На следующее утро, в четверг, на физкультуре я несколько раз проплыл туда и обратно по пятидесятиметровому бассейну. Хорошая нагрузка ещё немного прочистила мне голову и разбудила аппетит. Плотно пообедав в студенческой столовой, славившейся своими огромными порциями, я направлялся в библиотеку литературного факультета за материалами, когда столкнулся с Мидори Кобаяси.
Она была с невысокой девушкой в очках, но, заметив меня, подошла одна.
— Куда идёшь? — спросила она.
— В библиотеку литературного факультета.
— Забудь про библиотеку и пойдём со мной обедать.
— Я уже поел.
— Ну и что? Поешь ещё раз.
В итоге мы зашли в ближайшее кафе. Мидори заказала тарелку карри, я — кофе. На ней была белая рубашка с длинными рукавами, поверх неё жёлтая шерстяная безрукавка с вывязанной рыбкой, тонкая золотая цепочка и часы с диснеевскими персонажами.
Карри ей явно нравилось. За едой она выпила три стакана воды.
— Ты где пропадал? — спросила Мидори. — Я тебе столько раз звонила, что уже сбилась со счёта.
— Хотела о чём-нибудь поговорить?
— Ни о чём особенном. Просто звонила.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Ничего. Просто «понятно», — ответил я. — Пожаров больше не было?
— Весело тогда получилось, правда? Жалко, ущерба почти никакого, зато дыму было столько, что всё выглядело по-настоящему. Красота.
Мидори залпом допила ещё один стакан воды, перевела дыхание и некоторое время изучала моё лицо.
— Эй, что с тобой? — спросила она. — Вид какой-то отсутствующий. Глаза вообще ни на чём не фокусируются.
— Всё нормально. Только вернулся из поездки и устал.
— Выглядишь так, будто призрака увидел.
— Понятно.
— Опять это твоё «понятно»... У тебя сейчас что?
— Немецкий и физкультура.
— Физкультуру можешь прогулять?
— Немецкий — нет.
— Во сколько закончишь?
— В два.
— Отлично. После этого поехали в город выпьем.
— В два часа дня?!
— А почему бы для разнообразия и нет? Посмотри на себя — совсем потерянный. Пойдём выпьем, может, хоть немного оживёшь. Мне самой хочется именно этого: выпить с тобой и тоже чуть-чуть ожить. Ну как?
— Ладно, пойдём, — со вздохом согласился я. — В два буду ждать тебя во дворе литературного факультета.
После немецкого мы сели в автобус до Синдзюку и отправились в подземный бар «DUG» за книжным магазином «Кинокуния».
Для начала каждый заказал по два водка-тоника.
— Иногда сюда захожу, — сказала Мидори. — Здесь хотя бы не заставляют чувствовать себя алкоголиком только потому, что пьёшь днём.
— Ты часто пьёшь днём?
— Бывает.
Она покрутила лёд в стакане.
— Иногда жить в этом мире становится слишком тяжело. Тогда прихожу сюда и выпиваю водка-тоник.
— Мир так тяжело переносить?
— Иногда, — сказала Мидори. — У меня есть свои маленькие особенные проблемы.
— Например?
— Семья, парень, нерегулярные месячные. Всякое.
— Тогда выпей ещё.
— Выпью.
Я подозвал официанта и заказал ещё два водка-тоника.
— Помнишь, как в то воскресенье у меня дома ты меня поцеловал? — спросила Мидори.
— Помню.
— Я потом много об этом думала. Хороший был поцелуй. Правда хороший.
— Это хорошо.
— «Это хорошо», — передразнила она меня. — Ты вообще слышишь, как странно разговариваешь?
— Разве?
— В общем, тогда я подумала: вот бы это был самый первый поцелуй с мальчиком в моей жизни. Если бы можно было поменять местами события прошлого, я бы обязательно, обязательно сделала его своим первым поцелуем. А потом прожила бы всю жизнь и иногда думала: «Интересно, что стало с тем Ватанабэ, которому я подарила свой первый поцелуй на площадке для белья? Вот ему уже пятьдесят восемь — как он там?» Здорово было бы, правда?
— Ещё бы, — сказал я, раскалывая фисташку.
Мидори снова посмотрела на меня.
— Так что с тобой всё-таки происходит? Ты до сих пор не ответил. Почему такой потерянный?
Я немного подумал.
— Наверное, я ещё не до конца приспособился к миру.
— В смысле?
— Сам не знаю. Мне всё время кажется, будто этот мир ненастоящий. Люди, всё вокруг... не ощущаются реальными.
Мидори поставила локоть на стойку и посмотрела на меня.
— По-моему, что-то похожее было в песне Джима Моррисона.
— «Люди кажутся странными, когда ты чужак».
— Мир, — сказала Мидори.
— Мир, — ответил я.
— Тебе и правда надо ехать со мной в Уругвай, — сказала она, всё ещё опираясь на стойку. — Девушку бросишь, семью бросишь, университет бросишь — всех к чёрту.
— Не худшая идея, — засмеялся я.
— Правда ведь было бы прекрасно избавиться от всего и всех и уехать туда, где не знаешь ни единой души? Иногда мне ужасно хочется так сделать. Просто до безумия. Допустим, ты увёз бы меня куда-нибудь далеко-далеко. Я бы нарожала тебе кучу крепких детишек, как маленькие бычки. И мы бы жили долго и счастливо, катаясь по полу.
Я засмеялся и допил третий водка-тоник.
— Похоже, куча детей, крепких как бычки, тебя пока не слишком привлекает, — заметила Мидори.
— Мне любопытно. Хотелось бы посмотреть, какими они получатся.
— Ничего, можешь пока не хотеть.
Она съела фисташку.
— Сижу тут среди бела дня, пью и несу всё, что приходит в голову: «Брошу всё и сбегу куда-нибудь». А зачем вообще Уругвай? Там же ничего нет, кроме ослиного дерьма.
— Возможно, ты права.
— Ослиное дерьмо повсюду. Тут куча, там куча — весь мир в ослином дерьме. Эй, эту не могу открыть. Держи.
Мидори протянула мне фисташку.
Я долго возился с ней, пока наконец не расколол скорлупу.
— Но как же мне хорошо было в прошлое воскресенье! — продолжила она. — Подняться с тобой наверх, смотреть на пожар, пить пиво, петь песни. Я уже не помню, когда в последний раз чувствовала такое полное облегчение. Все постоянно что-то на меня навешивают. Только увидят — сразу начинают объяснять, что я должна делать. А ты хотя бы ничего на меня не давишь.
— Я просто слишком плохо тебя знаю, чтобы на тебя давить.
— То есть узнаешь лучше — начнёшь, как остальные?
— Вполне возможно. В настоящем мире люди примерно так и живут: всё время что-нибудь друг другу навязывают.
— Ты не станешь. Я вижу.
— Почему?
— Я специалист по навязыванию и по тому, когда навязывают тебе. Ты не такой. Поэтому рядом с тобой могу расслабиться. Ты представляешь, сколько в мире людей, которые обожают навязывать что-нибудь другим и одновременно хотят, чтобы что-нибудь навязывали им? Полным-полно! А потом устраивают драму: «Я заставил её», «Нет, это ты меня заставил!» Им это нравится. Мне — нет. Я участвую в таком только потому, что приходится.
— И что именно ты кому-нибудь навязываешь или кто-нибудь навязывает тебе?
Мидори положила в рот кубик льда и какое-то время сосала его.
— Хочешь узнать меня получше? — спросила она.
— Ну... вроде того.
— Эй! Я спрашиваю: «Хочешь узнать меня получше?» Что это вообще за ответ?
— Да, Мидори, я хотел бы узнать тебя получше, — сказал я.
— Правда?
— Правда.
— Даже если увиденное заставит тебя отвернуться?
— Ты настолько ужасна?
— В некотором смысле, — нахмурившись, сказала Мидори.
— Хочу ещё выпить.
Я подозвал официанта и заказал четвёртый круг.
Пока ждали, Мидори положила подбородок на ладонь, упёршись локтем в стойку.
Я молчал и слушал, как Телониус Монк играет «Honeysuckle Rose».
Кроме нас в баре сидело ещё пять-шесть человек, но алкоголь пили только мы.
Густой запах кофе придавал тёмному помещению почти интимную атмосферу.
— В воскресенье свободен? — спросила Мидори.
— Кажется, уже говорил: воскресенье у меня всегда свободное. До шести, когда нужно идти на работу.
— Тогда в это воскресенье побудешь со мной?
— Конечно.
— Я заеду за тобой в общежитие утром. Пока не знаю во сколько. Нормально?
— Нормально. Без проблем.
