В середине той недели я распорол ладонь осколком стекла.
Я не заметил, что одна из стеклянных перегородок на полке с пластинками треснула. Даже поверить не мог, сколько из меня хлынуло крови: пол у ног моментально стал ярко-красным.
Управляющий магазином раздобыл несколько полотенец и туго перетянул ими рану. Потом позвонил в отделение неотложной помощи. Обычно от него было мало толку, но на этот раз он действовал на удивление расторопно.
К счастью, больница находилась неподалёку, но к тому времени, как я туда добрался, полотенца насквозь пропитались кровью, а всё, что они уже не могли впитать, капало на асфальт.
Люди шарахались с дороги. Видимо, решили, что меня ранили в драке.
Боли я почти не чувствовал, зато кровь никак не останавливалась.
Врач совершенно спокойно снял промокшие полотенца, перетянул мне запястье жгутом, остановил кровотечение, продезинфицировал рану и наложил швы.
— Завтра придите ещё раз, — сказал он.
Вернувшись в магазин пластинок, я услышал от управляющего, что могу идти домой: смену он мне всё равно засчитает.
Я сел в автобус до общежития и сразу отправился к Нагасаве.
После истории с порезом нервы всё ещё были на взводе, хотелось с кем-нибудь поговорить, да и самого Нагасаву я давно не видел.
Он сидел в комнате, пил баночное пиво и смотрел по телевизору урок испанского.
— Какого чёрта с тобой произошло? — спросил он, заметив повязку.
Я объяснил, что порезался и ничего серьёзного нет.
Он предложил пиво.
Я отказался.
— Подожди немного. Сейчас закончится, — сказал Нагасава и продолжил отрабатывать испанское произношение.
Я вскипятил воду и заварил себе чай из пакетика.
Испанка по телевизору читала примеры:
— «Я никогда не видел такого ужасного дождя!»
— «В Барселоне смыло множество мостов».
Нагасава повторил предложения по-испански.
— Что за кошмарные фразы! — сказал он. — Они постоянно только такую хрень и дают.
Когда передача закончилась, он выключил телевизор и достал из маленького холодильника ещё одну банку пива.
— Я точно не мешаю? — спросил я.
— Ещё чего. Я тут со скуки помирал. Точно пива не хочешь?
— Точно.
— А, кстати, результаты экзамена недавно вывесили. Я прошёл!
— Экзамен в Министерство иностранных дел?
— Он самый. Официально эта штука называется «Экзамен первого класса государственной службы по внешним сношениям». Уже одно название — издевательство.
— Поздравляю!
Я протянул ему для рукопожатия левую руку.
— Спасибо.
— Хотя я и не сомневался, что ты сдашь.
— Я тоже, — рассмеялся Нагасава. — Но всё равно приятно получить официальное подтверждение.
— После поступления тебя сразу отправят за границу?
— Нет. Сначала год подготовки. Потом на некоторое время за рубеж.
Я прихлёбывал чай, Нагасава с явным удовольствием пил пиво.
— Когда съеду отсюда, отдам тебе холодильник, если хочешь, — сказал он. — Хочешь ведь? Для пива самое то.
— Конечно хочу. Но разве он тебе самому не понадобится? Будешь жить в квартире или где-нибудь ещё.
— Не говори глупостей! Как только выберусь из этой дыры, куплю огромный холодильник. Буду жить на широкую ногу! Четырёх лет в такой помойке мне хватило. Не хочу больше видеть ни одну вещь, которой пользовался здесь. Всё отдам тебе — телевизор, термос, радио... называй что хочешь.
— Возьму всё, от чего решишь избавиться.
Я поднял лежавший на столе учебник испанского.
— Решил взяться за испанский?
— Ага. Чем больше языков знаешь, тем лучше. Да и талант у меня к ним есть. Французский сам выучил — сейчас почти в совершенстве. Языки похожи на игры. Освоил правила одного — дальше всё работает примерно одинаково. Как с женщинами.
— Какая глубокая, вдумчивая жизнь, — с сарказмом произнёс я.
— Кстати, надо скоро куда-нибудь сходить поесть.
— Девушек снимать?
— Нет, нормальный ужин. Ты, я и Хацуми. В хорошем ресторане. Отпразднуем моё новое место. Платит отец, поэтому выберем что-нибудь по-настоящему дорогое.
— Разве вам с Хацуми не лучше пойти вдвоём?
— Нет, если будешь ты, всем будет спокойнее. И мне, и Хацуми.
Ну конечно.
Опять Кидзуки, Наоко и я.
— Потом я останусь у Хацуми на ночь, так что ты только на ужин.
— Хорошо, если вы оба действительно хотите, чтобы я пришёл.
Я немного помолчал.
— Но вообще что ты собираешься делать с Хацуми? После года подготовки тебя отправят за границу, и, возможно, несколько лет не вернёшься. Что будет с ней?
— Это её проблема.
— Не понимаю.
Нагасава положил ноги на стол, отхлебнул пива и зевнул.
— Слушай, я не собираюсь жениться. Хацуми прекрасно об этом знает. Я объяснил ей совершенно ясно. Если хочет выйти замуж за кого-нибудь другого — пусть выходит. Я мешать не стану. Если хочет ждать меня — пусть ждёт. Вот и всё.
— Что тут скажешь.
