На следующий день Мидори снова не появилась на лекции.
Что с ней случилось?
С нашего последнего телефонного разговора прошло уже десять дней. Я несколько раз думал позвонить ей сам, но каждый раз отказывался от этой мысли. Она сказала, что позвонит.
В четверг я увидел Нагасаву в столовой. Он подошёл с подносом, полным еды, сел рядом и извинился за то, что наш «праздничный ужин» вышел таким неприятным.
— Забудь, — сказал я. — Это мне надо тебя благодарить за отличный ужин. Хотя, конечно, довольно своеобразно вы отметили твоё первое серьёзное трудоустройство.
— И не говори.
Несколько минут мы молча ели.
— Мы с Хацуми помирились, — сказал он.
— Не удивлён.
— Если правильно помню, на тебя я тоже тогда довольно сильно наехал.
— Что с тобой сегодня? — спросил я. — Всё извиняешься. Заболел?
— Возможно, — ответил он, несколько раз слегка кивнув. — Хацуми сказала, что ты советовал ей меня бросить.
— Самое разумное решение.
— Наверное, — сказал Нагасава.
Я прихлебнул мисо-суп.
— Она замечательная девушка.
— Знаю, — вздохнул он. — Даже слишком замечательная для меня.
Я спал словно мёртвый, когда зуммер сообщил, что меня вызывают к телефону.
Звук выдернул меня из самого центра глубокого сна, и я совершенно ничего не понимал. Было ощущение, будто я заснул, погрузив голову в воду, а мозг за это время разбух.
Часы показывали шесть пятнадцать.
Я понятия не имел, утра или вечера.
Не мог даже вспомнить, какой сегодня день.
Посмотрел в окно и увидел, что на флагштоке нет флага.
Значит, скорее всего, вечер.
Получается, от ежедневного поднятия флага всё-таки была хоть какая-то польза.
— Эй, Ватанабэ, ты сейчас свободен? — спросила Мидори.
— Не знаю. Сегодня какой день?
— Пятница.
— Утро или вечер?
— Вечер, конечно! Ты совсем странный! Сейчас... так, шесть восемнадцать вечера.
Значит, действительно вечер.
Точно.
Я лежал на кровати с книгой и незаметно задремал.
Пятница.
Голова постепенно включилась.
По пятницам вечером я не работал в магазине пластинок.
— Да, свободен. Ты где?
— На станции Уэно. Давай встретимся в Синдзюку? Я сейчас выезжаю.
Мы договорились о времени и месте и повесили трубки.
Когда я пришёл в «DUG», Мидори уже сидела в самом конце стойки с коктейлем.
На ней было мятое белое мужское пальто свободного кроя, тонкий жёлтый свитер, синие джинсы и два браслета на одном запястье.
— Что пьёшь? — спросил я.
— «Том Коллинз».
Я заказал виски с содовой и только тогда заметил большой чемодан у её ног.
— Я уезжала, — сказала Мидори. — Только что вернулась.
— Куда?
— Сначала на юг, в Нару. Потом на север, в Аомори.
— За одну поездку?!
— Не говори глупостей. Может, я и странная, но одновременно ехать на север и на юг даже я не умею. В Нару ездила с парнем, а потом одна отправилась в Аомори.
Я отпил виски с содовой и зажёг спичку, чтобы прикурить «Мальборо», который Мидори держала губами.
— Наверное, тебе тяжело пришлось. Похороны и всё остальное.
— Похороны — ерунда. Мы натренированные. Надеваешь чёрное кимоно, сидишь как приличная барышня, а остальными делами занимаются родственники и соседи. Кто-нибудь приносит саке, кто-нибудь заказывает суши, все говорят утешительные слова, плачут, устраивают суету, делят памятные вещи. Легкотня. Пикник. По сравнению с тем, как месяцами ухаживаешь за больным человеком, похороны — просто пикник.
Она покрутила стакан.
— Мы с сестрой были совершенно выжаты. Даже плакать не могли. Слёз уже не осталось. Правда. Но стоило людям увидеть, что мы не плачем, сразу пошли шепотки: «Какие холодные девицы». И тогда мы решили вообще ни слезинки им не показать. Мы, конечно, могли притвориться, но никогда бы этого не сделали. Ублюдки. Чем сильнее им хотелось увидеть наши слёзы, тем сильнее нам хотелось не доставлять им такого удовольствия. Мы с сестрой вообще очень разные, но в таких вещах мыслим совершенно одинаково.
Браслеты звякнули, когда Мидори махнула официанту.
