делать. Он сказал перестать видеться с тобой. Сказал: если собираюсь продолжать с тобой встречаться, должна расстаться с ним.
— И что ты сделала?
— Рассталась. Просто взяла и рассталась.
Мидори сунула в рот «Мальборо», прикрыла пламя ладонью и затянулась.
— Почему? — спросил я.
— Почему?!
Она почти закричала.
— Ты вообще сумасшедший? Ты понимаешь английское сослагательное наклонение, знаешь тригонометрию, способен читать Маркса — и не понимаешь ответа на настолько простой вопрос? Зачем вообще спрашивать? Зачем заставлять девушку произносить такое вслух?
Мидори сердито посмотрела на меня.
— Ты мне нравишься больше, чем он. Вот и всё! Конечно, я предпочла бы влюбиться в кого-нибудь чуть красивее. Но не получилось. Я влюбилась в тебя!
Я попытался ответить.
Слова застряли в горле.
Мидори бросила сигарету в лужу.
— И перестань смотреть на меня с таким лицом. Я сейчас заплачу. Не волнуйся, я знаю, что ты любишь другую девушку. Ничего от тебя не требую. Но хотя бы обнять меня ты можешь. Эти два месяца были для меня ужасными.
Я раскрыл зонтик.
Мы зашли за крытую площадку и крепко обнялись.
Тела прижались друг к другу.
Губы встретились.
Волосы Мидори и её джинсовая куртка пахли дождём.
Какими же мягкими и тёплыми бывают женские тела.
Даже через одежду я чувствовал её грудь, прижатую к моей.
Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз вот так соприкасался с живым человеком?
— В тот день, когда мы последний раз виделись, я вечером поговорила с ним и мы расстались, — сказала Мидори.
— Я люблю тебя, — ответил я. — По-настоящему. Всем сердцем. И больше никогда не хочу тебя отпускать. Но прямо сейчас ничего не могу сделать. Не могу двигаться дальше.
— Из-за неё?
Я кивнул.
— Вы спали вместе?
— Один раз. Год назад.
— И после этого ты её не видел?
— Видел. Дважды. Но мы больше не занимались сексом.
— Почему? Она тебя не любит?
— Трудно сказать. Всё очень сложно. Всё перепутано. И тянется настолько давно, что я уже сам не понимаю, где что. Она тоже. Я знаю только одно: во всём этом есть какая-то моя человеческая ответственность. И я не могу просто отвернуться. По крайней мере сейчас чувствую именно так. Даже если она меня не любит.
Мидори прижалась щекой к моей шее.
— Тогда просто запомни одну вещь, Ватанабэ. Я живая настоящая девушка. Во мне течёт настоящая кровь. Сейчас ты держишь меня в руках, а я говорю тебе, что люблю тебя. Я готова сделать почти всё, что ты попросишь. Может, я немного сумасшедшая, но вообще я хорошая девочка. Честная. Трудолюбивая. Немного симпатичная. Грудь у меня неплохая. Готовлю хорошо. И отец оставил мне немного денег. Я ведь настоящая выгодная партия, не находишь? Если ты меня не возьмёшь, в конце концов уйду куда-нибудь ещё.
— Мне нужно время, — сказал я. — Нужно подумать, привести всё в порядок и принять несколько решений. Прости, но сейчас другого ответа дать не могу.
— Но ты же правда любишь меня всем сердцем? И действительно больше никогда не хочешь отпускать?
— Я сказал это именно потому, что так чувствую.
Мидори отстранилась и улыбнулась.
— Хорошо. Тогда я подожду. Я тебе верю. Но когда выберешь меня — выбирай только меня. И когда будешь держать в объятиях, думай только обо мне. Понятно?
— Абсолютно.
— Со мной можешь делать что хочешь. Но не причиняй мне боль. Мне её уже хватило. Более чем. Теперь я хочу быть счастливой.
Я снова притянул её к себе и поцеловал.
— Брось этот долбаный зонтик и обними меня обеими руками. Сильно!
— Мы же насквозь промокнем!
— Ну и что? Перестань наконец думать и просто крепко меня обними! Я два месяца этого ждала!
Я опустил зонтик и обнял её под дождём.
Глухой шум автомобильных шин на дороге окружал нас словно туман.
Дождь бесконечно и почти беззвучно падал сверху.
Пропитывал её волосы.
Мои.
Стекал по щекам словно слёзы.
По её джинсовой куртке.