— Считаешь меня сволочью?
— Считаю.
— Мир сам по себе несправедлив. Не я придумал его правила. Так было всегда. Я ни разу не обманывал Хацуми. Она знает, что я сволочь и в любой момент может уйти, если больше не выдерживает. Я сказал ей это с самого начала.
Нагасава допил пиво и закурил.
— Тебя вообще что-нибудь в жизни пугает? — спросил я.
— Эй, я же не полный идиот. Конечно, иногда жизнь меня пугает. Просто я не строю на этом всё остальное. Я выложусь на сто процентов и пойду настолько далеко, насколько смогу. Возьму то, чего хочу, и откажусь от того, чего не хочу. Вот так я намерен жить. А если всё пойдёт к чёрту, тогда остановлюсь и пересмотрю свои решения. Если подумать, несправедливое общество даёт человеку возможность использовать свои способности до предела.
— Звучит довольно эгоцентрично.
— Возможно. Но я хотя бы не лежу под деревом, задрав голову, и не жду, когда фрукт сам упадёт мне в рот. По-своему я вкалываю. В десять раз больше тебя.
— Наверное, правда.
— Иногда смотрю вокруг — блевать хочется. Какого хрена эти ублюдки ничего не делают? Они палец о палец не ударяют, а потом ноют.
Меня удивила резкость его тона.
Я посмотрел на Нагасаву.
— По-моему, люди как раз много работают. Пашут до изнеможения. Или я чего-то не понимаю?
— Это не упорная работа. Это просто тяжёлый труд, — безапелляционно сказал Нагасава. — Под настоящей работой я понимаю то, что человек выбирает сознательно и делает ради определённой цели.
— Например, учит испанский, пока остальные отдыхают?
— Именно. К следующей весне я полностью освою испанский. Английский, немецкий и французский у меня уже на хорошем уровне, с итальянским почти закончил. Думаешь, такое само собой происходит?
Нагасава затянулся сигаретой.
А я подумал об отце Мидори.
Вот человек, которому, вероятно, ни разу в жизни не пришло в голову начать учить испанский по телевизору.
Наверное, он вообще никогда не задумывался о разнице между целенаправленной работой и обычным тяжёлым трудом.
Времени не было.
Он работал.
И ездил за сбежавшей дочерью в Фукусиму, чтобы привезти её домой.
— Так что насчёт ужина, — сказал Нагасава. — Эта суббота тебе подходит?
— Подходит.
Нагасава выбрал дорогой французский ресторан на тихой улочке в Адзабу.
У входа назвал своё имя, и нас отвели в отдельную комнату.
На стенах небольшого помещения висело около пятнадцати гравюр.
Пока ждали Хацуми, мы пили превосходное вино и разговаривали о романах Джозефа Конрада.
Нагасава был в дорогом на вид сером костюме.
На мне — обычный синий блейзер.
Хацуми опоздала на пятнадцать минут.
Она тщательно накрасилась, надела золотые серьги, красивое тёмно-синее платье и изящные красные туфли.
Когда я похвалил цвет платья, она сказала:
— Он называется «полуночный синий».
— Какой элегантный ресторан! — сказала она.
— Отец всегда ест здесь, когда приезжает в Токио, — ответил Нагасава. — Один раз приводил и меня. Я не люблю такие снобские места.
— Иногда полезно поесть и в таком, — сказала Хацуми.
Повернувшись ко мне, она спросила:
— Правда, Тору?
— Наверное. Если платить не мне.
— Отец обычно приводит сюда любовницу, — сказал Нагасава. — У него в Токио есть любовница.
— Правда? — спросила Хацуми.
Я сделал вид, что ничего не услышал, и отпил вина.
Наконец пришёл официант и принял заказ.
После закусок и супа Нагасава заказал утку, а мы с Хацуми — морского окуня.
Блюда приносили без спешки, поэтому мы спокойно пили вино и разговаривали.
Сначала Нагасава рассказывал об экзамене в Министерство иностранных дел.
По его словам, большинство сдававших были отбросами, которых можно было без всякой потери сбросить в бездонную яму, хотя несколько приличных людей среди них всё-таки нашлось.
— Как думаешь, соотношение приличных людей и отбросов там лучше или хуже, чем в обществе в целом? — спросил я.
— Такое же. Разумеется.
Везде одно и то же, добавил он.
Неизменный закон.
Нагасава заказал вторую бутылку вина и двойной виски для себя.
После этого Хацуми снова заговорила о девушке, с которой хотела меня познакомить.
Тема эта всплывала между нами постоянно.
Хацуми всё рассказывала о какой-нибудь «милой девушке из моего клуба», а я каждый раз пытался сбежать.
— Она правда очень хорошая. И милая. В следующий раз приведу её с собой. Просто поговори. Уверена, она тебе понравится.
— Пустая трата времени, Хацуми. Я слишком бедный, чтобы встречаться с девушками из вашего университета. Мне даже разговаривать с ними не о чем.
— Не говори ерунды. Эта девушка очень простая, естественная, совершенно не заносчивая.
— Да ладно тебе, Ватанабэ, — вмешался Нагасава. — Просто познакомься. Никто не заставляет тебя её трахать.
— Ещё чего! — сказала Хацуми. — Она девственница.
— Как ты когда-то, — сказал Нагасава.