Она заказала ещё один «Том Коллинз» и маленькую миску фисташек.
— Когда похороны закончились и все наконец разошлись, мы вдвоём стали пить саке. Пили до самого заката. Прикончили огромную бутыль, потом ещё половину второй, а всё это время поливали грязью всех подряд: этот идиот, тот мудак, этот похож на облезлого пса, вон тот — свинья, такой-то лицемер, другой мошенник. Ты не представляешь, насколько нам полегчало!
— Примерно представляю.
— Потом мы окончательно напились и легли спать. Обе вырубились намертво. Спали часами. Если звонил телефон — плевать. Как будто нас вообще нет в мире. Когда наконец проснулись, заказали суши и начали решать, что делать дальше. Решили на время закрыть магазин и немного пожить для себя. Мы несколько месяцев себя убивали и заслужили отдых. Сестра хотела просто побыть со своим парнем, а я решила на пару дней уехать со своим и как следует оторваться.
Мидори резко сжала губы и потёрла уши.
— Ой. Извини.
— Всё нормально, — сказал я. — И вы поехали в Нару.
— Ага. Мне всегда нравилась Нара. Храмы, парк с оленями.
— И удалось как следует оторваться?
— Вообще нет. Ни разу, — вздохнула она. — Мы только вошли в номер и бросили вещи, как у меня начались месячные. Причём такие, что хоть караул.
Я не удержался и рассмеялся.
— Эй, ничего смешного! Они на неделю раньше пришли! Я тогда чуть не разревелась. Наверное, всё из-за стресса. А парень так разозлился! Он всегда такой — моментально заводится. Но это ведь не моя вина. Не то чтобы я специально решила устроить месячные именно в поездке. Да и вообще первые день-два у меня обычно тяжёлые. В это время лучше ко мне не подходить.
— Я бы с удовольствием, только как мне заранее узнать?
— Хорошо, буду первые два дня носить шляпу. Красную. Увидишь меня на улице в красной шляпе — не разговаривай, сразу убегай.
Она засмеялась.
— Отлично. Вот бы все девушки так делали, — сказал я. — И что вы тогда делали в Наре?
— А что оставалось? Кормили оленей и ходили по храмам. Ужасная поездка. Мы страшно разругались, и после возвращения я его больше не видела. Пару дней посидела дома, а потом решила отправиться куда-нибудь одна. Поехала в Аомори. Первые две ночи пожила у подруги в Хиросаки, потом начала кататься сама — Симокита, Таппи, всякие такие места. Красиво там. Я когда-то делала туристическую карту по этому району. Был?
— Никогда.
— В общем...
Мидори отпила коктейль и с усилием раскрыла фисташку.
— Пока путешествовала одна, всё время думала о тебе. Думала, как хорошо было бы, если бы ты находился рядом.
— Почему?
— Почему?!
Мидори уставилась куда-то в пустоту.
— В смысле «почему»?!
— Именно. Почему ты обо мне думала?
— Может, потому что ты мне нравишься! Как тебе такой ответ? Зачем ещё человеку хотеть находиться рядом с кем-то? Кто вообще думает: «Ах, как бы мне хотелось сейчас побыть с человеком, который мне совершенно не нравится»?
— Но у тебя есть парень, — сказал я. — Тебе необязательно думать обо мне.
Я медленно отпил виски.
— То есть если у меня есть парень, мне запрещено думать о тебе?
— Нет, я не это...
— Слушай внимательно, Ватанабэ.
Мидори ткнула в меня пальцем.
— Я тебя предупреждаю. Внутри у меня сейчас накоплен целый месяц дерьма, и оно вот-вот взорвётся. Поэтому думай, что говоришь. Ещё одна такая фразочка — и я залью весь бар слезами. Если начну плакать, остановлюсь только к утру. Ты к этому готов? Когда я реву, превращаюсь в настоящее животное. Мне вообще плевать, где нахожусь. Я не шучу.
Я кивнул и замолчал.
Заказал второй виски с содовой и съел несколько фисташек.
Где-то за звуком шейкера, звоном стаканов и скрежетом машины для льда Сара Вон пела старомодную любовную песню.
— У нас с парнем всё пошло наперекосяк ещё после истории с тампоном.
— Истории с тампоном?
— Ага. Примерно месяц назад мы выпивали с ним и несколькими его друзьями, и я рассказала про женщину из нашего района, которая однажды чихнула так сильно, что у неё вылетел тампон. Смешно же?
— Смешно, — засмеялся я.