Мидори немного помолчала.
— А теперь скажи: ты хоть примерно представляешь, чего мне сейчас хочется?
— Даже вообразить не могу.
— Во-первых, хочу лечь на огромную, широкую и мягкую кровать. Чтобы мне было очень удобно, чтобы я была немного пьяная и нигде поблизости не валялось ослиное дерьмо. А ты лежал бы рядом. Потом начал бы медленно снимать с меня одежду. Очень-очень нежно. Как мама раздевает маленького ребёнка. Совсем мягко.
— М-м...
— А я лежу, отключаюсь и чувствую себя прекрасно. Потом внезапно понимаю, что происходит, и кричу: «Прекрати, Ватанабэ!» А потом говорю: «Ты мне очень нравишься, Ватанабэ, но я встречаюсь с другим. Я не могу так. Хоть в это и трудно поверить, но в таких вопросах я очень порядочная, поэтому, пожалуйста, остановись». Но ты не останавливаешься.
— Я бы остановился.
— Знаю. Но это же фантазия, не мешай.
— Ладно.
— Потом ты показываешь мне свой член. У тебя стоит. Я, конечно же, сразу закрываю глаза руками, но на одно мгновение всё равно успеваю увидеть. И кричу: «Прекрати! Убери! Я не хочу ничего настолько большого и твёрдого!»
— Он не такой уж большой. Самый обычный.
— Неважно, это моя фантазия. Потом ты делаешь ужасно грустное лицо, мне становится тебя жалко, и я начинаю утешать: «Ну-ну, бедненький».
— И именно этим ты хочешь сейчас заняться?
— Именно.
— Господи.
После пяти водка-тоников каждый мы ушли из бара.
Когда я попытался заплатить, Мидори хлопнула меня по руке и достала из кошелька совершенно новую купюру в десять тысяч иен.
— Всё нормально. Мне недавно заплатили, да и пригласила тебя я. Конечно, если у тебя есть членский билет фашистской партии и ты принципиально не позволяешь женщине платить за выпивку...
— Нет-нет, всё в порядке.
— И вставить я тебе тоже не позволила.
— Потому что он такой большой и твёрдый, — сказал я.
— Именно. Потому что он такой большой и твёрдый.
Мидори была слегка пьяна, поэтому на лестнице промахнулась мимо ступеньки, и мы едва не скатились вниз.
Облака, до этого затягивавшие небо, разошлись, и улицы заливал мягкий свет позднего дня.
Мы немного побродили по Синдзюку.
Мидори сказала, что хочет залезть на дерево, но, к несчастью, подходящих деревьев здесь не нашлось, а Императорский сад Синдзюку уже закрывался.
— Жалко, — сказала она. — Обожаю лазить по деревьям.
Мы продолжили бесцельно ходить и разглядывать витрины.
Постепенно город снова начал казаться мне более настоящим.
— Хорошо, что я сегодня тебя встретил, — сказал я. — Кажется, я немного лучше приспособился к миру.
Мидори резко остановилась и вгляделась в меня.
— Точно! — сказала она. — Глаза теперь гораздо более живые. Видишь? Общение со мной полезно для здоровья.
— Вне всяких сомнений.
В половине шестого Мидори сказала, что ей пора домой готовить ужин.
Я решил вернуться в общежитие на автобусе и проводил её до станции.
— Знаешь, чего мне теперь хочется? — спросила она перед тем, как уйти.
— Понятия не имею, что сейчас творится у тебя в голове.
— Хочу, чтобы нас с тобой поймали пираты. Потом раздели догола, прижали лицом друг к другу и крепко обмотали одной верёвкой.
— Зачем им это делать?
— Извращённые пираты.
— Извращённая здесь ты.
— Потом они запирают нас в трюме и говорят: «Через час бросим вас в море, так что до тех пор развлекайтесь как хотите».
— И что дальше?
— Мы целый час развлекаемся. Катаемся по полу, извиваемся, трёмся друг об друга.
— И это сейчас главное твоё желание?
— Именно.
— Господи, — сказал я, качая головой.
В воскресенье утром Мидори приехала за мной в половине десятого.
Я только проснулся и ещё не успел умыться.
Кто-то забарабанил в дверь и крикнул:
— Эй, Ватанабэ! Там женщина пришла!
Я спустился в холл.
Мидори сидела, скрестив ноги, зевала и была одета в невероятно короткую джинсовую юбку.
Каждый студент, проходивший мимо по дороге на завтрак, замедлял шаг, чтобы посмотреть на её длинные стройные ноги.
Ноги у неё и правда были замечательные.
— Я слишком рано? — спросила она.
— Спорим, ты только что проснулся?
— Дай пятнадцать минут. Умоюсь и побреюсь.
— Я не против подождать, только все эти парни пялятся мне на ноги.
— А чего ты ожидала, явившись в мужское общежитие в такой короткой юбке? Конечно, будут смотреть.
— Ну и пусть. Сегодня на мне ужасно милые трусики. Розовые, с оборочками и кружевом.
— От этого только хуже, — вздохнул я.
Я вернулся в комнату, как можно быстрее умылся и побрился, надел синюю рубашку на пуговицах и серый твидовый пиджак, после чего спустился и буквально выпроводил Мидори за ворота общежития.
Меня прошиб холодный пот.
— Скажи, Ватанабэ, — произнесла Мидори, глядя на корпуса общежития, — здесь все парни дрочат?
— Наверное.
— И думают при этом о девушках?
— Думаю, да. Сомневаюсь, что кто-нибудь во время мастурбации размышляет о фондовом рынке, спряжении глаголов или Суэцком канале. Скорее всего, почти все думают о девушках.
— Суэцком канале?
— Например.
— Значит, о каких-то конкретных девушках?
— Может, тебе стоит спросить об этом своего парня? — сказал я. — Почему я вообще должен воскресным утром объяснять тебе подобные вещи?
— Просто любопытно. А он разозлится, если начну задавать такие вопросы. Скажет, что девушкам не положено интересоваться подобным.
— Довольно распространённая точка зрения.
— Но я хочу знать. Чистое любопытство. Парни действительно представляют конкретных девушек?
Я сдался.
— По крайней мере я — да. За остальных не отвечаю.
— А меня когда-нибудь представлял? Только честно. Я не обижусь.
— Нет, если честно.
— Почему? Я недостаточно привлекательная?
— Очень даже привлекательная. Ты милая, и сексуальная одежда тебе идёт.
— Тогда почему обо мне не думаешь?
— Во-первых, я воспринимаю тебя как друга и не хочу втягивать тебя в свои сексуальные фантазии. А во-вторых...
— У тебя есть другая, о которой ты должен думать.
— Примерно так.
— Даже в таких делах у тебя хорошие манеры, — сказала Мидори. — Вот это мне в тебе нравится. Но ты не мог бы разрешить мне хотя бы разок появиться? Совсем ненадолго. Хочу один раз попасть в твою сексуальную фантазию или мечту — называй как хочешь. Я ведь прошу тебя именно потому, что мы друзья. Кого ещё мне просить? Не могу же подойти к первому встречному и сказать: «Когда сегодня вечером будешь дрочить, пожалуйста, секундочку подумай обо мне». Вот именно потому, что ты мой друг, и прошу. А потом расскажешь, как всё прошло. Ну, что ты делал и всякое такое.
Я тяжело вздохнул.
— Только внутрь нельзя, — продолжала Мидори. — Мы ведь просто друзья. Так что без этого можешь делать в фантазии что угодно.
— Никогда раньше не мастурбировал с таким количеством правил.
— Но подумаешь обо мне?
— Ладно. Подумаю.
— Знаешь, Ватанабэ, только не реши, будто я нимфоманка, сексуально неудовлетворённая или специально тебя дразню. Мне просто интересно всё это. Хочу знать. Я выросла в женской школе среди одних девчонок, ты же знаешь. Мне интересно, о чём думают парни и как вообще устроены их тела. И хочется узнавать это не из вкладок в женских журналах, а на конкретных примерах.
— Конкретных примерах?
Я застонал.
— Но мой парень терпеть не может, когда я пытаюсь что-нибудь узнать или попробовать. Сразу злится, говорит, что я нимфоманка или сумасшедшая. Даже минет ему делать не разрешает. А вот это мне как раз ужасно хочется изучить.
— Понятно.
— Ты не любишь минет?
— Не то чтобы не люблю.
— То есть нравится?
— Да, можно сказать и так. Но давай поговорим об этом в другой раз? Прекрасное воскресное утро, и я не хочу портить его разговорами о дрочке и минетах. Лучше скажи: твой парень учится в нашем университете?