— Именно, — светло улыбнулась Хацуми. — Как я когда-то.
Она повернулась ко мне.
— Но серьёзно, перестань говорить, что ты «слишком бедный». Это вообще ни при чём. Конечно, в каждом потоке есть несколько ужасно высокомерных девушек, но большинство из нас самые обычные. Мы все едим в университетской столовой обед за двести пятьдесят иен...
— Так, подожди, Хацуми, — перебил я. — В моей столовой три комплексных обеда: А, Б и В. Обед А стоит сто двадцать иен, Б — сто, В — восемьдесят. Когда я беру А, все смотрят на меня как на буржуя. А если человеку не хватает даже на В, он ест рамэн за шестьдесят иен. Вот в каком месте я учусь. Ты всё ещё думаешь, что я способен нормально разговаривать с девушками из твоего университета?
Хацуми едва перестала смеяться.
— Какая дешевизна! — сказала она. — Может, мне тоже начать ходить туда обедать! Но серьёзно, Тору, ты такой хороший парень, что обязательно с ней поладишь. Возможно, ей даже понравится ваш обед за сто двадцать иен.
— Ни за что, — рассмеялся я. — Никто не ест эту еду потому, что она ему нравится. Едят, потому что ничего дороже позволить себе не могут.
— В любом случае не суди книгу по обложке. Да, мы учимся в этом нашем пафосном заведении, но среди нас хватает серьёзных людей, которые серьёзно думают о жизни. Не каждая мечтает о парне со спортивной машиной.
— Это я понимаю.
— У Ватанабэ уже есть девушка, — сказал Нагасава. — Он влюблён. Только ни слова о ней не говорит. Молчит как партизан. Сплошная загадка, окутанная тайной.
— Правда? — спросила меня Хацуми.
— Правда. Только никакой загадки тут нет. Просто всё сложно и об этом трудно говорить.
— Запретная любовь? О-о! Мне можешь рассказать!
Я отпил вина, уклоняясь от ответа.
— Вот видишь? — сказал Нагасава, уже допивавший третий виски. — Каменная стена. Если этот человек решил о чём-то не говорить, из него никто ничего не вытянет.
— Какая жалость, — сказала Хацуми.
Она отрезала небольшой кусочек террина и отправила его в рот.
— Если бы вы поладили с той девушкой, могли бы ходить на двойные свидания.
— Ага. Напивались бы и время от времени менялись партнёрами, — сказал Нагасава.
— Хватит таких разговоров.
— Каких «таких»? Ватанабэ вон на тебя глаз положил.
— Это вообще не имеет отношения к тому, о чём я говорю, — тихо сказала Хацуми. — Он не такой. Он искренний и заботливый. Я вижу. Поэтому и пытаюсь познакомить его с хорошей девушкой.
— Ещё какой искренний. Вот однажды мы с ним как раз поменялись женщинами. Давно это было. Помнишь, Ватанабэ?
Нагасава произнёс всё это совершенно равнодушно, допил виски и заказал следующий.
Хацуми положила нож и вилку и промокнула губы салфеткой.
Потом посмотрела на меня.
— Тору, это правда?
Я не знал, что сказать, поэтому промолчал.
— Расскажи ей, — сказал Нагасава. — Какая разница.
Настроение быстро портилось.
Когда Нагасава напивался, он иногда становился неприятным.
Но сегодня его злость была направлена не на меня, а на Хацуми.
От этого сидеть за столом становилось ещё тяжелее.
— Я бы хотела услышать, — сказала Хацуми. — Звучит очень интересно.
— Мы были пьяные.
— Всё нормально, Тору. Я тебя ни в чём не обвиняю. Просто расскажи, что было.
— Мы с Нагасавой выпивали в баре в Сибуе и познакомились с двумя девушками. Они учились в каком-то колледже и тоже были изрядно пьяны. В общем, потом мы пошли в гостиницу и переспали с ними. Комнаты были рядом. Посреди ночи Нагасава постучал ко мне и предложил поменяться девушками. Я пошёл в его комнату, он — в мою.
— Девушки не возражали?
— Нет. Они тоже были пьяные.
— Вообще-то у меня была веская причина, — сказал Нагасава.
— Веская причина?
— Девушки были слишком разными. Одна настоящая красавица, другая страшненькая. Получалось несправедливо: красавица досталась мне, а Ватанабэ пришлось довольствоваться другой. Поэтому мы и поменялись. Верно, Ватанабэ?
— Наверное, — ответил я.
Хотя на самом деле некрасивая девушка мне нравилась.
С ней было интересно разговаривать, и вообще она оказалась приятным человеком.
После секса мы лежали в постели и хорошо беседовали, когда появился Нагасава со своим предложением.
Я спросил девушку, не возражает ли она.
Она сказала, что ей всё равно, если нам хочется.
Наверняка решила, будто я хочу переспать с красавицей.
— Было весело? — спросила Хацуми.
— Меняться?
— Вообще всё.
— Не особенно. Просто вещь, которую делаешь — и всё. Когда спишь с девушками таким образом, удовольствия не так уж много.
— Тогда зачем?
— Из-за меня, — сказал Нагасава.
— Я спрашиваю Тору, — резко ответила Хацуми.
Она снова посмотрела на меня.
— Зачем ты это делаешь?
— Потому что иногда мне ужасно хочется переспать с женщиной.