— Вот! Остальные парни тоже засмеялись. А он разозлился и сказал, что девушке неприлично рассказывать такие грязные истории. Ужасный зануда!
— Да уж.
— Во всём остальном он отличный парень, но в подобных вещах невероятно узколобый. Например, сердится, если я надеваю бельё не белого цвета. По-твоему, это нормально?
— Наверное, довольно ограниченно. Хотя в конце концов это вопрос вкуса.
Мне казалось невероятным, что такой парень вообще выбрал себе девушку вроде Мидори, но эту мысль я оставил при себе.
— А ты чем занимался? — спросила она.
— Ничем. Всё как обычно.
И тут я вспомнил свою попытку выполнить обещание и представить Мидори во время мастурбации.
Я тихо рассказал ей об этом, чтобы окружающие не услышали.
Глаза Мидори мгновенно загорелись.
Она щёлкнула пальцами.
— Ну?! Как прошло? Хорошо?
— Не очень. В середине стало неловко, и я перестал.
— В смысле у тебя пропало возбуждение?
— Примерно.
— Чёрт, — сказала она, явно раздосадованная. — Нельзя стесняться! Нужно представлять что-нибудь максимально возбуждающее. Я официально разрешаю. Знаешь что? В следующий раз позвоню тебе и буду говорить всякие вещи подходящим голосом. Чтобы помогало воображению.
— Телефон в общежитии стоит в холле прямо возле входа, — объяснил я. — Люди постоянно ходят мимо. Если заведующий увидит, что я занимаюсь там чем-то подобным, убьёт голыми руками.
— Какая жалость.
— Ничего. Как-нибудь попробую ещё раз сам.
— Постарайся как следует, — сказала Мидори.
— Постараюсь.
— Может, дело во мне? Вдруг во мне просто нет ничего такого...
— Нет. Дело не в этом.
— Уверен?
— Скорее вопрос настроя.
— Знаешь, у меня ужасно чувствительная спина. Если совсем легко проводить пальцами по коже...
Она закрыла глаза и довольно протянула:
— М-м-м-м.
— Запомню.
— Эй, пойдём прямо сейчас смотреть грязное кино?
— Сейчас?
— Ага. Какое-нибудь совсем неприличное садомазо.
Из бара мы сначала отправились в ресторан с угрём, а потом нашли один из самых захудалых кинотеатров для взрослых во всём Синдзюку.
В газете только у него значилась садомазохистская программа из трёх фильмов.
Внутри стоял какой-то совершенно неопределимый запах.
Мы пришли удачно: первый фильм как раз начинался.
История была про секретаршу и её младшую сестру-школьницу, которых похищала группа мужчин. Старшую шантажировали угрозами в адрес сестры и заставляли подчиняться унизительным требованиям. Дальше фильм всё глубже уходил в мрачные садомазохистские фантазии и повторял одни и те же сцены столько раз, что мне быстро стало скучно.
— На месте младшей сестры я бы не стала так быстро впадать в истерику, — сказала Мидори. — Смотрела бы дальше.
— Не сомневаюсь.
Она не отрывала глаз от экрана.
Меня это даже впечатлило.
Человек, который смотрел подобный фильм с такой убийственной сосредоточенностью, определённо получал максимум за свои деньги.
Мидори постоянно комментировала происходящее:
— Господи, ты только посмотри!
Или:
— Они там вообще собираются останавливаться?
Или:
— Вот такое я бы однажды попробовала на ком-нибудь, Ватанабэ.
Саму Мидори я находил гораздо интереснее фильма.
Когда во время перерыва включили свет, я понял, что других женщин в зале нет вообще.
Парень, сидевший неподалёку от нас, по виду студент, заметил Мидори и тут же пересел на противоположную сторону.
— Скажи, Ватанабэ, мужчины действительно возбуждаются от таких фильмов?
— Иногда. Для этого их и снимают.
— Значит, как только начинается подходящая сцена, по всему залу одновременно возбуждается человек тридцать-сорок? Если задуматься, это ужасно странно, правда?
— Теперь, когда ты сказала, звучит и правда довольно странно.
Второй фильм оказался самым обычным порнофильмом, поэтому был ещё скучнее первого.
В нём бесконечно повторялись одни и те же постельные сцены, а звуковая дорожка была набита преувеличенными стонами, вздохами и нарочитыми звуковыми эффектами.
Слушая всё это, я неожиданно поймал себя на странной мысли:
«Вот она, моя жизнь. На этой совершенно безумной планете».
— Интересно, кто вообще придумывает эти звуки? — спросил я Мидори.