— Нет, конечно. В другом. Мы познакомились ещё в школе через клубную деятельность. Я училась в женской школе, он — в мужской, а там устраивали всякие совместные концерты. По-настоящему встречаться начали после экзаменов. Эй, Ватанабэ.
— Что?
— Всего один раз. Просто подумай обо мне, хорошо?
— Ладно, в следующий раз попробую, — капитулировал я.
Мы сели в пригородную электричку до Отяномидзу.
При пересадке в Синдзюку я купил на станции тонкий сэндвич, чтобы хоть чем-то заменить пропущенный завтрак.
Кофе к нему был на вкус словно варёная типографская краска.
Воскресные утренние поезда были заполнены парами и семьями, отправившимися куда-нибудь на прогулку.
По вагону носилась группа мальчишек с бейсбольными битами, одетых в одинаковую форму.
На нескольких девушках тоже были короткие юбки, но ни одна не могла сравниться с юбкой Мидори.
Ей время от времени приходилось одёргивать её вниз.
Некоторые мужчины смотрели на её бёдра.
Мне было немного неловко.
Мидори, похоже, совершенно не беспокоилась.
— Знаешь, чего мне сейчас хочется? — прошептала она через некоторое время.
— Понятия не имею. Только, пожалуйста, не рассказывай здесь. Кто-нибудь услышит.
— Жалко. Эта фантазия особенно дикая, — искренне огорчилась Мидори. — Ладно, а зачем мы вообще едем в Отяномидзу?
— Иди за мной — увидишь.
Из-за множества подготовительных школ вокруг станции Отяномидзу по воскресеньям район кишел школьниками, спешившими на занятия и пробные экзамены.
Мидори пробиралась сквозь толпу, одной рукой держась за ремень сумки на плече, другой — за мою руку.
Вдруг она спросила:
— Эй, Ватанабэ, можешь объяснить разницу между настоящим и прошедшим сослагательным наклонением в английском?
— Думаю, могу.
— Тогда скажи: какая от всей этой ерунды польза в повседневной жизни?
— Никакой. Конкретной пользы почти нет. Но такие вещи тренируют тебя воспринимать разные явления более системно.
Мидори серьёзно задумалась.
— Потрясающе, — сказала она. — Мне такое никогда в голову не приходило. Я всегда считала сослагательное наклонение, дифференциальное исчисление и химические символы совершенно бесполезной ерундой. Сплошная головная боль. Поэтому всегда их игнорировала. Теперь даже начинаю думать: а вдруг вся моя жизнь была ошибкой?
— Ты их просто игнорировала?
— Ага. Для меня они словно вообще не существовали. Я даже понятия не имею, что такое синус и косинус.
— Невероятно! Как ты вообще сдала экзамены? Как поступила в университет?
— Не смеши, — сказала Мидори. — Чтобы сдать вступительные экзамены, ничего знать не обязательно! Нужна только интуиция. А интуиция у меня великолепная. «Выберите правильный ответ из трёх вариантов» — и я сразу понимаю, какой.
— Моя интуиция намного хуже, поэтому приходится хоть немного всё систематизировать. Как сорока, которая собирает кусочки стекла в дупле.
— И в этом есть польза?
— Не знаю. Наверное, какие-то вещи делать проще.
— Какие? Пример.
— Метафизические размышления. Изучение нескольких языков.
— И какая от этого польза?
— Зависит от человека. Для одного есть, для другого нет. Но главным образом это тренировка. Полезна она или нет — уже другой вопрос.
— Хм, — сказала Мидори, явно впечатлённая.
Она потянула меня за руку вниз по склону.
— Знаешь, Ватанабэ, ты очень хорошо умеешь объяснять.
— Не знаю.
— Правда. Я сотни раз спрашивала у людей, зачем нужно английское сослагательное наклонение, и ни один не дал такого ясного ответа. Даже учителя английского. Они либо путались, либо сердились, либо отшучивались. Никто ни разу нормально не объяснил. Если бы тогда рядом был кто-нибудь вроде тебя и сказал мне всё по-человечески, даже я, возможно, заинтересовалась бы сослагательным наклонением. Чёрт!
— Хм, — сказал я. — Ты когда-нибудь читала «Капитал»?
— Да. Не целиком, конечно. Отрывками, как большинство.
— Поняла?
— Что-то поняла, что-то нет. Для книги вроде «Капитала» нужно сначала обзавестись определённым интеллектуальным инструментарием. Но общую идею марксизма, думаю, понимаю.
— Как думаешь, первокурсник, который никогда не читал подобных книг, способен просто взять «Капитал» и понять его?
— Практически невозможно.
— Вот! Когда я поступила в университет, записалась в клуб народной музыки. Просто хотела петь песни. Но там оказалась целая шайка мошенников. До сих пор мурашки, когда вспоминаю. Первое, что тебе говорят после вступления в клуб: нужно читать Маркса.
Мидори сердито взмахнула рукой.
— «К следующему разу прочитайте с такой-то по такую-то страницу». Потом кто-нибудь читает лекцию о том, что народная песня должна быть тесно связана с обществом и радикальным движением. Ну ладно, пришла домой и честно попыталась читать. Старалась изо всех сил. Ничего не поняла. Это было хуже сослагательного наклонения. На третьей странице сдалась. А на следующей встрече, как честный пионер, сказала: «Я прочла, но ничего не поняла». И с этого момента они начали относиться ко мне как к идиотке. Сказали, что у меня отсутствует критическое сознание классовой борьбы и я социально неполноценна. Серьёзно! Только потому, что я честно призналась: не понимаю написанного. По-твоему, это нормально?
— Не очень.
— А их так называемые дискуссии были ещё хуже. Все сыпали умными словами и делали вид, будто прекрасно понимают происходящее. А я, если чего-то не понимала, задавала вопросы: «Что вы называете империалистической эксплуатацией? Это как-нибудь связано с Ост-Индской компанией?» Или: «Если мы разрушим образовательно-промышленный комплекс, это значит, после выпуска нельзя устраиваться работать в компанию?» И тому подобное. Но никто ничего не объяснял. Наоборот, они злились. Можешь поверить?
— Очень даже.
— Один парень заорал: «Тупая сука, как ты вообще живёшь с пустой головой?» Вот тут мне уже хватило. Да, возможно, я не слишком умная. И я из рабочего класса. Но именно рабочий класс держит весь мир на себе, и именно рабочий класс эксплуатируют. Что это за революция такая, если революционеры только швыряются словами, которых рабочий человек не понимает? Что за дерьмовая социальная революция? Я ведь тоже хочу, чтобы мир стал лучше. Если кого-нибудь действительно эксплуатируют, это надо остановить. Именно поэтому я и задаю вопросы. Я права или нет?
— Права.
— Вот тогда до меня и дошло: они все фальшивые. У них в голове только одно — впечатлить новеньких девушек своими большими словами, а потом залезть им под юбку. После выпуска они коротко стригутся и стройным маршем идут работать в «Мицубиси», IBM или банк «Фудзи». Женятся на симпатичных девочках, которые Маркса даже не открывали, рожают детей и дают им модные вычурные имена, от которых тошнит. «Разрушим образовательно-промышленный комплекс!» Да идите вы. А новенькие были ничуть не лучше. Тоже ничего не понимали, но притворялись и смеялись надо мной. После собрания говорили: «Да не парься! Какая разница, понимаешь или нет? Просто соглашайся со всем, что они говорят». Эй, Ватанабэ, хочешь услышать, что меня разозлило ещё сильнее?
— Почему бы и нет.
— Однажды они устроили ночное политическое собрание и сказали каждой девушке приготовить по двадцать рисовых шариков для полуночной закуски. Вот тебе и борьба с дискриминацией! Но я тогда решила промолчать и, как примерная девочка, притащила двадцать онигири: внутри умэбоси, снаружи нори. И что, по-твоему, услышала? Потом все начали жаловаться, что внутри у меня только умэбоси, а к шарикам я вообще ничего не принесла! Другие девушки положили внутрь икру трески и лосося, принесли толстые ломтики жареного омлета. Я так разозлилась, что даже говорить не могла! Что эти великие революционеры о себе думают, если устраивают скандал из-за рисовых шариков? Радовались бы умэбоси и нори. Пусть вспомнят о голодающих детях Индии!
Я рассмеялся.
— И чем закончилась твоя история с клубом?
— В июне ушла. Достали до смерти, — сказала Мидори. — Большинство этих студентов — сплошные мошенники. Они до ужаса боятся, что кто-нибудь обнаружит: они чего-то не знают. Все читают одни и те же книги, повторяют одни и те же лозунги, обожают Джона Колтрейна и фильмы Пазолини. Это называется революцией?