Хацуми задумалась.
— Если любишь кого-то, разве нельзя как-нибудь обойтись с ней одной?
— Всё сложно.
Хацуми вздохнула.
В этот момент дверь открылась, и принесли основные блюда.
Перед Нагасавой поставили жареную утку.
Перед нами с Хацуми — морского окуня.
Официанты положили на тарелки свежеприготовленные овощи, полили их соусом и ушли, снова оставив нас втроём.
Нагасава отрезал кусок утки, с аппетитом съел и запил виски.
Я взял вилкой немного шпината.
Хацуми к еде не притронулась.
— Знаешь, Тору, — сказала она, — я понятия не имею, что именно делает твою ситуацию настолько «сложной». Но мне кажется, то, о чём ты сейчас рассказал, тебе совсем не подходит. Ты ведь не такой человек. Сам как думаешь?
Она положила ладони на стол и посмотрела мне в глаза.
— Иногда я и сам так думаю.
— Тогда почему не прекратишь?
— Потому что иногда мне необходимо человеческое тепло, — честно ответил я. — Иногда, если я не могу почувствовать хотя бы тепло женской кожи, одиночество становится таким сильным, что я его не выдерживаю.
— Давайте я объясню, что тут происходит, — вмешался Нагасава. — У Ватанабэ есть девушка, которая ему нравится, но из-за определённых сложных обстоятельств они не могут заниматься сексом. Поэтому он говорит себе: «Секс — это просто секс» — и удовлетворяет потребность с кем-нибудь ещё. Что здесь плохого? Совершенно логично. Не запираться же ему постоянно в комнате и не дрочить с утра до вечера.
— Но если ты действительно её любишь, Тору, разве нельзя держать себя в руках?
— Возможно, — сказал я и положил в рот кусок окуня в сливочном соусе.
— Ты просто не понимаешь мужских сексуальных потребностей, — сказал Нагасава Хацуми. — Возьми меня. Мы с тобой вместе три года, и за это время я спал с кучей женщин. Но я ничего о них не помню. Ни имён, ни лиц. С каждой был один раз. Познакомились, переспали, разошлись. Всё. Что здесь такого?
— Я не могу терпеть твоё высокомерие, — тихо сказала Хацуми. — Спишь ты с другими женщинами или нет — даже не главное. Я ведь ни разу по-настоящему не устраивала тебе сцен из-за этого, правда?
— То, что я делаю, даже изменой назвать нельзя. Это игра. Никто не страдает.
— Страдаю я, — сказала Хацуми. — Почему тебе недостаточно меня?
Нагасава некоторое время молчал и покачивал виски в стакане.
— Дело не в том, что тебя недостаточно. Это вообще другая плоскость, другой вопрос. Просто внутри меня есть голод. Если я причиняю тебе боль — извини. Но это не связано с тем, достаточно тебя или нет. Мне приходится жить с этим голодом. Такой уж я человек. Это часть меня. Ничего не могу изменить. Понимаешь?
Хацуми наконец взяла приборы и начала есть рыбу.
— По крайней мере не втягивай Тору в свои «игры».
— Но мы с Ватанабэ очень похожи, — сказал Нагасава. — В сущности, никого, кроме самих себя, мы не интересуем. Да, я высокомерный, он нет, но ни один из нас не способен по-настоящему заинтересоваться чем-либо, кроме собственных мыслей, чувств и поступков. Поэтому мы умеем думать о вещах совершенно независимо от остальных людей. Именно это мне в нём нравится. Разница только в том, что он пока сам этого не понял. Поэтому сомневается и мучается.
— Какой человек не сомневается и не мучается? — спросила Хацуми.
Она смотрела на Нагасаву.
— Хочешь сказать, ты никогда этого не испытываешь?
— Конечно испытываю. Просто я дисциплинировал себя настолько, чтобы сводить подобные вещи к минимуму. Даже крыса, если достаточно долго бить её током, научится выбирать путь, где боль слабее.
— Но крысы не влюбляются.
— «Крысы не влюбляются», — повторил Нагасава.
Он посмотрел на меня.
— Отличная фраза. Сейчас бы оркестр на заднем плане, обязательно две арфы...
— Не издевайся. Я серьёзно.
— Мы едим, — сказал Нагасава. — И Ватанабэ здесь. Думаю, из соображений приличия «серьёзные» разговоры лучше перенести на другой раз.
— Я могу уйти, — сказал я.
— Нет, — ответила Хацуми. — Пожалуйста, останься. С тобой лучше.
— Хотя бы десерт доешь, — сказал Нагасава.
— Я действительно не против.
Некоторое время мы ели молча.
Я закончил рыбу.
Хацуми оставила половину.
Нагасава давно расправился с уткой и теперь сосредоточился на виски.
— Отличный был окунь, — сказал я.
Никто не ответил.
С тем же успехом можно было бросить камень в глубокий колодец.
Официанты унесли тарелки и принесли лимонный шербет с эспрессо.
Нагасава почти не притронулся ни к десерту, ни к кофе и сразу закурил.
Хацуми тоже оставила шербет нетронутым.
«Господи», — подумал я, заканчивая свой десерт и кофе.
Хацуми смотрела на лежавшие на столе руки.
Как и всё на ней, они выглядели изящными, элегантными и дорогими.