— А мне нравятся!
На экране продолжали происходить примерно одни и те же вещи.
Мужчина тяжело дышал.
Женщина повторяла стандартные «Да!» и «Ещё!».
Скрипела кровать.
Всё тянулось и тянулось.
Сначала Мидори явно получала удовольствие, но вскоре даже ей стало скучно.
— Пойдём отсюда.
Мы вышли наружу и несколько раз глубоко вдохнули.
Впервые в жизни воздух Синдзюку показался мне исключительно свежим и полезным для здоровья.
— Весело было, — сказала Мидори. — Надо ещё как-нибудь сходить.
— Они всё время делают одно и то же.
— А что им ещё делать? Все люди в основном всё время делают одно и то же.
С этим трудно было спорить.
Мы нашли ещё один бар и снова заказали выпивку.
Я продолжил пить виски.
Мидори выпила три или четыре коктейля, название которых я так и не выяснил.
Когда мы снова вышли на улицу, она заявила:
— Хочу залезть на дерево.
— Здесь деревьев нет. А если бы и были, ты слишком пьяная, чтобы куда-то лезть.
— Ты всегда такой до чёрта разумный! Всё портишь! Я напилась потому, что хотела напиться. Что в этом плохого? И даже пьяная я прекрасно могу залезть на дерево. Найду огромное высокое дерево, залезу на самую вершину и обоссу всех сверху!
— Случайно не хочешь в туалет?
— Хочу.
Я отвёл Мидори в платный туалет на станции Синдзюку, опустил монету и запихнул её внутрь.
Сам купил в киоске вечернюю газету и читал, пока ждал.
Но она всё не выходила.
Через пятнадцать минут я начал беспокоиться и уже собирался идти проверять, что случилось, когда дверь наконец открылась.
Мидори вышла совершенно бледная.
— Прости, — сказала она. — Я уснула.
— Ты нормально себя чувствуешь?
Я накинул ей на плечи своё пальто.
— Не особо.
— Тогда отвезу тебя домой. Примешь долгую горячую ванну и сразу ляжешь. Ты совершенно вымотана.
— Домой не хочу. Зачем? Там никого нет. Не хочу спать одна в пустом доме.
— Прекрасно, — сказал я. — И что собираешься делать?
— Найдём здесь гостиницу для любовников, и ты всю ночь будешь держать меня в объятиях, пока я сплю как убитая. Утром где-нибудь позавтракаем и вместе пойдём на лекции.
— Ты с самого начала всё это планировала, да? Поэтому мне и позвонила.
— Конечно.
— Позвонить надо было своему парню, а не мне. Для этого и существуют парни.
— Но я хочу быть с тобой.
— Не получится, — сказал я. — Во-первых, до полуночи должен вернуться в общежитие, иначе нарушу комендантский час. Один раз уже опоздал — потом был настоящий ад. Во-вторых, если лягу в одной кровати с девушкой, мне захочется секса. А последнее, чего я хочу, — всю ночь лежать рядом и бороться с собой. Я серьёзно. В таком состоянии могу потерять голову и сделать что-нибудь, о чём потом пожалеем оба.
Мидори посмотрела на меня.
— Я серьёзно, — повторил я.
— Но мне так одиноко! Я хочу быть рядом хоть с кем-нибудь!
Её голос сорвался.
— Я знаю, что ужасно с тобой поступаю. Всё время чего-то требую, ничего не даю взамен, говорю первую ерунду, которая приходит в голову, вытаскиваю тебя из комнаты и таскаю за собой куда захочу. Но ты единственный человек, с которым я вообще могу так себя вести! За все двадцать лет я ни разу ни с кем не могла делать так, как хотелось мне самой. Отец, мать — им постоянно было не до меня. А парень... он просто не такой человек. Стоит мне захотеть чего-нибудь по-своему, он злится, и мы ругаемся.
Она резко втянула воздух.
— Только тебе я могу всё это говорить. И сейчас я ужасно, ужасно, ужасно устала. Хочу уснуть, пока кто-нибудь говорит мне, как сильно я ему нравлюсь, какая я красивая и всё такое. Только и всего. А когда проснусь, снова буду полной сил и больше никогда не стану требовать от тебя таких эгоистичных вещей. Клянусь. Буду хорошей девочкой.
— Я тебя прекрасно понимаю. Правда. Но не знаю, что с этим делать.
— Ну пожалуйста! Иначе сяду прямо здесь на землю и буду реветь до утра. А потом уйду с первым парнем, который ко мне подойдёт.