По моей жёлтой нейлоновой ветровке.
Расплывался тёмными пятнами.
— Может, всё-таки вернёмся под крышу? — спросил я.
— Пойдём ко мне. Дома сейчас никого. А здесь мы оба простудимся.
— Это точно.
— Будто только что переплыли реку, — улыбнулась Мидори. — Как же здорово!
В отделе домашнего текстиля мы купили большое полотенце и по очереди сходили в туалет вытереть волосы.
Потом спустились в метро, докупили нужные билеты и отправились к ней в Мёгадани.
Сначала душ принял я.
Потом Мидори.
Пока моя одежда сохла, она дала мне халат.
Сама переоделась в рубашку поло и юбку.
Мы сидели за кухонным столом и пили кофе.
— Расскажи о себе, — сказала Мидори.
— Что именно?
— Не знаю. Например, что ты ненавидишь?
— Курицу. Венерические болезни. И парикмахеров, которые слишком много разговаривают.
— Что ещё?
— Одинокие апрельские ночи и кружевные чехлы для телефонов.
— Ещё?
Я покачал головой.
— Больше ничего не приходит в голову.
— Мой парень — точнее, бывший парень — ненавидел во мне кучу вещей. Когда я надевала слишком короткую юбку. Когда курила. Когда слишком быстро напивалась. Когда говорила непристойности. Когда критиковала его друзей. Поэтому, если тебе во мне что-нибудь не нравится, скажи. Если смогу — исправлю.
Я задумался.
— Ничего.
— Правда?
— Мне нравится, как ты одеваешься. Нравится всё, что делаешь и говоришь. Как ходишь. Как напиваешься. Всё.
— То есть я правда могу оставаться такой, какая есть?
— Я вообще не представляю, каким образом тебя можно переделать. Значит, оставайся такой.
— Насколько сильно ты меня любишь? — спросила Мидори.
— Настолько, что все тигры мира растают и превратятся в масло.
— Вот это уже кое-что, — удовлетворённо сказала она. — Обнимешь меня ещё раз?
Мы забрались в её кровать.
Обнимались и целовались под непрерывный шум дождя.
А потом разговаривали обо всём подряд — от происхождения Вселенной до того, насколько твёрдыми нам нравятся варёные яйца.
— Интересно, что муравьи делают в дождь? — спросила Мидори.
— Понятия не имею. Они трудолюбивые. Наверное, убираются дома или проводят инвентаризацию запасов.
— Если они настолько трудолюбивые, почему не эволюционируют? Они же вечность остаются одинаковыми.
— Не знаю. Может, строение тела плохо подходит для эволюции. По сравнению с обезьянами, например.
— Эй, Ватанабэ, ты много чего не знаешь. А я думала, знаешь всё.
— Мир огромный.
— Высокие горы, глубокие моря, — сказала Мидори.
Она просунула руку под мой халат и коснулась меня.
Потом шумно сглотнула.
— Ватанабэ, если серьёзно, это никуда не годится. Как я вообще должна справиться с такой штукой? Ни за что.
— Ты издеваешься, — вздохнул я.
— Ага, — захихикала она. — Не переживай. Всё нормально будет. Думаю, прекрасно поместится. Можно посмотреть?
— Смотри.
Мидори нырнула под одеяло и некоторое время с искренним любопытством изучала меня.
Потом высунула голову и тяжело вздохнула.
— Мне нравится!
Она сразу добавила:
— И я не льщу. Правда нравится!
— Спасибо, — совершенно искренне ответил я.
— Но если серьёзно, Ватанабэ, ты ведь не хочешь спать со мной, пока не разберёшься во всей той истории?
— Да конечно я хочу. Я чуть с ума не схожу от желания. Просто сейчас это было бы неправильно.
— До чего же ты упрямый! На твоём месте я бы сначала переспала, а потом уже думала.
— Правда?
— Шучу, — совсем тихо сказала Мидори. — Наверное, будь я на твоём месте, тоже не стала бы. И именно это я в тебе люблю. Очень-очень люблю.
— Насколько сильно? — спросил я.
Но она не ответила.
Вместо этого прижалась ко мне, поцеловала в грудь и продолжила ласкать рукой.
Первое, о чём я подумал, — насколько иначе это ощущалось по сравнению с прикосновениями Наоко.
Обе были нежными.
Обе доставляли огромное удовольствие.
Но движения совершенно отличались, и от этого всё ощущалось по-другому.