Я подумал о Наоко и Рэйко.
Что они сейчас делают?
Возможно, Наоко лежит на диване и читает.
Рэйко играет на гитаре «Норвежский лес».
Мне отчаянно захотелось вернуться в их маленькую комнату.
Что, чёрт возьми, я вообще здесь делаю?
— Мы с Ватанабэ похожи ещё вот чем: нам плевать, если нас никто не понимает, — сказал Нагасава. — Этим мы и отличаемся от остальных. Все переживают: понимают ли их окружающие? А мне всё равно. И Ватанабэ тоже. Нам плевать. Я — это я, остальные — это остальные.
— Это правда? — спросила меня Хацуми.
— Нет. Я не настолько сильный. Не могу сказать, что мне всё равно, если меня никто не понимает. Есть люди, которых я хочу понимать и хочу, чтобы они понимали меня. Но кроме этих нескольких человек... да, наверное, всё довольно безнадёжно. И всё-таки с Нагасавой я не согласен. Мне важно, понимают меня люди или нет.
— Это практически то же самое, что сказал я, — заметил Нагасава, взяв кофейную ложечку. — Одно и то же! Разница между поздним завтраком и ранним обедом. Время то же, еда та же, название другое.
Теперь Хацуми обращалась только к Нагасаве.
— А тебе важно, понимаю тебя я или нет?
— Ты так ничего и не понимаешь. Человек А понимает человека Б потому, что для этого наступило подходящее время, а не потому, что человек Б хочет, чтобы человек А его понял.
— Значит, если я хочу, чтобы кто-нибудь меня понял — например, ты, — это ошибка?
— Нет, не ошибка. Большинство людей назвали бы это любовью. Если ты хочешь понять меня. Просто моя система жизни совершенно отличается от систем других людей.
— То есть ты хочешь сказать, что не любишь меня?
— Ну, моя система и твоя...
— Да пошла к чёрту твоя ёбаная система! — закричала Хацуми.
Это был первый и последний раз, когда я слышал, как она кричит.
Нагасава нажал кнопку возле стола.
Вошёл официант со счётом.
Нагасава отдал кредитную карту.
— Извини, Ватанабэ, — сказал он. — Я провожу Хацуми домой. Ты сам вернёшься в общежитие?
— Передо мной извиняться не за что. Ужин был отличный.
Никто не ответил.
Официант вернул карту.
Нагасава проверил сумму и расписался шариковой ручкой.
Мы втроём встали и вышли.
Нагасава шагнул к проезжей части, собираясь поймать такси, но Хацуми остановила его.
— Спасибо, но сегодня я больше не хочу находиться рядом с тобой. Провожать меня не нужно. За ужин спасибо.
— Как хочешь, — сказал Нагасава.
— Я хочу, чтобы меня проводил Тору.
— Как хочешь. Только Ватанабэ практически такой же, как я. Он может быть хорошим человеком, но где-то глубоко внутри вообще не способен никого любить. В нём всегда остаётся часть, которая бодрствует, смотрит со стороны и ни во что не вовлекается. Просто и у него есть голод, который никак не проходит. Поверь, я знаю, о чём говорю.
Я остановил такси и первым делом посадил Хацуми.
— В общем, я прослежу, чтобы она добралась домой, — сказал я Нагасаве.
— Извини, что втянул тебя во всё это.
Но было видно: мыслями он уже находился где-то далеко.
Сев в машину, я спросил Хацуми:
— Куда поедем? Домой, в Эбису?
Её квартира находилась в Эбису.
Она покачала головой.
— Тогда, может, выпьем где-нибудь?
— Да, — кивнула она.
— Сибуя, — сказал я водителю.
Хацуми скрестила руки, закрыла глаза и откинулась в угол сиденья.
Маленькие золотые серьги ловили свет, когда машину покачивало.
Платье цвета полуночной синевы словно специально было создано для темноты салона.
Время от времени её красиво очерченные губы, слегка тронутые помадой, чуть подрагивали — словно она ловила себя в тот момент, когда собиралась заговорить сама с собой.
Глядя на неё, я понимал, почему Нагасава выбрал именно Хацуми.
Женщин красивее неё существовало сколько угодно, и Нагасава при желании мог завоевать почти любую.
Но в Хацуми было нечто, способное заставить сердце едва заметно содрогнуться.
Никакой нарочитой силы.
Её воздействие было тонким, почти неуловимым, но отзывалось где-то очень глубоко.
Всю дорогу до Сибуи я смотрел на Хацуми и пытался понять, что это за внутренний отклик.
Ответ пришёл только лет через двенадцать.
Я отправился в Санта-Фе брать интервью у художника.
Сидел в местной пиццерии, пил пиво, ел пиццу и смотрел на невероятно красивый закат.
Всё вокруг было залито ослепительно-красным светом — моя рука, тарелка, стол, весь мир, — словно сверху выплеснули какой-то особый фруктовый сок.
Посреди этого безумного заката у меня вдруг возник образ Хацуми.
И тогда я наконец понял, что означало то давнее содрогание сердца.
Это была тоска по детству.
Такая, которую я носил в себе с самого детства и которой никогда не суждено было исполниться.
Я совершенно забыл о существовании этой чистой, будто выжженной внутри тоски.
На долгие годы забыл, что вообще способен испытывать подобное.