Вот тут я сдался.
Позвонил в общежитие и попросил Нагасаву.
Когда он подошёл, я спросил, сможет ли он сделать вид, будто я вернулся вечером.
Объяснил, что нахожусь с девушкой.
— Конечно, — сказал он. — Достойное дело. С удовольствием помогу. Просто переверну твою табличку на сторону «в общежитии». Не беспокойся. Возвращайся когда хочешь. Утром залезешь через моё окно.
— Спасибо. Буду должен.
Я положил трубку.
— Всё получилось? — спросила Мидори.
— Более-менее.
— Отлично! Тогда пойдём на дискотеку. Ещё же совсем рано.
— Подожди. Ты только что говорила, что умираешь от усталости.
— Для дискотеки силы есть.
— Господи.
И она не соврала.
Мы отправились танцевать, и с каждым танцем энергия постепенно возвращалась к Мидори.
Она выпила два виски с колой и не уходила с танцпола, пока лоб не покрылся потом.
— Как же здорово! — воскликнула она, когда мы наконец сели за столик. — Сто лет так не танцевала. Когда двигаешь телом, словно душа освобождается.
— По-моему, твоя душа и так всегда на свободе.
— Ничего подобного.
Она покачала головой и улыбнулась.
— Но теперь мне намного лучше и я ужасно голодная. Пойдём есть пиццу!
Я отвёл её в знакомую пиццерию.
Мы заказали разливное пиво и пиццу с анчоусами.
Аппетита у меня почти не было, поэтому из двенадцати кусков я съел четыре.
Остальные восемь уничтожила Мидори.
— Быстро ты воскресла, — сказал я. — Совсем недавно была белая как стена и еле на ногах стояла.
— Потому что мои эгоистичные требования наконец до кого-то дошли, — ответила она. — Как будто внутри засор прочистили. Господи, какая вкусная пицца!
Она съела ещё кусок.
— Кстати, дома правда никого?
— Правда. Сестра ночует у подруги. Вот уж кто настоящая трусиха. Если меня нет, она одна дома спать не может.
— Тогда забудем про гостиницу. После таких мест потом самому противно. Пойдём к тебе. Наверняка найдётся постель для меня.
Мидори минуту подумала.
Потом кивнула.
— Хорошо. Ночуем у меня.
Мы доехали по линии Яманотэ до Оцуки.
Вскоре уже поднимали металлическую ставню книжного магазина «Кобаяси».
На ней висела бумажная табличка:
ВРЕМЕННО ЗАКРЫТО.
Тёмный магазин был наполнен запахом старой бумаги, словно ставню не открывали уже очень давно.
Половина полок опустела.
Большинство журналов были связаны пачками для возврата.
То пустое, холодное ощущение, которое я испытал здесь во время первого визита, теперь стало ещё сильнее.
Магазин напоминал корпус корабля, выброшенного на берег и оставленного гнить.
— Вы уже не откроетесь? — спросил я.
— Нет. Продадим всё. Деньги поделим и какое-то время поживём каждая сама по себе, без чужой «защиты». Сестра в следующем году выходит замуж. Мне ещё три года учиться. Думаю, денег хотя бы на это хватит. Я и дальше буду подрабатывать. Когда магазин продадим, какое-то время поживу с сестрой в квартире.
— Думаешь, найдётся покупатель?
— Наверное. Есть знакомая, которая хочет открыть магазин пряжи. Последнее время всё спрашивает, не собираемся ли продавать. Только отца жалко. Столько трудился, чтобы получить этот магазин. Потом понемногу выплачивал кредит. А в итоге почти ничего не осталось. Всё растаяло, как пена на реке.
— У него были вы.
— Я?!
Мидори рассмеялась.
Потом глубоко вдохнула и медленно выдохнула.
— Пойдём наверх. Здесь холодно.
Наверху Мидори усадила меня за кухонный стол и пошла нагревать воду для ванны.
Пока она возилась, я поставил чайник.
Ожидая, когда нагреется бак, мы сидели друг напротив друга и пили чай.
Подперев подбородок рукой, Мидори долго и внимательно разглядывала меня.
Кроме тиканья часов и периодического гула холодильника, включавшего и выключавшего мотор, не было слышно ничего.
До полуночи оставалось совсем немного.
— Знаешь, Ватанабэ, если долго изучать твоё лицо, оно довольно интересное.
— Правда?
Я почему-то слегка обиделся.
— Для меня красивое лицо много значит. А твоё... ну, чем дольше смотрю, тем сильнее думаю: «Ладно, сойдёт».