— Эй, Ватанабэ, спорю, ты сейчас думаешь о той девушке.
— Неправда, — соврал я.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Потому что мне было бы ужасно неприятно.
— Я вообще ни о ком другом думать не могу.
Мидори предложила продолжить, но я остановил её.
Если зайти дальше, удержать границу, которую я сам себе поставил, будет гораздо труднее.
Она кивнула.
Некоторое время продолжала ласкать меня рукой, пока всё не закончилось.
После этого с любопытством посмотрела на результат.
— Ничего себе.
— Что?
— Да всё нормально, глупый.
Она улыбнулась и поцеловала меня.
Вечером Мидори сходила в ближайшие магазины и приготовила ужин.
Мы ели тэмпуру и рис с зелёным горошком за кухонным столом и запивали пивом.
— Ешь побольше, — сказала Мидори. — А я буду хорошо о тебе заботиться.
— Большое спасибо.
— Я вообще знаю массу способов. В книжном магазине постоянно читала женские журналы. Однажды там был специальный выпуск про то, как заботиться о муже во время беременности, когда у жены временно проблемы с сексом, чтобы он не начал изменять. Там столько всего было! Хочешь попробовать?
— Уже не могу дождаться.
Попрощавшись с Мидори, я купил на станции газету.
Но стоило раскрыть её в электричке, как я понял: читать совершенно не хочется.
Я даже не понимал смысл напечатанных слов.
Просто смотрел на непонятные столбцы текста и думал о том, что теперь со мной будет.
Как изменится всё вокруг.
Время от времени мне казалось, будто весь мир пульсирует.
Я тяжело вздохнул и закрыл глаза.
О том, что произошло сегодня, я не жалел ни секунды.
Я совершенно точно знал:
если бы пришлось прожить этот день заново, я сделал бы всё точно так же.
Крепко обнял бы Мидори на крыше под дождём.
Промок бы вместе с ней насквозь.
Позволил бы ей ласкать меня в её постели.
Ни в одном из этих поступков у меня не было сомнений.
Я любил Мидори.
И был счастлив, что она вернулась.
Мы двое могли быть вместе.
В этом я не сомневался.
Как сама Мидори сказала, она была настоящей живой девушкой, по венам которой течёт кровь.
И она вкладывала своё тёплое тело мне в руки.
Мне стоило огромных усилий подавить желание раздеть её, прижаться к ней всем телом и полностью утонуть в её тепле.
Когда она начала меня ласкать, я уже не мог бы заставить себя остановить её.
Я хотел этого.
Она хотела этого.
И мы были влюблены.
Кто вообще мог бы остановить подобное?
Это была правда.
Я любил Мидори.
И, скорее всего, понимал это уже довольно давно.
Просто очень долго избегал очевидного вывода.
Проблема заключалась в том, что я совершенно не представлял, как объяснить всё это Наоко.
Это было бы трудно при любых обстоятельствах.
А в её нынешнем состоянии сказать: «Я влюбился в другую девушку» — просто невозможно.
К тому же я всё ещё любил Наоко.
Какой бы искривлённой ни стала эта любовь, она оставалась любовью.
Где-то внутри меня по-прежнему существовало широкое открытое пространство, которого не касался никто, кроме Наоко.
Я мог сделать лишь одно.
Совершенно честно написать обо всём Рэйко.
Вернувшись домой, я сидел на веранде и смотрел, как дождь льёт на ночной сад.
Мысленно составлял предложения.
Потом сел за стол и начал письмо.
Мне почти невыносимо, что теперь приходится писать тебе такое.
Я кратко пересказал наши отношения с Мидори и описал то, что произошло сегодня.
Я всегда любил Наоко.
И люблю её до сих пор.
Но между мной и Мидори теперь существует что-то окончательное и необратимое.
В этом чувстве есть сила, которой я не способен сопротивляться.
Она неизбежно увлекает меня в будущее.
Моя любовь к Наоко невероятно тихая, мягкая и прозрачная.
Чувство к Мидори совершенно другое.
Оно самостоятельно стоит на ногах.
Ходит.
Живёт.
Дышит.
Пульсирует.
И сотрясает меня до самого основания.
Я не знаю, что делать.
Я запутался.
Я не пытаюсь оправдываться.
Но мне действительно кажется, что всегда старался жить настолько искренне, насколько умел.
Я не лгал людям.
И все эти годы старался никому не причинять боли.
А теперь каким-то образом оказался в лабиринте.