Хацуми пробуждала во мне часть меня самого, которая очень долго спала.
Когда я это понял, меня охватила такая печаль, что я едва не заплакал.
Хацуми была совершенно особенной женщиной.
Кто-нибудь должен был что-то сделать.
Что угодно.
Лишь бы спасти её.
Но ни Нагасава, ни я на это не были способны.
Как и многие знакомые мне люди, однажды Хацуми дошла до определённой точки жизни и почти внезапно решила поставить точку сама.
Через два года после отъезда Нагасавы в Германию она вышла замуж.
Ещё через два года перерезала себе вены бритвенным лезвием.
Разумеется, об этом мне сообщил Нагасава.
В письме из Бонна он написал:
«Смерть Хацуми что-то во мне погасила. Даже для меня это невыносимо грустно и больно».
Я разорвал письмо на мелкие кусочки и выбросил.
Больше Нагасаве не писал никогда.
Мы с Хацуми зашли в небольшой бар и выпили несколько порций алкоголя.
Почти не разговаривали.
Словно старая супружеская пара, которой давно стало скучно друг с другом, сидели напротив, молча пили и жевали арахис.
Когда бар начал заполняться, мы вышли прогуляться.
Хацуми хотела заплатить, но я настоял на своём: выпить предложил я.
Ночной воздух был по-настоящему холодным.
Хацуми плотнее запахнула светло-серый кардиган и молча шла рядом.
Я засунул руки глубоко в карманы и брёл по ночным улицам без определённой цели.
Вдруг мне пришло в голову, что точно так же я когда-то гулял с Наоко.
— Ты знаешь здесь место, где можно сыграть в бильярд? — неожиданно спросила Хацуми.
— В бильярд? Ты играешь?
— Ага. И довольно хорошо. А ты?
— Немного. Но хорошим игроком себя не назову.
— Тогда пойдём.
Мы нашли неподалёку бильярдную.
Она располагалась в самом конце переулка и была совсем маленькой.
Мы двое — Хацуми в элегантном платье и я в синем блейзере с полосатым галстуком — совершенно не вписывались в обшарпанное помещение.
Хацуми это ничуть не волновало.
Она выбрала кий, натёрла его мелом, достала из сумки заколку и закрепила волосы у виска, чтобы не мешали игре.
Мы сыграли две партии.
Хацуми действительно была хороша.
Мне же мешала толстая повязка на порезанной руке.
Она разгромила меня.
— Ты потрясающе играешь, — сказал я с искренним восхищением.
— Хочешь сказать, внешность обманчива? — улыбнулась Хацуми, примеряясь к удару.
— Где ты так научилась?
— У дедушки, отца моего отца. Он был старым повесой. Дома у него стоял бильярдный стол. В детстве мы с братом просто играли ради развлечения, а когда я подросла, дедушка научил меня как следует. Замечательный был человек. Стильный, красивый. Сейчас уже умер. Постоянно хвастался, что однажды встретил Дину Дурбин в Нью-Йорке.
Хацуми забила три шара подряд и промахнулась на четвёртом.
Мне удалось заработать одно очко, после чего я не попал в элементарной позиции.
— Всё из-за повязки, — утешила меня Хацуми.
— Нет, просто давно не играл. Два года и пять месяцев.
— Откуда такая точность?
— Мой друг умер на следующий день после нашей последней партии.
— Поэтому перестал играть?
Я немного подумал.
— Нет, наверное. Просто после этого случая не представлялось. Вот и всё.
— Как он умер?
— Автомобильная авария.
Хацуми сделала ещё несколько ударов.
Целилась с убийственной серьёзностью, каждый раз точно рассчитывая силу.
Я смотрел, как она играет: аккуратно убранные с глаз волосы, сверкающие золотые серьги, красные туфли, твёрдо стоящие на полу, красивые тонкие пальцы на зелёном сукне.
Казалось, её половина этой потрёпанной бильярдной превратилась в уголок какого-нибудь изысканного светского вечера.
До сих пор мне ни разу не доводилось проводить время с Хацуми наедине.
И мне удивительно нравилось это ощущение.
Словно меня ненадолго подняли на какой-то более высокий этаж жизни.
К концу третьей партии — в которой она, разумеется, снова меня разгромила — порез начал пульсировать.
Мы решили закончить.
— Прости, — сказала Хацуми, и беспокойство в её голосе показалось искренним. — Не надо было предлагать бильярд.
— Ничего страшного. Порез небольшой. А сыграть мне понравилось. Правда.
Когда мы уходили, худая хозяйка бильярдной сказала Хацуми:
— Глаз у тебя отличный, сестрёнка.
Хацуми мило улыбнулась, поблагодарила её и расплатилась.
— Болит? — спросила она на улице.
— Немного.
— Думаешь, шов разошёлся?
— Вряд ли. Наверное, всё нормально.
— Знаю! Пойдём ко мне. Я поменяю повязку. У меня есть дезинфицирующее средство и всё остальное. Я совсем рядом.
Я сказал, что не стоит беспокоиться и со мной всё нормально.
Но Хацуми настояла:
— Надо хотя бы посмотреть, не открылась ли рана.
Потом озорно улыбнулась.
— Или тебе просто не нравится быть со мной? Хочешь поскорее сбежать к себе в комнату?
— Ещё чего.