— Я тоже иногда смотрю на себя и думаю: «Ну ладно, сойдёт».
— Эй, я не хотела обидеть. Просто плохо умею выражать чувства словами. Поэтому меня постоянно неправильно понимают. Я пытаюсь сказать, что ты мне нравишься. Я уже говорила тебе это?
— Говорила.
— Вот и хорошо. Я ведь не единственная, кому трудно понимать мужчин. Но понемногу учусь.
Мидори принесла пачку «Мальборо» и закурила.
— Когда начинаешь с нуля, учиться приходится очень многому.
— Не сомневаюсь.
— Ой, чуть не забыла! Хочешь зажечь благовоние для отца?
Я пошёл за Мидори в комнату с буддийским алтарём.
Зажёг палочку благовония перед фотографией её отца и сложил ладони.
— Знаешь, что я недавно сделала? — спросила Мидори.
— Что?
— Полностью разделась перед фотографией отца. Вообще донага. Села перед ним и говорю: «Ну вот, папа, смотри. Это я. Та самая дочь, которую ты сделал».
— И зачем, чёрт возьми?
— Не знаю. Просто захотелось показать ему себя. Половина меня ведь появилась благодаря ему, правда? Почему бы не показать результат?
— Железная логика.
— Немного пьяная была. Наверное, это тоже сыграло свою роль.
— Наверное.
— Потом зашла сестра и чуть не упала. Представь: я совершенно голая сижу перед поминальной фотографией отца.
— Пожалуй, я бы тоже удивился.
— Я ей всё объяснила и сказала: «Момо, тоже раздевайся и садись рядом, покажемся ему вместе». Но она отказалась. Ушла совершенно потрясённая. В ней ужасно сильна консервативная жилка.
— То есть она относительно нормальная.
Мидори усмехнулась и позвонила в маленький колокольчик у алтаря.
— Кстати, Ватанабэ, что ты вообще думал о моём отце?
— С людьми, которых только что встретил, мне обычно неловко. Но с ним почему-то было спокойно. Мы даже разговаривали о разных вещах.
— О чём?
— О Еврипиде.
Мидори расхохоталась.
— Ты ненормальный! Кто разговаривает о Еврипиде с умирающим человеком, которого впервые увидел?!
— А кто сидит голой перед поминальной фотографией отца?
Мидори ещё немного посмеялась.
Потом повернулась к алтарю.
— Спокойной ночи, папа. Мы сейчас будем отдыхать, так что не волнуйся и тоже спи. Тебе уже не больно, правда? Ты ведь умер. Если даже после смерти всё ещё больно, иди жалуйся богам. Скажи им, что это уже слишком. Надеюсь, встретишь маму и вы там нормально помиритесь. Спокойной ночи.
Мы по очереди приняли ванну и переоделись в пижамы.
Мне Мидори одолжила почти новую пижаму отца.
Она была немного мала, но всё же лучше ничего.
Мидори постелила мне футон на полу в комнате с алтарём.
— Не страшно здесь спать? — спросила она.
— Нисколько. Я ничего плохого не сделал.
Я улыбнулся.
— Но ты ведь сначала полежишь со мной и будешь обнимать, пока я не усну?
— Конечно.
Я лёг на край её узкой кровати и обнял Мидори.
Чтобы не свалиться, левой рукой пришлось держаться за каркас кровати.
Она уткнулась носом мне в грудь и положила руки на бока.
Правая рука обнимала её спину.
Поза была настолько неудобной, что о каком-либо возбуждении думать не приходилось.
Мой нос упирался ей в макушку, а короткие волосы время от времени щекотали лицо.
— Ну скажи мне что-нибудь, — попросила Мидори, не отрывая лица от моей груди.
— Что именно?
— Что угодно. Что-нибудь приятное.
— Ты очень милая.
— Мидори, — сказала она.
— Что?
— Назови меня по имени.
— Ты очень милая, Мидори.
— Насколько милая?
— Настолько, что горы рушатся, а моря высыхают.
Мидори подняла голову и посмотрела на меня.
— Ты совершенно особенно умеешь говорить.
— Когда ты так говоришь, я чувствую, что сердце становится мягче, — сказал я с улыбкой.
— Тогда скажи ещё что-нибудь хорошее.
— Ты мне очень нравишься, Мидори. Очень сильно.
— Насколько сильно?
— Как весенний медведь.
— Весенний медведь?
Она снова подняла голову.
— Это ещё что такое?
