Во время летних каникул руководство университета вызвало отряды полиции особого назначения. Полицейские разобрали баррикады и арестовали находившихся внутри студентов.
Ничего необычного в этом не было. В те времена подобное происходило во всех университетах.
Университеты оказалось не так-то просто «разрушить». В них были вложены огромные капиталы, и никто не собирался распускать их лишь потому, что горстка студентов вышла из-под контроля.
Да и на самом деле студенты, забаррикадировавшие кампус, вовсе не собирались разрушать университет. Всё, чего они хотели, — изменить расстановку сил внутри университетской системы, до которой лично мне не было никакого дела.
Поэтому, когда забастовку наконец подавили, я ничего не почувствовал.
В сентябре я пришёл в кампус, ожидая увидеть руины.
Но всё осталось на месте.
Книги из библиотеки никто не растащил.
Кабинеты преподавателей не разгромили.
Отдел по работе со студентами не сожгли дотла.
Я был потрясён.
Какого чёрта они всё это время делали за баррикадами?
Когда забастовку обезвредили и занятия возобновились под полицейским надзором, первыми в аудитории явились те самые ублюдки, которые её возглавляли.
Словно ничего не произошло, они сидели за партами, делали записи и отвечали «здесь», когда преподаватель отмечал присутствующих.
Я просто не мог в это поверить.
Ведь формально забастовка всё ещё продолжалась. Никто не объявлял о её прекращении.
Университет всего лишь вызвал полицию, и та разобрала баррикады, но сама забастовка, по идее, должна была идти дальше.
Во время протестов эти ублюдки орали до хрипоты, клеймя студентов, которые выступали против забастовки или хотя бы осмеливались сомневаться в её смысле. Иногда они даже устраивали над такими людьми собственные самодельные судилища.
Я специально подходил к бывшим лидерам и спрашивал, почему они теперь сидят на лекциях вместо того, чтобы продолжать бастовать.
Внятного ответа никто дать не смог.
Да и что они могли сказать?
Что боялись потерять баллы за пропуски?
И подумать только: именно эти идиоты ещё недавно орали, что университет нужно разрушить.
Смешно.
Стоило ветру чуть перемениться — и их крики превратились в шёпот.
Эй, Кидзуки, — подумал я. Ты ничего не пропустил. Мир — дерьмо. Ублюдки получают хорошие оценки и помогают строить общество по собственному мерзкому образу и подобию.
Некоторое время я продолжал ходить на занятия, но принципиально не отвечал во время переклички.
Я понимал, насколько бессмыслен этот жест, однако чувствовал себя настолько паршиво, что ничего другого придумать не мог.
Единственное, чего я добился, — ещё сильнее отгородился от остальных студентов.
Когда преподаватель называл мою фамилию, я молчал, и на несколько секунд всем вокруг становилось неловко.
Никто из студентов со мной не разговаривал.
И я ни с кем не разговаривал.
Ко второй неделе сентября я окончательно пришёл к выводу, что университетское образование бессмысленно.
Я решил считать его тренировочным курсом по освоению способов борьбы со скукой.
В обществе не было ничего, чего мне особенно хотелось бы добиться и ради чего следовало немедленно бросить учёбу.
Поэтому я каждый день ходил на лекции, делал записи, а свободное время проводил в библиотеке за чтением и поиском всякой информации.
Тем временем наступила уже вторая неделя сентября, а Штурмовик так и не появился.
Это было даже не необычно.
Это было событие почти вселенского масштаба.
Занятия давно начались, а представить, что Штурмовик добровольно пропускает лекции, было невозможно.
Его письменный стол и радиоприёмник покрылись тонким слоем пыли.
Пластмассовый стакан, зубная щётка, банка с чаем, баллончик с инсектицидом и прочие вещи всё так же аккуратно стояли в ряд на полке.
Пока его не было, я поддерживал в комнате порядок.
За полтора года совместной жизни я успел заразиться от него привычкой к чистоте, и теперь, когда Штурмовика рядом не было, убирать приходилось самому.
Каждый день я подметал пол.
Раз в три дня протирал окно.
Раз в неделю проветривал матрас.