— Не спрашивай меня. Я ни одной настоящей революции не видел.
— Если революция выглядит так, можете оставить её себе. Меня бы, наверное, расстреляли за то, что я положила в онигири умэбоси. А тебя — за то, что понимаешь сослагательное наклонение.
— Вполне возможно.
— Уж поверь мне. Я рабочий класс. Будет революция или нет, рабочий класс всё равно продолжит выцарапывать себе жизнь в тех же старых дырах. Что вообще такое революция? Это уж точно не сменить табличку на городской администрации. Но эти типы с большими словами этого не понимают. Скажи, Ватанабэ, ты когда-нибудь видел налогового инспектора?
— Никогда.
— А я видела. Много раз. Вваливаются и начинают строить из себя королей.
Она заговорила грубым мужским голосом:
— «А это что за бухгалтерская книга? Что-то у вас записи небрежно ведутся. И это вы называете деловыми расходами? Все чеки немедленно сюда».
Мидори фыркнула.
— А мы сидим в углу, и когда приходит время ужина, ещё должны заказать им дорогие суши с доставкой. При этом отец ни разу в жизни не обманул налоговую. Он вообще старомодный до идиотизма и честный до последнего. Но инспектору плевать. Он только копает, копает, копает и копает.
Она опять изобразила чужой голос:
— «Что-то доход у вас маловат, не находите?»
— Конечно маловат, если мы ни хрена не зарабатываем! Мне хотелось орать: «Идите проверять тех, у кого деньги есть!» Как думаешь, после революции налоговики станут вести себя иначе?
— Сильно сомневаюсь. Очень сильно.
— Вот и всё. Тогда ни в какую чёртову революцию я не верю. Верить буду только в любовь.
— Мир, — сказал я.
— Мир, — сказала Мидори.
Мы шли дальше.
— Эй, а куда мы вообще направляемся? — наконец спросил я.
— В больницу, — ответила она. — Там мой отец. Сегодня моя очередь сидеть с ним целый день.
— Отец?! Я думал, он в Уругвае!
— Я соврала, — совершенно буднично сказала Мидори. — Он всю жизнь орёт, что уедет в Уругвай, но куда ему. Ему даже из Токио выбраться трудно.
— Насколько всё плохо?
— Вопрос времени.
Некоторое время мы шли молча.
— Я знаю, о чём говорю. У него то же самое, что было у мамы. Опухоль мозга. Представляешь? После маминой смерти от опухоли мозга прошло меньше двух лет, и теперь она же у отца.
Коридоры университетской больницы были шумными и переполненными воскресными посетителями и пациентами, способными самостоятельно передвигаться.
Повсюду висел особый больничный запах: дезинфекция, цветы посетителей, моча, матрасы.
Медсёстры сновали туда-сюда, сухо постукивая каблуками.
Отец Мидори лежал в двухместной палате на кровати ближе к двери.
Растянувшись на ней, он напоминал крошечное существо со смертельной раной.
Он лежал на боку, совершенно обмякнув.
Левая рука бессильно свисала, в неё была введена игла капельницы.
Маленький худой человек, которому, казалось, оставалось только уменьшаться и худеть дальше.
Голову охватывала белая повязка.
Бледные руки были усеяны следами инъекций и капельниц.
Полуоткрытые налитые кровью глаза смотрели в одну точку.
Когда мы вошли, они медленно повернулись в нашу сторону и примерно десять секунд удерживали нас в фокусе.
Потом снова уплыли к прежней точке.
Стоило увидеть эти глаза, и становилось ясно: этот человек скоро умрёт.
В плоти почти не осталось признаков жизни — лишь слабейший след того, чем жизнь когда-то была.
Его тело напоминало старый полуразрушенный дом, из которого уже вынесли всю мебель и оборудование и который ждёт окончательного сноса.
Вокруг сухих губ клочьями росла щетина, словно сорняки.
«Странно, — подумал я. — Даже когда почти вся жизненная сила человека исчезает, борода всё равно продолжает расти».
Мидори поздоровалась с толстым мужчиной на соседней кровати у окна.
Тот кивнул и улыбнулся, но, похоже, говорить не мог.
Несколько раз кашлянул, отпил воды из стоявшего у подушки стакана, с трудом повернулся на бок и уставился в окно.
За окном виднелись только столб и электрические провода.
Даже облаков не было.
— Ну как ты, папа? — спросила Мидори прямо ему в ухо, словно проверяла микрофон. — Как сегодня?
Отец пошевелил губами.
— Голова... — выдавил он сухим воздухом из глубины горла. — Болит...
— Голова болит?
— Болит, — повторил он, с трудом произнося по одному-два слога.
— Ещё бы, — сказала Мидори. — Тебе только что голову вскрывали. Конечно болит. Ничего не поделаешь, терпи. Это мой друг Ватанабэ.
— Очень приятно, — сказал я.
Отец Мидори приоткрыл рот, но снова закрыл.
Мидори указала на пластиковый табурет возле изножья кровати и предложила сесть.
Я послушался.
Она дала отцу воды и спросила, не хочет ли он фруктов или фруктового желе.
Он едва заметно отказался.
Когда Мидори стала настаивать, чтобы он хоть что-нибудь съел, отец снова пробормотал:
— Не хочу.
Она села у изголовья и принялась рассказывать домашние новости.
У телевизора испортилось изображение, поэтому пришлось вызвать мастера.
Через несколько дней должна приехать тётя из Такаидо.
Аптекарь господин Мияваки упал с велосипеда.
Всякая мелочь.
Отец отвечал редкими невнятными звуками.
— Точно ничего не будешь? — снова спросила Мидори.
Он отрицательно качнул головой.
— А ты, Ватанабэ? Грейпфрут?
— Нет, спасибо.
Через несколько минут Мидори отвела меня в телевизионную комнату и закурила на диване.
Там сидели ещё трое пациентов в пижамах, тоже курили и смотрели какую-то политическую дискуссию.
— Эй, — прошептала Мидори с озорным блеском в глазах. — Тот старик на костылях с самого нашего прихода пялится на мои ноги. Видишь? В очках и синей пижаме.
— А чего ты ожидала в такой юбке?
— Зато приятно. Наверняка им всем здесь скучно. Может, небольшое возбуждение полезно для здоровья. Быстрее поправятся.
— Главное, чтобы эффект не оказался обратным.
Мидори смотрела на поднимавшийся от сигареты дым.
— Знаешь, отец у меня вообще-то не такой плохой человек, — сказала она. — Я иногда ужасно на него злюсь, потому что он говорит отвратительные вещи, но в глубине души он честный. И маму действительно любил. По-своему он прожил жизнь настолько напряжённо, насколько мог. Слабоват, наверное. В бизнесе вообще полный ноль. Люди его особо не любят. Но он всё равно в сто раз лучше всех этих гладких мошенников и лжецов, которые умеют красиво выкручиваться из любой ситуации. Я в него пошла: если что-нибудь сказала, отступать уже не умею. Поэтому мы часто ругаемся. Но плохим человеком он никогда не был.
Мидори взяла мою руку, словно подобрала с земли случайно оброненную вещь, и положила себе на колени.
Половина ладони лежала на юбке, другая касалась её бедра.
Она некоторое время смотрела мне прямо в глаза.
— Прости, что притащила тебя в такое место. Можешь ещё немного со мной побыть?
— Если хочешь, останусь до пяти. Мне нравится проводить с тобой время, да и других дел нет.
— А чем обычно занимаешься по воскресеньям?
— Стираю. Потом глажу.
— Наверное, ты не очень хочешь рассказывать о ней... о своей девушке?
— Наверное, нет. Всё слишком сложно, и я даже не представляю, как нормально это объяснить.
— Не надо ничего объяснять. Но можно я расскажу, как представляю ваши отношения?
— Давай. Подозреваю, твоя версия будет интересной.
— Думаю, она замужняя женщина.
— Вот как?
— Ага. Ей тридцать два или тридцать три. Богатая красавица. Носит меха, туфли «Шарль Журдан» и шёлковое бельё. Постоянно хочет секса и обожает всякие ужасные извращения. Вы встречаетесь в будние дни после обеда и пожираете тела друг друга. А по воскресеньям муж дома, поэтому она не может тебя видеть. Угадала?
— Очень, очень интересно.
— Она заставляет тебя связывать её и завязывать ей глаза, а потом облизывать всё тело до последнего сантиметра. Потом велит использовать всякие странные штуки и изгибается как цирковая акробатка, а ты фотографируешь её на «Полароид».
— Звучит весело.