Почему?
Я не могу этого объяснить.
Не знаю, что должен делать.
Можешь сказать мне, Рэйко?
Ты единственный человек, у которого я могу попросить совета.
Тем же вечером я отправил письмо срочной почтой.
Ответ Рэйко пришёл через пять дней.
Он был датирован 17 июня.
Начну с хороших новостей.
Состояние Наоко улучшается гораздо быстрее, чем кто-либо ожидал.
Один раз я разговаривала с ней по телефону, и она говорила удивительно ясно.
Возможно, довольно скоро она даже сможет вернуться сюда.
Теперь о тебе.
Мне кажется, ты относишься ко всему слишком серьёзно.
Любить другого человека — замечательная вещь.
Если любовь искренняя, никакого лабиринта в ней нет.
Тебе нужно немного сильнее доверять самому себе.
Мой совет очень простой.
Во-первых, если тебя настолько сильно тянет к этой Мидори, совершенно естественно, что ты в неё влюбился.
У вас может всё получиться.
А может и не получиться.
Но любовь именно так и устроена.
Когда влюбляешься, самое естественное — отдать себя этому чувству.
По крайней мере я думаю именно так.
Это тоже форма искренности.
Во-вторых, спать тебе с Мидори или нет — решать только вам двоим.
Тут я ничего советовать не стану.
Поговори с ней и придите к решению, которое будет честным для вас обоих.
В-третьих, Наоко пока ничего не говори.
Если ситуация когда-нибудь дойдёт до момента, когда рассказать действительно придётся, мы с тобой вместе придумаем, как сделать это лучше.
А сейчас просто молчи.
Оставь эту часть мне.
Четвёртое.
Все эти месяцы ты был для Наоко огромным источником сил.
Даже если однажды твои чувства к ней перестанут быть чувствами мужчины к любимой женщине, ты всё равно сможешь очень многое для неё сделать.
Так что прекрати пережёвывать всё с этой своей безумно серьёзной физиономией.
Все мы — и нормальные, и не совсем нормальные — несовершенные люди, живущие в несовершенном мире.
Наша жизнь не ведётся с механической точностью банковского счёта.
Мы не вымеряем каждую линию линейкой, а каждый угол транспортиром.
Разве нет?
Лично мне Мидори по твоему рассказу кажется замечательной девушкой.
Достаточно прочитать твоё письмо, чтобы понять, почему тебя к ней тянет.
И я прекрасно понимаю, почему одновременно тебя тянет к Наоко.
В этом нет ничего греховного.
Такие вещи постоянно происходят в нашем огромном мире.
Это всё равно что выйти на лодке на прекрасное озеро в прекрасный день и одновременно подумать, что красиво и небо, и вода.
Поэтому прекрати себя мучить.
Если позволить вещам идти естественным путём, они в конце концов окажутся там, где должны.
Как бы ты ни старался, люди всё равно иногда будут получать боль именно тогда, когда приходит время получить эту боль.
Такова жизнь.
Знаю, сейчас я звучу как проповедник с кафедры, но тебе уже пора научиться жить немного иначе.
Ты слишком сильно пытаешься заставить жизнь соответствовать собственному представлению о том, как она должна работать.
Если не хочешь однажды оказаться в психиатрической больнице, нужно немного раскрыться и позволить себе двигаться вместе с естественным течением жизни.
Я всего лишь слабая и несовершенная женщина.
Но даже я иногда ловлю себя на мысли: господи, какой же прекрасной может быть жизнь.
Поверь.
Это правда.
Поэтому прямо сейчас прекрати всё, что делаешь, и попробуй стать счастливым.
Работай над собственным счастьем.
Конечно, мне жаль, что у вас с Наоко не получилось привести всё к счастливому финалу.
Но кто вообще может заранее сказать, что для человека лучше?
Именно поэтому, если где-то появляется шанс на счастье, нужно хвататься за него.
И не слишком переживать обо всех остальных.
По моему опыту, за всю жизнь нам достаётся от силы два или три таких шанса.
А если их упустить, потом жалеешь до конца своих дней.
Каждый день играю на гитаре неизвестно для кого.
Немного бессмысленно.
И я тоже не люблю тёмные дождливые ночи.
Надеюсь, когда-нибудь мне ещё выпадет возможность сидеть в комнате вместе с тобой и Наоко, играть на гитаре и есть виноград.
Ну что ж.
До тех пор.
Рэйко Исида