И ждал, когда он вернётся и скажет, как замечательно я со всем справляюсь.
Но Штурмовик не вернулся.
Однажды после занятий я вошёл в комнату и обнаружил, что все его вещи исчезли, а с двери сняли табличку с именем.
Я пошёл к заведующему общежитием и спросил, что случилось.
— Он выписался из общежития, — ответил тот. — Пока будешь жить в комнате один.
Почему Штурмовик исчез, выяснить так и не удалось.
Заведующий был из тех людей, для которых величайшее удовольствие в жизни — держать всё под контролем и ничего никому не объяснять.
Фотография айсберга Штурмовика ещё некоторое время висела на стене.
Потом я снял её и повесил вместо неё Джима Моррисона и Майлза Дэвиса.
Комната сразу стала немного больше похожа на мою.
Часть денег, накопленных за лето, я потратил на небольшую стереосистему.
По вечерам пил в одиночестве и слушал музыку.
Иногда вспоминал Штурмовика.
Но жить одному мне нравилось.
В один из понедельников, в половине двенадцатого утра, после лекции об Еврипиде по истории театра я прошёл минут десять до небольшого ресторанчика и заказал на обед омлет с салатом.
Ресторан находился в тихом переулке и стоил чуть дороже университетской столовой, зато там можно было спокойно посидеть, а омлет они готовили превосходно.
Под «они» я подразумеваю супружескую пару, которая почти никогда друг с другом не разговаривала, и одну официантку, работавшую неполный день.
Я сидел у окна и ел, когда вошли четверо студентов — двое парней и две девушки, все довольно аккуратно одетые.
Они устроились возле двери, долго изучали меню, обсуждая, что заказать, после чего один из них перечислил официантке общий заказ.
Вскоре я заметил, что одна из девушек постоянно поглядывает в мою сторону.
Волосы у неё были подстрижены совсем коротко.
На ней были тёмные солнечные очки и белое хлопковое мини-платье.
Я понятия не имел, кто она такая, поэтому продолжал есть.
Но вскоре девушка выскользнула из-за своего стола и подошла ко мне.
Положив одну руку на край столика, она спросила:
— Ты ведь Ватанабэ?
Я поднял голову и внимательнее её рассмотрел.
Всё равно не смог вспомнить, чтобы когда-нибудь раньше её видел.
Она принадлежала к тому типу девушек, которых обычно замечаешь и запоминаешь, поэтому, если бы мы действительно встречались, я наверняка бы её узнал.
Да и людей в университете, знавших меня по фамилии, было совсем немного.
— Можно сяду? — спросила она. — Или ты кого-нибудь ждёшь?
Всё ещё ничего не понимая, я покачал головой.
— Никого не жду. Садись.
Она с деревянным грохотом отодвинула стул и уселась напротив.
Некоторое время смотрела на меня сквозь тёмные стёкла, потом перевела взгляд на тарелку.
— Выглядит вкусно.
— И правда вкусно. Омлет с грибами и салат из зелёного горошка.
— Чёрт, — сказала она. — Ладно, в следующий раз возьму. Я уже другое заказала.
— Что?
— Макароны с сыром.
— У них и макароны с сыром неплохие, — сказал я. — Кстати, мы знакомы? Я что-то не припоминаю...
— Еврипид, — ответила она. — «Электра». «Ни один бог не слышит голоса потерянной Электры». Мы только что были на одной лекции.
Я пристально всмотрелся в неё.
Она сняла очки.
И тут я наконец вспомнил.
Первокурсница, которую я видел на истории театра.
Узнать её мне помешала радикально изменившаяся причёска.
— А-а, — сказал я и указал на место чуть ниже собственного плеча. — До летних каникул у тебя волосы были примерно досюда.
— Точно, — ответила она. — Летом я сделала завивку, и получилось ужасно. Хотелось убить себя. Я выглядела как труп, выброшенный на пляж, с водорослями на голове. Тогда подумала: раз уж всё равно собираюсь умирать, почему бы не отрезать их к чёрту? Зато летом прохладно.
Она провела ладонью по коротким волосам и улыбнулась.