— Тогда хватит церемониться. Идти недалеко.
До квартиры Хацуми было примерно пятнадцать минут пешком от Сибуи в сторону Эбису.
Дом не выглядел роскошным, но был вполне приличным, с аккуратным небольшим холлом и лифтом.
Хацуми усадила меня за кухонный стол и ушла в спальню переодеваться.
Вернулась в толстовке с капюшоном с надписью «Принстон» и хлопчатобумажных брюках.
Золотые серьги она сняла.
Поставила на стол аптечку, размотала мою повязку, убедилась, что швы не разошлись, обработала место вокруг раны и наложила новую.
Делала всё уверенно, словно профессионал.
— Откуда ты вообще умеешь столько всего? — спросил я.
— Когда-то помогала волонтёром в больнице. Что-то вроде игры в медсестру. Там и научилась.
Закончив с повязкой, Хацуми достала из холодильника две банки пива.
Сама выпила половину своей.
Я выпил свою и остаток её банки.
Потом она показала фотографии девушек из своего клуба.
Она не преувеличивала.
Некоторые действительно были очень милыми.
— Как только решишь, что тебе нужна девушка, сразу приходи ко мне, — сказала Хацуми. — Моментально кого-нибудь найду.
— Есть, мэм.
— А теперь скажи честно, Тору. Ты ведь считаешь меня старой свахой?
— В некоторой степени, — честно ответил я, но улыбнулся.
Хацуми тоже улыбнулась.
Улыбка ей шла.
— Тогда скажи ещё кое-что, Тору. Что думаешь о нас с Нагасавой?
— В каком смысле?
— Что мне теперь делать. Дальше.
— Моё мнение ничего не значит.
Я сделал большой глоток холодного пива.
— Всё равно. Скажи именно то, что думаешь.
— Если бы я был на твоём месте, ушёл бы от него. Нашёл человека с более нормальным взглядом на жизнь и жил бы счастливо. С Нагасавой ты счастливой не станешь. При его образе жизни ему даже в голову не приходит пытаться сделать счастливым себя или кого-то рядом. Если останешься с ним, только окончательно расшатаешь себе нервы. Для меня уже чудо, что ты продержалась три года.
Хацуми слушала молча.
— Конечно, я по-своему очень люблю Нагасаву. С ним интересно, у него куча замечательных качеств. Есть сила и способности, с которыми мне никогда не сравниться. Но в конечном счёте его взгляды и сам способ существования ненормальны. Иногда разговариваю с ним и чувствую, будто хожу по кругу. Один и тот же процесс поднимает его всё выше и выше, а меня заставляет бесконечно кружить на месте. После таких разговоров внутри остаётся пустота. Наши системы действительно совершенно разные. Понимаешь, о чём я?
— Понимаю, — сказала Хацуми и принесла мне из холодильника ещё одну банку пива.
— К тому же после поступления в Министерство иностранных дел он год будет готовиться, а потом уедет за границу. Что будешь делать всё это время? Ждать? Жениться он ни на ком не собирается.
— Это я тоже знаю.
— Тогда мне больше нечего добавить.
— Понятно, — сказала Хацуми.
Я медленно налил пиво в стакан.
— Знаешь, когда мы сегодня играли в бильярд, мне кое-что пришло в голову.
— Что?
— Я единственный ребёнок в семье. Но всё детство ни разу не чувствовал, что мне чего-то не хватает. Никогда не мечтал о брате или сестре. Мне было хорошо одному. А сегодня, когда мы играли, я вдруг подумал: вот бы у меня была такая старшая сестра, как ты. Безумно стильная красавица в платье цвета полуночной синевы и золотых серьгах, которая ещё и великолепно играет в бильярд.
Лицо Хацуми озарилось счастливой улыбкой.
— Наверное, это самое приятное, что мне сказали за весь последний год, — произнесла она. — Правда.
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал я, чувствуя, как краснею. — Даже странно. Ты производишь впечатление человека, который мог бы быть счастлив практически с кем угодно. Как тебя угораздило выбрать именно Нагасаву?
— Такие вещи просто случаются. Наверное, мало что можно сделать. Во всяком случае, со мной произошло именно так. Нагасава, конечно, сказал бы, что это моя ответственность, а не его.
— Уверен, сказал бы.
— Но вообще, Тору, я ведь не самая умная девушка на свете. Скорее даже немного глупая. И старомодная. Мне совершенно плевать на всякие «системы» и «ответственность». Я хочу только выйти замуж, чтобы любимый мужчина каждую ночь обнимал меня и чтобы у нас появились дети. Этого достаточно. Больше мне от жизни ничего не нужно.
— А желания Нагасавы не имеют к этому никакого отношения.
— Но люди ведь меняются, правда? — спросила Хацуми.
— В смысле выходят в общество, получают хорошего пинка под зад и взрослеют?
— Ага. И если он долго будет вдали от меня, его чувства могут измениться, разве нет?
— Может быть, будь он обычным парнем. Но Нагасава другой. У него невероятно сильная воля — намного сильнее, чем мы с тобой способны представить. И с каждым днём он только укрепляет её. Если жизнь ударит его, он просто сделает себя ещё крепче. Он скорее слизняка съест, чем отступит перед кем-нибудь. Чего ты ждёшь от такого человека?