— Ей всегда мало, поэтому она придумывает всё новые вещи. Каждый день сидит дома — времени полно — и строит планы: «Так, когда Ватанабэ придёт в следующий раз, сделаем сначала вот это, а потом вот то». Потом вы ложитесь в постель, и она сходит с ума, пробует десятки поз, в каждой кончает по три раза и говорит: «Ну что, разве у меня не потрясающее тело? После меня ты уже не сможешь удовлетворяться молоденькими девчонками. Они ведь не станут делать тебе вот так? А так? Хорошо? Только пока не кончай!»
— Ты слишком много порнухи смотришь, — рассмеялся я.
— Думаешь? Я сама немного подозревала. Но я обожаю порнофильмы. В следующий раз своди меня, ладно?
— Хорошо. Когда будешь свободна.
— Правда? Не могу дождаться. Только пойдём на настоящее садомазо — с плётками и всем таким. Чтобы там девушку заставляли, например, писать перед всеми. Такое мне больше всего нравится.
— Договорились.
— Знаешь, что я больше всего люблю в порнокинотеатрах?
— Даже не стану угадывать.
— Когда начинается сцена секса, весь зал одновременно делает: «Глп!» — все разом сглатывают. Вот этот звук я обожаю. Такой милый!
Вернувшись в палату, Мидори снова обрушила на отца непрерывный поток разговоров.
Он либо отвечал невнятным мычанием, либо не реагировал вообще.
Около одиннадцати пришла жена мужчины с соседней кровати.
Она переодела мужа в чистую пижаму, почистила для него фрукты и занялась другими мелочами.
Круглолицая, добродушная на вид женщина.
Они с Мидори быстро разговорились.
Потом появилась медсестра с новой капельницей.
Некоторое время болтала с обеими и ушла.
Я водил взглядом по комнате и смотрел в окно на электрические провода.
Время от времени на них садились воробьи.
Мидори разговаривала с отцом, вытирала пот со лба, помогала ему сплёвывать мокроту в салфетку, беседовала с женой соседнего пациента и медсестрой, иногда обращалась ко мне и постоянно проверяла капельницу.
В половине двенадцатого пришёл врач на обход.
Мы с Мидори вышли в коридор.
Когда он закончил осмотр и вышел, она спросила:
— Ну как он?
— Только после операции, плюс обезболивающие, так что организм сильно истощён, — сказал врач. — Понадобится ещё два-три дня, прежде чем я смогу нормально оценить результат. Если операция прошла удачно — всё будет более-менее. Если нет, придётся решать, что делать дальше.
— Вы ведь не собираетесь снова вскрывать ему голову?
— Пока ничего не могу сказать.
Врач вдруг посмотрел на её ноги.
— Ничего себе юбка!
— Красивая, правда?
— А по лестницам ты как ходишь?
— Как обычно. Ничего специально не прикрываю.
Стоявшая за врачом медсестра хихикнула.
— Поразительно, — сказал врач. — Надо будет однажды вскрыть голову тебе и посмотреть, что там происходит. Сделай одолжение: пока находишься в больнице, пользуйся лифтом. Новые пациенты мне сейчас совсем не нужны. И так дел по горло.
Вскоре после обхода наступило время обеда.
Медсестра возила из палаты в палату тележку с едой.
Отцу Мидори принесли жидкую кашу, фрукты, отварную рыбу без костей и овощи, перемолотые до состояния желе.
Мидори перевернула его на спину и приподняла кровать ручкой в изножье.
Начала кормить супом с ложки.
После пяти-шести глотков отец отвернулся.
— Хватит...
— Ты должен съесть хотя бы столько.
— Мидори...
— Ничего ты не понимаешь. Если нормально не поешь, силы вообще не вернутся.
Она посмотрела на него.
— В туалет не хочешь?
Отец едва заметно качнул головой.
— Эй, Ватанабэ, пойдём вниз в столовую.
Я согласился, хотя есть мне совершенно не хотелось.
Больничная столовая была забита врачами, медсёстрами и посетителями.
Длинные ряды столов и стульев заполняли огромное подземное помещение без окон.
Казалось, каждый рот вокруг либо ел, либо говорил — скорее всего, о болезнях.
Голоса отражались и возвращались эхом, словно в тоннеле.
Время от времени громкоговоритель прорывался сквозь гул и вызывал врача или медсестру.
Пока я занимал столик, Мидори купила два комплексных обеда и принесла их на алюминиевом подносе.
Крокеты со сливочным соусом.
Картофельный салат.
Нашинкованная капуста.
Варёные овощи.
Рис.
Мисо-суп.
Всё разложено по тем же белым пластиковым тарелкам, в каких кормили пациентов.
Я осилил примерно половину и отодвинул еду.
Мидори доела всё до последнего кусочка.
— Аппетита нет? — спросила она, прихлёбывая горячий чай.
— Не особо.
— Это больница.
Она огляделась.
— С непривычки со всеми так. Запахи, звуки, затхлый воздух, лица пациентов, напряжение, раздражение, разочарование, боль, усталость — всё это ударяет прямо в желудок и убивает аппетит. Но привыкнешь — и ничего. К тому же ухаживать за больным невозможно, если сам нормально не ешь. Поверь, я знаю. Ухаживала за дедушкой, бабушкой, мамой, теперь вот за отцом. Никогда не знаешь, когда снова придётся, поэтому если можешь поесть — ешь.
— Понимаю.
— Родственники приходят навещать нас, едят со мной и всегда оставляют половину, как ты. Потом говорят: «Ах, Мидори, какой у тебя замечательный аппетит. А я так переживаю, что кусок в горло не лезет». Да идите вы! Это ведь я здесь постоянно ухаживаю за больным! Им достаточно прийти на часок и продемонстрировать сочувствие. Это я убираю дерьмо, собираю мокроту, вытираю пот со лба. Если бы дерьмо можно было убирать одним сочувствием, у меня сочувствия было бы в пятьдесят раз больше, чем у всех остальных!
Она сердито поставила чашку.
— А они смотрят, как я всё доедаю, и снова: «Ой, Мидори, какой здоровый аппетит». За кого они меня принимают? За осла, который телегу таскает? Люди взрослые, должны уже понимать, как устроен мир. Почему тогда такие идиоты? Болтать красиво легко. Главное — кто потом убирает дерьмо. Мне ведь тоже больно. Я тоже устаю. Мне тоже бывает так плохо, что хочется плакать. Пусть сами попробуют смотреть, как куча врачей вскрывает человеку голову, хотя почти никакой надежды нет, ковыряется там, потом делает это снова и снова, и после каждой операции человеку становится ещё хуже и он всё меньше понимает происходящее. Посмотрела бы я, какой у них после этого будет аппетит. А деньги тем временем исчезают. Я уже не знаю, смогу ли оплачивать ещё три с половиной года университета, а сестра с такими расходами точно никакой свадьбы себе не позволит.
— Сколько дней в неделю ты сюда приезжаешь?
— Обычно четыре. Больница заявляет, что обеспечивает полный уход, и медсёстры здесь действительно замечательные, но работы слишком много. Кто-нибудь из семьи всё равно должен быть рядом. Сестра следит за магазином, у меня учёба. Но она умудряется приезжать три дня, я — четыре. А иногда мы обе забегаем дополнительно. График просто убийственный.
— Тогда как тебе удаётся находить время на меня?
Мидори покрутила в руках пластиковый стаканчик.
— Мне нравится проводить с тобой время.
— Тогда уйди отсюда на пару часов и погуляй, — сказал я. — За отцом пока присмотрю.
— Зачем?
— Тебе надо ненадолго выбраться из больницы и отдохнуть одной. Ни с кем не разговаривать. Просто освободить голову.
Мидори минуту обдумывала предложение.
Потом кивнула.
— Может, ты прав. Но ты знаешь, что делать? Сможешь за ним ухаживать?
— Я наблюдал. Более-менее понял. Проверять капельницу, давать воду, вытирать пот, помогать с мокротой. Судно под кроватью. Если проголодается, докормлю остатками обеда. Если с чем-нибудь не справлюсь, позову медсестру.
— Думаю, этого достаточно, — улыбнулась Мидори. — Только учти: у него голова уже начинает путаться. Иногда говорит странные вещи, которые вообще невозможно понять. Не обращай внимания.
— Справлюсь.
Вернувшись в палату, Мидори сказала отцу, что ей нужно ненадолго отлучиться и пока с ним посижу я.
Он никак не отреагировал.
Возможно, вообще не понял.
Лежал на спине и смотрел в потолок.
Если бы время от времени не моргал, его легко можно было принять за мёртвого.
Глаза налились кровью, будто он много пил.
При каждом глубоком вдохе ноздри чуть расширялись.
Больше не двигалось ничего.
Когда Мидори ушла, я подумал, что неплохо было бы с ним поговорить.