— Представь: весна. Ты одна идёшь по полю. И вдруг навстречу тебе выходит маленький милый медвежонок с бархатной шерстью и блестящими глазами. Подходит и говорит: «Добрый день, барышня. Не хотите со мной покувыркаться?» И вы с медвежонком весь день обнимаетесь и кувыркаетесь вниз по склону, покрытому клевером. Хорошо ведь?
— Очень хорошо.
— Вот настолько ты мне нравишься.
— Это лучшее, что я когда-либо слышала.
Мидори ещё крепче прижалась к моей груди.
— Если я тебе настолько нравлюсь, значит, сделаешь всё, что я попрошу? Не будешь сердиться?
— Не буду.
— И всегда-всегда будешь обо мне заботиться.
— Конечно, — сказал я, поглаживая её короткие мягкие, почти мальчишеские волосы. — Не переживай. Всё будет хорошо.
— Но мне страшно, — сказала она.
Я мягко обнял её.
Через некоторое время плечи Мидори начали ровно подниматься и опускаться.
Я услышал спокойное дыхание спящего человека.
Осторожно выбрался из кровати и пошёл на кухню.
Выпил банку пива.
Спать совершенно не хотелось.
Я подумал почитать, но поблизости не нашлось ничего интересного.
Можно было зайти в комнату Мидори и поискать там, но не хотелось будить её, роясь по полкам.
Я какое-то время сидел, глядя в пространство и прихлёбывая пиво.
А потом вспомнил:
я ведь нахожусь в книжном магазине.
Спустился вниз, включил свет и стал рассматривать полки с книгами в мягких обложках.
Ничего особенно привлекательного не попадалось.
Большую часть интересовавшего меня я уже читал.
Но читать всё равно было нужно.
В конце концов я нашёл выцветший экземпляр Германа Гессе «Под колесом», который, судя по всему, много лет безуспешно пылился в магазине.
Оставил деньги возле кассы.
Мой маленький вклад в сокращение долгов книжного магазина «Кобаяси».
Вернувшись наверх, я сел за кухонный стол, открыл пиво и начал читать «Под колесом».
Впервые я прочёл этот роман в год поступления в среднюю школу.
А теперь, примерно восемь лет спустя, снова читал ту же книгу на кухне девушки, одетый в слишком маленькую пижаму её умершего отца.
Забавно.
При обычных обстоятельствах я, вероятно, никогда бы не перечитал «Под колесом».
Кое-где роман ощутимо состарился, но в целом оказался совсем неплох.
Я медленно продвигался вперёд, наслаждаясь каждой строкой посреди ночной тишины закрытого книжного магазина.
На кухонной полке стояла запылённая бутылка бренди.
Я налил немного в кофейную чашку и выпил.
Тело согрелось, но спать по-прежнему не хотелось.
Незадолго до трёх я заглянул к Мидори.
Она крепко спала.
Наверное, совершенно вымоталась.
Свет от магазинов на противоположной стороне улицы проникал через окно мягким белым сиянием, похожим на лунное.
Мидори лежала спиной к окну.
Настолько неподвижно, что казалась замёрзшей.
Я наклонился и услышал дыхание.
Она спала почти так же, как её отец в больнице.
Возле кровати стоял чемодан из недавней поездки.
Белое пальто висело на спинке стула.
На письменном столе царил идеальный порядок.
На стене над ним висел календарь со Снупи.
Я слегка отодвинул занавеску и посмотрел вниз.
Улица была совершенно пустой.
Все магазины закрыты, металлические ставни опущены.
Только автоматы возле винного магазина словно сидели в ожидании рассвета.
Время от времени протяжный гул шин дальнего грузовика заставлял воздух едва заметно дрожать.
Я вернулся на кухню, налил ещё немного бренди и продолжил читать.
К моменту, когда закончил «Под колесом», небо начало светлеть.
Я приготовил растворимый кофе и на найденном возле стола листке бумаги написал Мидори шариковой ручкой:
Я выпил немного твоего бренди.
Купил экземпляр «Под колесом».
На улице уже светло, поэтому возвращаюсь домой.
До свидания.
Немного подумав, добавил:
Ты очень милая, когда спишь.
Я вымыл чашку, выключил свет на кухне, спустился вниз, осторожно поднял ставню и вышел.
Я боялся, что кто-нибудь из соседей примет меня за подозрительного типа, но около шести утра на улице не было ни души.
Только вороны, как обычно, сидели на крышах и мрачно смотрели вниз.
Я поднял глаза на бледно-розовые занавески в окне Мидори.