— Но мне остаётся только ждать, — сказала Хацуми, подперев подбородок рукой.
— Ты настолько его любишь?
— Да, — без малейшей паузы ответила она.
— Господи, — вздохнул я и допил пиво. — Наверное, удивительное чувство — настолько точно знать, что любишь человека.
— Я глупая старомодная девушка, — сказала она. — Ещё пива?
— Нет, спасибо. Мне пора. Спасибо за повязку и пиво.
Я стоял в прихожей и надевал обувь, когда зазвонил телефон.
Хацуми посмотрела на меня.
Потом на телефон.
Потом снова на меня.
— Спокойной ночи, — сказал я и вышел.
Закрывая дверь, я успел увидеть, как Хацуми снимает трубку.
Больше я её никогда не видел.
Когда я вернулся в общежитие, было уже половина двенадцатого.
Я сразу отправился в комнату Нагасавы и постучал.
После десятого стука до меня дошло: сегодня суббота.
По субботам Нагасава всегда получал разрешение ночевать вне общежития — официально у родственников.
Я вернулся в свою комнату.
Снял галстук.
Повесил пиджак и брюки.
Переоделся в пижаму.
Почистил зубы.
«Только не это, — подумал я. — Завтра опять воскресенье».
Воскресенья словно начали наступать каждые четыре дня.
Ещё два воскресенья — и мне исполнится двадцать.
Я растянулся на кровати и посмотрел на календарь.
На меня нахлынуло мрачное чувство.
Я сел за стол писать воскресное утреннее письмо Наоко.
Пил кофе из большой кружки и слушал старые пластинки Майлза Дэвиса.
За окном моросил мелкий дождь.
В комнате было холодно, как в аквариуме.
От толстого свитера, который я только что достал из ящика для хранения, пахло нафталином.
Высоко на оконном стекле неподвижно сидела огромная толстая муха.
Ветра не было, и флаг Восходящего солнца безжизненно висел вдоль древка, словно тога римского сенатора.
Во двор забрела тощая коричневая собака с робким видом и принялась обнюхивать каждый цветок на клумбе.
Я совершенно не понимал, зачем собаке в дождливый день ходить и нюхать цветы.
Письмо получилось длинным.
Когда порезанная правая ладонь начинала болеть от ручки, я отрывался и смотрел на мокрый двор.
Сначала рассказал Наоко, как серьёзно порезал правую руку на работе в магазине пластинок.
Потом написал, что вчера мы с Нагасавой и Хацуми устроили что-то вроде праздничного ужина в честь того, что Нагасава сдал экзамен в Министерство иностранных дел.
Описал ресторан и блюда.
Еда была отличная, написал я, но примерно к середине ужина атмосфера стала неприятной.
Я задумался, стоит ли упоминать Кидзуки в связи с тем, что играл в бильярд с Хацуми.
И решил написать.
Мне казалось, что это важно.
Я до сих пор помню последний удар Кидзуки в тот день — в день его смерти.
Сложный удар от борта, и я был уверен, что он не попадёт.
Но удача словно была на его стороне.
Удар получился безупречным.
Белый и красный шары едва слышно коснулись друг друга на зелёном сукне, и Кидзуки заработал последнее очко партии.
Это был настолько красивый удар, что я до сих пор ясно его вижу.
После этого почти два с половиной года я ни разу не прикасался к кию.
Но когда вчера вечером мы с Хацуми играли в бильярд, я ни разу не вспомнил о Кидзуки до самого конца первой партии.
И это меня по-настоящему потрясло.
Я всегда думал, что бильярд обязательно будет напоминать мне о нём.
Но только когда первая партия закончилась, я купил в автомате «Пепси» и начал пить, Кидзуки наконец пришёл мне в голову.
Это была такая же бильярдная, как та, куда ходили мы.
Мы часто спорили на напитки, кто победит.
Мне стало стыдно, что я не вспомнил о нём сразу.
Будто каким-то образом предал его.
Но позже, уже вернувшись в комнату, я подумал иначе.
С того дня прошло два с половиной года.
А Кидзуки по-прежнему семнадцать.
Это не значит, что воспоминания о нём поблекли.
Всё, что возникло во мне из-за его смерти, по-прежнему существует — ясное и яркое.
Некоторые вещи сегодня даже яснее, чем тогда.
Я пытаюсь сказать вот что.
Скоро мне двадцать.
Часть того, что связывало нас с Кидзуки, когда нам было шестнадцать и семнадцать, уже исчезла.
И сколько ни плачь, вернуть её невозможно.
Лучше объяснить не могу.
Но думаю, ты понимаешь, что я чувствую и что пытаюсь сказать.
Наверное, ты единственный человек в мире, который действительно способен понять.
Сейчас я думаю о тебе ещё больше, чем раньше.
Сегодня идёт дождь.
Дождливые воскресенья даются мне тяжело.
Когда идёт дождь, нельзя стирать, а значит, нельзя гладить.
Нельзя гулять.
Нельзя лежать на крыше.
Остаётся только поставить проигрыватель на автоматический повтор, снова и снова слушать «Kind of Blue» и смотреть, как дождь падает во дворе.
Как я уже писал тебе, по воскресеньям я не завожу свою пружину.
Вот почему письмо получилось таким чертовски длинным.
На этом закончу.
Пойду в столовую обедать.
До свидания.