Но понятия не имел ни о чём говорить, ни как.
Поэтому просто молчал.
Вскоре он закрыл глаза и уснул.
Я сидел на табурете у изголовья и наблюдал за редкими подрагиваниями его носа, всё время надеясь, что именно сейчас он не умрёт.
Как странно было бы, подумал я, если бы этот человек сделал последний вдох рядом со мной.
Ведь я впервые увидел его сегодня.
Связывала нас только Мидори — девушка, с которой я случайно оказался на одном курсе истории драмы.
Но отец Мидори не умирал.
Просто мирно спал.
Я наклонился к лицу и услышал слабое дыхание.
Немного успокоившись, заговорил с женой мужчины из соседней кровати.
Она почему-то решила, что я парень Мидори, и говорила почти исключительно о ней.
— Замечательная девушка, — сказала женщина. — Так хорошо ухаживает за отцом. Добрая, нежная, чуткая, надёжная. И красавица вдобавок. Смотри не обижай её. Не упусти такую. Второй не найдёшь.
— Постараюсь хорошо с ней обращаться, — ответил я, не углубляясь в подробности.
— А у меня дома сын и дочь. Ему семнадцать, ей двадцать один. И ни одному в голову не придёт приехать в больницу. Как только заканчиваются занятия, сразу серфинг, свидания, чёрт знает что. Ужасные дети. Деньги на карманные расходы из меня выжимают и исчезают.
В половине второго женщина ушла за покупками.
Оба пациента крепко спали.
Мягкий послеобеденный солнечный свет заливал палату.
Сидя на табурете, я и сам едва не засыпал.
Жёлтые и белые хризантемы в вазе возле окна напоминали, что наступила осень.
В воздухе оставался сладковатый запах варёной рыбы после обеда.
Медсёстры продолжали цокать по коридору, разговаривая друг с другом ясными, далеко разносившимися голосами.
Иногда заглядывали в палату и, увидев обоих пациентов спящими, улыбались мне.
Мне хотелось что-нибудь почитать.
Но здесь не было ни книг, ни журналов, ни газет.
Только календарь на стене.
Я начал думать о Наоко.
О том, как она стояла передо мной обнажённая, только с заколкой в волосах.
Вспомнил изгиб талии и тёмную тень внизу живота.
Зачем она показала мне себя?
Ходила во сне?
Или всё это вообще мне привиделось?
Чем дальше тот маленький мир отступал в прошлое, тем меньше я был уверен, действительно ли события той ночи происходили.
Стоило сказать себе, что всё было на самом деле, — и я верил.
Стоило решить, что это была фантазия, — и она превращалась в фантазию.
Слишком ясно и подробно для сна.
Слишком цельно и прекрасно для реальности.
Тело Наоко.
Лунный свет.
Отец Мидори внезапно проснулся и закашлялся, оборвав мои мысли.
Я помог ему выплюнуть мокроту в салфетку и вытер полотенцем пот со лба.
— Воды хотите?
Он кивнул — движение было едва заметным.
Я поднёс к губам небольшую стеклянную бутылочку.
Он пил понемногу.
Сухие губы дрожали.
Горло судорожно двигалось.
В итоге выпил всю тёплую воду.
— Ещё?
Он попытался что-то сказать.
Я наклонился ближе.
— Есть...
Голос был ещё тише и суше, чем раньше.
— Может, поедите? Наверняка голодны.
Он чуть кивнул.
Как до этого Мидори, я поднял изголовье кровати и принялся по очереди давать ему овощное желе и варёную рыбу.
Чтобы съесть половину оставшейся еды, ему понадобилась целая вечность.
Потом он слегка качнул головой.
Я понял, что хватит.
Даже крошечные движения, похоже, причиняли боль.
— Фрукты будете?
— Нет...
Я вытер уголки рта полотенцем, снова опустил кровать и вынес посуду в коридор.
— Вкусно было?
— Нет, — прошептал он.
— Согласен, — улыбнулся я. — Выглядело не очень.
Отец Мидори молча смотрел на меня, словно никак не мог решить, открыть глаза шире или закрыть совсем.
Я не понимал, знает ли он вообще, кто я.
В моём присутствии без Мидори он почему-то выглядел расслабленнее.
Возможно, принял меня за кого-нибудь другого.
По крайней мере мне так было проще думать.
— На улице прекрасный день, — сказал я, усаживаясь на табурет и закидывая ногу на ногу. — Осень, воскресенье, отличная погода. Поэтому везде толпы. Вообще-то в такой день лучше всего спокойно лежать здесь. В толпе только устанешь, да и воздух ужасный.
Он смотрел на меня.
— Я по воскресеньям в основном стираю. Утром стираю вещи, развешиваю на крыше общежития, перед закатом снимаю, а потом хорошенько глажу. Мне нравится гладить. Есть особое удовольствие в том, чтобы превращать смятое в ровное. И получается у меня неплохо. Конечно, сначала был полный кошмар. Делал складки вообще везде. Но примерно через месяц научился.
Я немного поправил положение ног.
— Так что воскресенье у меня — день стирки и глажки. Сегодня, конечно, ничего не получилось. Жалко. Идеальный день для белья пропал. Хотя ничего. Завтра встану пораньше и всё сделаю. Не волнуйтесь. Всё равно по воскресеньям других занятий нет.
Он продолжал смотреть.
— Завтра утром постираю, развешу бельё и пойду к десяти на лекцию. Туда же ходит Мидори. История драмы. Сейчас изучаем Еврипида. Знаете Еврипида? Древний грек. Один из трёх великих трагиков вместе с Эсхилом и Софоклом. По легенде, в Македонии его загрызли собаки, хотя не все в это верят. В общем, это Еврипид. Мне лично Софокл нравится больше, но тут дело вкуса. Не могу сказать, кто из них лучше.
Я говорил всё, что приходило в голову.
— У Еврипида интересная особенность: события так запутываются, что персонажи оказываются в ловушке. Понимаете? Есть множество людей, у каждого свои обстоятельства, причины, оправдания, своя идея справедливости и счастья. Каждый действует согласно ей. В итоге никто ничего не может сделать. Очевидно почему. Невозможно, чтобы справедливость каждого восторжествовала и каждый одновременно стал счастлив. Начинается хаос.
Отец Мидори не отрывал от меня глаз.
— А знаете, что происходит в конце? Всё просто. Появляется бог и начинает регулировать движение: «Ты иди туда, ты сюда, вы двое теперь будете вместе, а ты пока посиди спокойно». Примерно так. Бог выступает в роли человека, который всё разруливает, и к финалу проблемы чудесным образом решены. Это называется «бог из машины». У Еврипида он появляется постоянно, и именно из-за этого критики о нём спорят.
Я улыбнулся.
— Но подумайте: вот бы «бог из машины» существовал в настоящей жизни. Насколько всё было бы проще! Попал в тупик, не знаешь, что делать — сверху спускается бог и решает все проблемы. Проще некуда. Вот примерно этим мы занимаемся на истории драмы. Такие дела изучают в университете.
Отец Мидори ничего не сказал.
Его пустые глаза всё время оставались на мне.
Понимал он хоть слово или нет — определить было невозможно.
— Мир, — сказал я.
После такого длинного монолога я внезапно понял, что страшно проголодался.
На завтрак почти ничего не ел.
В обед осилил только половину порции.
Теперь жалел, что не доел.
Но сожалением желудок не наполнишь.
Я полез искать еду в шкафчике.
Нашёл только банку нори, леденцы от кашля «Викс» и соевый соус.
В бумажном пакете всё ещё лежали огурцы и грейпфрут.
— Если не возражаете, съем огурец, — сказал я отцу Мидори.
Ответа не последовало.
Я вымыл в раковине три огурца и налил немного соевого соуса в блюдце.
Потом обернул огурец нори, макнул в соус и с хрустом откусил.
— М-м, великолепно! — сказал я.
Он посмотрел на меня.
— Свежий, простой, пахнет жизнью. Очень хороший огурец. Гораздо разумнее какого-нибудь киви.
Я прикончил первый и принялся за второй.
Палату наполнил громкий хруст.
Только полностью съев второй огурец, я решил сделать перерыв.
Вскипятил воду на газовой горелке в коридоре и заварил чай.
— Хотите чего-нибудь выпить? Воды? Сока?
Отец Мидори пошевелил губами.
— Огурец.
— Отлично, — улыбнулся я. — С нори?
Он чуть кивнул.
Я снова поднял кровать.
Отрезал небольшой кусочек огурца, обернул полоской нори, проткнул зубочисткой, макнул в соевый соус и поднёс к его рту.
Почти не изменившись в лице, отец Мидори начал жевать.