Пошёл к остановке трамвая.
Доехал до конечной, а оттуда пешком отправился в общежитие.
По дороге нашёл уже открывшееся кафе и позавтракал рисом, мисо-супом, соленьями и яичницей.
Обойдя общежитие сзади, я постучал в окно Нагасавы на первом этаже.
Он сразу меня впустил.
— Кофе? — спросил он.
— Не надо.
Я поблагодарил его и поднялся к себе.
Почистил зубы.
Снял брюки.
Залез под одеяло и крепко зажмурился.
Наконец сон без сновидений накрыл меня, словно тяжёлая свинцовая дверь.
Я писал Наоко каждую неделю, и она довольно часто отвечала.
Её письма никогда не были длинными.
Вскоре в них появились упоминания холодных ноябрьских утр и вечеров.
Ты вернулся в Токио примерно тогда, когда осень начала становиться глубже, поэтому какое-то время я не могла понять, откуда взялась пустота внутри: потому что я скучаю по тебе или просто из-за смены времени года.
Мы с Рэйко постоянно о тебе говорим.
Она просит передать привет.
Она по-прежнему очень добра ко мне.
Не думаю, что смогла бы выдержать это место без неё.
Когда мне одиноко, я плачу.
Рэйко говорит, хорошо, что я ещё способна плакать.
Но одиночество действительно причиняет боль.
По ночам, когда мне одиноко, со мной разговаривают люди из темноты.
Их голоса похожи на деревья, которые стонут ночью под ветром.
Кидзуки.
Моя сестра.
Они постоянно разговаривают со мной.
Наверное, им тоже одиноко и хочется с кем-нибудь поговорить.
Когда ночью мне особенно плохо, я перечитываю твои письма.
Многое из внешнего мира меня путает, но твои рассказы о том, что происходит вокруг тебя, почему-то удивительно успокаивают.
Странно, правда?
Интересно, почему.
Поэтому я перечитываю письма снова и снова.
Рэйко тоже читает.
А потом мы обсуждаем всё, о чём ты написал.
Мне очень понравилась история про отца той девушки Мидори.
Мы каждую неделю ждём твоего письма как одного из немногих развлечений.
Да, в таком месте, как это, письма становятся развлечением.
Я стараюсь обязательно выделить время на ответ, но стоит сесть перед чистым листом бумаги, как мне становится тяжело.
Вот и сейчас заставляю себя писать.
Рэйко уже ругалась, чтобы я наконец тебе ответила.
Только не пойми неправильно.
У меня невероятно много вещей, о которых я хочу с тобой поговорить.
Многое хочу рассказать.
Просто мне очень трудно превратить это в слова.
Поэтому писать письма бывает так больно.
Кстати о Мидори.
Похоже, она очень интересная.
Пока читала твоё письмо, у меня появилось ощущение, что она, возможно, в тебя влюблена.
Я сказала об этом Рэйко, а она ответила: «Ну конечно влюблена! Даже я влюблена в Ватанабэ!»
Сейчас мы собираем грибы и каштаны и каждый день их едим.
Именно каждый день.
Рис с каштанами, рис с мацутакэ.
Но всё настолько вкусное, что вообще не надоедает.
Рэйко, правда, почти ничего не ест.
Она всё так же живёт на сигаретах.
С птицами и кроликами тоже всё хорошо.
До свидания.
Через три дня после моего двадцатилетия от Наоко пришла посылка.
Внутри лежал бордовый свитер с круглым воротом и письмо.
С днём рождения!
Надеюсь, твой двадцатый год будет счастливым.
Мой собственный двадцатый год, похоже, закончится таким же несчастным, каким и был, но мне очень хочется, чтобы ты получил и свою долю счастья, и мою.
Правда.
Мы с Рэйко связали этот свитер вдвоём.
Каждая сделала половину.
Если бы я вязала одна, ты получил бы его только к следующему Дню святого Валентина.
Хорошая половина — Рэйко.
Плохая — моя.
Рэйко настолько хорошо умеет делать вообще всё, что иногда, когда смотрю на неё, начинаю ненавидеть саму себя.
У меня ведь нет ни одной вещи, в которой я действительно хороша.
До свидания.
Береги себя.
В посылке лежала и короткая записка от Рэйко.
Как поживаешь?
Для тебя Наоко, возможно, вершина человеческого счастья, но для меня она просто неуклюжая девчонка.
И всё-таки нам удалось закончить свитер как раз к твоему дню рождения.
Красивый, правда?
Цвет и фасон выбирали вместе.
С днём рождения.