Хруст.
Хруст.
Хруст.
Наконец проглотил.
— Ну как? Вкусно?
— Вкусно.
— Когда еда кажется вкусной — это хорошо, — сказал я. — Что-то вроде доказательства, что ты ещё жив.
В итоге он съел весь огурец.
После этого захотел воды, и я дал ему попить.
Через несколько минут он сказал, что хочет помочиться.
Я достал из-под кровати специальную ёмкость и помог ему.
Потом вылил содержимое в туалет, вымыл ёмкость, вернулся в палату и допил чай.
— Как себя чувствуете?
— Болит.
— Сильно?
Он слегка нахмурился.
— Ну ещё бы. Вас только что прооперировали. Я сам операций никогда не переносил, поэтому не представляю, каково это.
Он снова что-то прошептал.
— Билет.
— Какой билет?
— Мидори...
Я не понимал.
Некоторое время мы оба молчали.
Потом он опять заговорил:
— Пожалуйста...
Он широко открыл глаза и пристально посмотрел на меня.
Было ясно: пытается сообщить что-то важное.
Но что именно — я совершенно не представлял.
— Уэно...
— Станция Уэно?
Он чуть кивнул.
Я попытался сложить фрагменты:
«Билет. Мидори. Пожалуйста. Станция Уэно».
Никакого смысла.
Я предположил, что сознание у него спутано.
Но глаза в тот момент, наоборот, обрели страшную ясность.
Свободной от капельницы рукой он потянулся ко мне.
Судя по тому, как она дрожала в воздухе, даже это движение потребовало огромного усилия.
Я встал и взял его маленькую морщинистую ладонь.
Он сжал мою с той слабой силой, какая у него ещё оставалась, и вновь что-то тихо произнёс.
— Не волнуйтесь, — сказал я. — И с билетом разберусь, и о Мидори позабочусь.
Рука упала обратно на кровать.
Он закрыл глаза.
С шумным выдохом заснул.
Я убедился, что он всё ещё дышит, а потом снова пошёл кипятить воду.
Прихлёбывая горячий чай, я вдруг понял, что этот маленький человек на пороге смерти начал мне нравиться.
Через несколько минут вернулась жена соседнего пациента.
— Всё нормально?
— Да.
Её муж тоже крепко спал и глубоко дышал.
После трёх вернулась Мидори.
— Сидела в парке и полностью отключилась, — сказала она. — Сделала, как ты велел. Ни с кем не говорила, просто дала голове опустеть.
— Помогло?
— Спасибо, гораздо лучше. Всё ещё чувствую эту вязкую усталость, но тело стало намного легче. Видимо, я была уставшей сильнее, чем сама понимала.
Отец продолжал спать, поэтому делать было нечего.
Мы купили кофе в автомате и пошли в телевизионную комнату.
Я рассказал, что произошло за время её отсутствия:
отец хорошо поспал,
проснулся,
немного доел обед,
увидел, как я ем огурец,
тоже захотел,
съел целый,
а потом помочился.
— Ватанабэ, ты невероятный! — сказала Мидори. — Мы все уже с ума сходим, пытаясь заставить его хоть что-нибудь съесть, а ты скормил ему целый огурец! Невероятно!
— Наверное, просто увидел, с каким удовольствием я ем.
— Или у тебя талант успокаивать людей.
— Это вряд ли, — рассмеялся я. — Много кто сказал бы обо мне прямо противоположное.
— Что думаешь о моём отце?
— Он мне нравится. Мы, конечно, не особенно разговорились. Но кажется хорошим человеком.
— Спокойно себя вёл?
— Очень.
— Видел бы ты его неделю назад. Это был кошмар, — сказала Мидори, качая головой. — У него совершенно помутилось сознание. Бросил в меня стакан и орал всякую жуть: «Чтоб ты сдохла, тупая сука!»
Она вздохнула.
— Эта болезнь иногда так действует. Никто толком не знает почему, но человек внезапно становится ужасно злым. С мамой было то же самое. Знаешь, что она однажды мне сказала?
— Что?
— «Ты не моя дочь! Ненавижу тебя!»
Мидори посмотрела в пустой стаканчик.
— На секунду весь мир у меня почернел. Но это один из симптомов. Что-то давит на определённый участок мозга, и человек начинает говорить всякие ужасные вещи. Умом понимаешь, что говорит болезнь. Но всё равно больно. А как иначе? Я для них из кожи вон лезу, а в ответ слышу такое...
— Понимаю.
И тут я вспомнил странные обрывки слов её отца.
— Он ещё говорил про билет и станцию Уэно.
— Билет? Уэно?
Мидори нахмурилась.
— Интересно, что это значит?
— Потом говорил «пожалуйста» и «Мидори».
— «Пожалуйста, позаботься о Мидори»?
— Или хотел, чтобы я поехал на Уэно и купил билет. Четыре слова идут в таком хаотичном порядке, что невозможно понять. Станция Уэно что-нибудь для тебя значит?
— Хм... Уэно.
Мидори задумалась.
— Единственное, что приходит в голову, — я дважды убегала из дома. В восемь и в десять лет. Оба раза садилась в Уэно на поезд до Фукусимы. Деньги на билет брала из кассы магазина. Кто-нибудь дома ужасно меня злил, и я убегала назло. В Фукусиме жила тётя, которая мне более-менее нравилась, вот к ней и ехала. А отец потом приезжал за мной. Представляешь, тащился целых сто миль до Фукусимы!
Она улыбнулась.
— На обратной дороге мы ели коробочные обеды в поезде до Уэно. И отец рассказывал всякое. По кусочку, с длинными паузами. Про Великое землетрясение 1923 года, про войну, про день моего рождения — вещи, о которых обычно никогда не говорил. Если подумать, это были единственные два раза, когда мы с отцом действительно долго разговаривали вдвоём. Эй, поверишь? Он оказался прямо в центре Токио во время одного из крупнейших землетрясений в истории и вообще его не заметил!
— Да ладно!
— Правда! Он ехал через Коисикаву на велосипеде с тележкой сзади и вообще ничего не почувствовал. Возвращается домой — с крыш вокруг черепица посыпалась, вся семья обхватила столбы и дрожит от страха. А он всё равно ничего не понимает и спрашивает: «Какого чёрта тут происходит?» Вот тебе главное отцовское воспоминание о Великом землетрясении Канто!
Мидори рассмеялась.
— Все его истории о прошлом такие. Ноль драмы. Всегда немного мимо центра. Когда он рассказывает, создаётся впечатление, будто за последние пятьдесят-шестьдесят лет в Японии вообще не случилось ничего важного. Мятеж молодых офицеров 1936 года, Тихоокеанская война — всё в духе: «А, точно, теперь вспомнил, вроде было что-то такое». До ужаса смешно.
Она сделала глоток кофе.
— В общем, пока мы ехали от Фукусимы до Уэно, он вот так рассказывал всякие обрывки историй. А в конце обязательно говорил: «Вот видишь, Мидори, куда ни поезжай — везде одно и то же». Я была маленькая и ужасно впечатлялась такими словами.
— Значит, это и есть твоё тёплое воспоминание о станции Уэно?
— Ага.
Она взглянула на меня.
— А ты когда-нибудь убегал из дома, Ватанабэ?
— Никогда.
— Почему?
— Воображения не хватало. Мне просто ни разу не пришло в голову убежать.
— Ты такой странный! — сказала Мидори, наклоняя голову, словно действительно была потрясена.
— Возможно.
— В любом случае, думаю, отец хотел сказать, чтобы ты позаботился обо мне.
— Правда?
— Правда. Такие вещи я чувствую интуитивно. И что ты ему ответил?
— Я не понимал, о чём он говорит, поэтому сказал: «Хорошо, не волнуйтесь, я позабочусь и о Мидори, и о билете».
— Ты пообещал моему отцу позаботиться обо мне?
Она посмотрела прямо мне в глаза с совершенно серьёзным выражением.
— Не в таком смысле, — поспешно уточнил я. — Я вообще не понимал...
— Не переживай, шучу.
Мидори улыбнулась.
— Вот за это ты мне и нравишься.
Мы допили кофе и вернулись в палату.
Отец всё ещё крепко спал.
Если наклониться, можно было услышать его ровное дыхание.
День постепенно клонился к вечеру, и свет за больничным окном приобрёл мягкий осенний оттенок.
Стая птиц ненадолго уселась на электрические провода и снова улетела.
Мы с Мидори сидели в углу палаты и тихо разговаривали.
Она погадала мне по ладони и предсказала, что я проживу сто пять лет, трижды женюсь и погибну в автомобильной аварии.
— Неплохая жизнь, — сказал я.
Чуть после четырёх отец проснулся.
Мидори села возле подушки, вытерла ему лоб, дала воды и спросила, как болит голова.
Пришла медсестра.
Измерила температуру.
Записала количество мочеиспусканий.
Проверила капельницу.
Я ушёл в телевизионную комнату и немного посмотрел футбол.
В пять сказал Мидори, что мне пора.
Отцу объяснил:
— Мне нужно на работу. Я продаю пластинки в Синдзюку с шести до половины одиннадцатого.
Он перевёл на меня глаза и слегка кивнул.
Мидори проводила меня до регистратуры.
— Эй, Ватанабэ... не знаю, как сказать, но я правда хочу поблагодарить тебя за сегодня.
— Я почти ничего не сделал. Если могу чем-нибудь помочь, в следующее воскресенье тоже приду. Хотелось бы ещё увидеть твоего отца.
— Правда?
— В общежитии всё равно делать особо нечего. А здесь хотя бы огурцами кормят.
Мидори скрестила руки и постучала каблуком по линолеуму.
— Я ещё хочу с тобой выпить, — сказала она, слегка наклонив голову. — А как насчёт порнофильма?
— Сначала кино, потом выпьем. И будем обсуждать всё привычное непотребство.
— Вообще-то непотребство постоянно обсуждаешь ты, — возразил я.
— Да ладно.
— Ты.
— Хорошо. Тогда будем говорить всякие мерзости, напьёмся и отправимся в постель.
— А дальше я уже знаю, — вздохнул я.
— Я пытаюсь заняться с тобой сексом, а ты не позволяешь. Правильно?
Она фыркнула от смеха.
— В общем, — сказал я, — приезжай за мной и в следующее воскресенье. Поедем сюда вместе.
— В юбке чуть подлиннее?
— Обязательно.
Но в следующее воскресенье я в больницу не поехал.
Отец Мидори умер в пятницу утром.
Она позвонила в половине седьмого.
Зуммер в общежитии сообщил, что меня вызывают к телефону.
Я набросил кардиган поверх пижамы и сбежал в холл.
За окном бесшумно шёл холодный дождь.
— Отец умер несколько минут назад, — сказала Мидори тихим, спокойным голосом.
Я спросил, могу ли чем-нибудь помочь.
— Спасибо. Ничем. Мы уже привыкли к похоронам. Просто хотела сообщить.
Она тихо выдохнула.
— Только на похороны не приходи, ладно? Ненавижу такие вещи. Не хочу видеть тебя там.
— Понял.
— Ты правда сводишь меня на порнофильм?
— Конечно.
— На очень мерзкий.
— Проведу тщательное исследование.
— Хорошо. Я позвоню.
Она повесила трубку.
Прошла неделя.
От Мидори не было ни слова.
Она не звонила и не появлялась на лекциях.
Каждый раз, возвращаясь в общежитие, я надеялся, что меня ждёт сообщение.
Ничего.
Однажды вечером я попытался выполнить данное ей обещание и представить Мидори во время мастурбации.
Не получилось.
Попробовал переключиться на Наоко.
В тот раз даже её образ не помог.
Всё это показалось настолько нелепым, что я бросил попытки, хлебнул виски, почистил зубы и лёг спать.
В воскресенье утром я написал Наоко письмо.
Среди прочего рассказал об отце Мидори.
Я ходил в больницу навещать отца одной девушки с моего курса и ел у него в палате огурцы. Он услышал, как я ими хрущу, тоже захотел и съел свой огурец с таким же хрустом. А через пять дней умер. Я до сих пор очень хорошо помню этот тихий звук, с которым он жевал кусочки огурца.
Люди после смерти оставляют о себе какие-то странные мелкие воспоминания.
Дальше я написал:
По утрам, когда лежу в кровати после пробуждения, я думаю о тебе, Рэйко и вольере.
Вспоминаю павлина, голубей, попугаев, индюков и кроликов.
Вспоминаю жёлтые дождевики с поднятыми капюшонами, которые были на тебе и Рэйко в то дождливое утро.
Мне приятно думать о тебе, когда я лежу в тёплой постели.
Будто ты свернулась рядом со мной и крепко спишь.
И я думаю, как было бы хорошо, окажись это правдой.
Иногда я ужасно по тебе скучаю, но в целом продолжаю жить, вкладывая в это столько сил, сколько могу.
Ты каждое утро заботишься о птицах и работаешь на полях, а я каждое утро завожу собственную пружину.
К тому моменту, как встаю, чищу зубы, бреюсь, завтракаю, переодеваюсь, выхожу из общежития и добираюсь до университета, я успеваю сделать примерно тридцать шесть хороших оборотов.
И говорю себе: «Ну хорошо, сделаем сегодняшний день ещё одним хорошим днём».
Раньше я не замечал, но мне говорят, что в последнее время я часто разговариваю сам с собой.
Наверное, бормочу что-то, пока завожу свою пружину.
Тяжело, когда нельзя тебя видеть.
Но моя жизнь в Токио была бы намного хуже, если бы тебя в ней не было.
Именно потому, что по утрам я лежу и думаю о тебе, мне удаётся завести пружину и сказать себе, что нужно прожить ещё один хороший день.
Я знаю, что должен изо всех сил стараться здесь — так же, как ты стараешься там.
Но сегодня воскресенье.
По воскресеньям я пружину не завожу.
Я уже постирал, теперь сижу в комнате и пишу тебе.
Когда закончу письмо, наклею марку и брошу его в почтовый ящик, до самого заката мне будет совершенно нечего делать.
По воскресеньям я даже не занимаюсь.
В будни достаточно сижу в библиотеке между лекциями, поэтому на воскресенье ничего не оставляю.
Воскресный день тихий, спокойный и для меня одинокий.
Я читаю или слушаю музыку.
Иногда вспоминаю разные маршруты, по которым мы гуляли с тобой по Токио по воскресеньям.
Я довольно отчётливо помню, во что ты была одета во время каждой такой прогулки.
По воскресеньям почему-то вспоминается множество вещей.
Передавай от меня привет Рэйко.
Я ужасно скучаю по её ночной гитаре.
Закончив письмо, я прошёл несколько кварталов до почтового ящика.
Потом купил в ближайшей булочной сэндвич с яйцом и бутылку «Кока-Колы».
Сел на скамейку возле небольшой спортивной площадки и съел всё, наблюдая, как мальчишки играют в бейсбол.
Осень становилась всё глубже.
Вместе с ней небо делалось всё синее и объёмнее.
Подняв голову, я увидел два инверсионных следа, идеально параллельно уходивших на запад, словно трамвайные рельсы.
В мою сторону покатился выбитый за пределы поля мяч.
Я поднял его и бросил обратно.
Юные игроки сняли кепки и вежливо хором сказали:
— Спасибо, сэр!
Как обычно бывает в детском бейсболе, подач мимо зоны и краж баз было гораздо больше, чем нормальной игры.
После полудня я вернулся в комнату и попытался читать.
Не получилось сосредоточиться.
Вместо этого я лежал, смотрел в потолок и думал о Мидори.
Действительно ли её отец пытался попросить меня позаботиться о ней после своей смерти?
Теперь уже невозможно было узнать, что происходило в его голове.
Наверняка он просто принял меня за кого-нибудь другого.
Так или иначе, он умер холодным дождливым утром в пятницу, и узнать правду стало невозможно.
Я представлял, как после смерти его маленькое тело стало ещё меньше.
Потом его сожгли в печи, пока не остался один пепел.
И что он оставил после себя?
Ничем не примечательный книжный магазин в ничем не примечательном районе.
Двух дочерей, причём по крайней мере одна из них была более чем немного странной.
Что это вообще была за жизнь?
О чём он думал, лёжа на больничной кровати с вскрытой головой и спутанным сознанием и глядя на меня?
Размышления об отце Мидори загнали меня в такое мрачное настроение, что я снял с крыши ещё не до конца высохшее бельё и отправился в Синдзюку, просто чтобы убить время среди людей.
Воскресная толпа немного успокоила меня.
В «Кинокунии» было не протолкнуться, как в электричке в час пик.
Я купил «Свет в августе» Фолкнера и отправился в самое шумное джазовое кафе, какое смог вспомнить.
Сидел там с новой книгой, слушал Орнетта Коулмана и Бада Пауэлла и пил горячий, густой, отвратительный кофе.
В половине шестого закрыл книгу, вышел на улицу и слегка поужинал.
Сколько ещё воскресений ждёт меня впереди?
Сколько сотен таких воскресений?
— Тихих, спокойных и одиноких, — произнёс я вслух.
По воскресеньям я не заводил свою пружину.