— А тебе идёт, — сказал я, продолжая жевать омлет. — Повернись-ка боком.
Она повернула голову и несколько секунд не двигалась.
— Да, я так и думал. Правда идёт. Голова красивой формы. И уши симпатичные, теперь их видно.
— Значит, я всё-таки не сошла с ума! Мне самой после стрижки тоже показалось, что хорошо получилось. Только ни одному парню не нравится. Все говорят, что я похожа на выжившую из концлагеря. Что у парней за помешательство на длинных волосах? Фашисты, все до единого! Почему каждый парень уверен, что девушка с длинными волосами обязательно изящнее, милее и женственнее? Я лично знаю как минимум двести пятьдесят совершенно неизящных девушек с длинными волосами. Правда.
— По-моему, сейчас ты выглядишь лучше, чем раньше, — сказал я.
И говорил совершенно искренне.
Насколько я помнил, с длинными волосами она была просто ещё одной симпатичной студенткой.
А от девушки, сидевшей сейчас передо мной, исходила свежая, почти физически ощутимая жизненная сила.
Она напоминала маленькое животное, появившееся на свет вместе с весной.
Глаза жили как отдельные существа, мгновенно выражая радость, смех, гнев, удивление и отчаяние.
Я давно не видел настолько живого и выразительного лица.
Мне нравилось наблюдать, как оно меняется.
— Правда так думаешь? — спросила она.
Я кивнул, продолжая есть салат.
Она снова надела очки и посмотрела на меня сквозь тёмные стёкла.
— Ты ведь не врёшь?
— Мне нравится считать себя честным человеком.
— Круто.
— Тогда объясни мне, зачем тебе такие тёмные очки.
— Когда я внезапно осталась без волос, появилось чувство, будто я совершенно беззащитная. Как будто меня голой вытолкнули в толпу.
— Логично, — сказал я, доедая омлет.
Она смотрела на меня с невероятным интересом.
— Тебе не нужно возвращаться к ним? — спросил я, кивнув в сторону трёх её спутников.
— Не-а. Вернусь, когда принесут еду. Я тебе не мешаю?
— Уже нечему мешать.
Поскольку уходить она явно не собиралась, я заказал кофе.
Женщина-хозяйка убрала тарелки и принесла молоко с сахаром.
— Теперь ты мне скажи, — произнесла девушка. — Почему сегодня не ответил на перекличке? Ты ведь Ватанабэ? Тору Ватанабэ?
— Он самый.
— Тогда почему промолчал?
— Сегодня не хотелось отвечать.
Она опять сняла очки, положила их на стол и посмотрела на меня так, словно перед ней в клетке сидело редкое животное.
— «Сегодня не хотелось отвечать».
Она повторила мою фразу.
— Ты разговариваешь как Хамфри Богарт. Такой спокойный. Крутой.
— Не говори ерунды. Я самый обычный человек.
Хозяйка принесла кофе.
Я сделал глоток, не добавляя ни молока, ни сахара.
— Ого. И кофе пьёшь чёрным.
— Хамфри Богарт здесь ни при чём, — терпеливо объяснил я. — Я просто не люблю сладкое. Ты совершенно неправильно меня представляешь.
— А почему ты такой загорелый?
— Последние пару недель ходил в поход. Рюкзак. Спальный мешок.
— Куда?
— Канадзава. Полуостров Ното. Потом до Ниигаты.
— Один?
— Один. Иногда по дороге находилась компания.
— Романтическая? Новые женщины в далёких краях?
— Романтическая? Теперь я окончательно уверен, что ты меня неправильно представляешь. Какая романтика у парня со спальником за спиной и небритой физиономией?
— Ты всегда так путешествуешь один?
— Угу.
— Тебе нравится одиночество? — спросила она, подперев щёку ладонью. — Путешествовать одному, есть одному, сидеть одному на лекциях...
— Никто не любит одиночество настолько сильно. Я просто не пытаюсь специально заводить друзей. От этого одни разочарования.
Она взяла дужку солнечных очков в рот и, позволив им болтаться, пробормотала:
— «Никто не любит одиночество. Я просто не хочу разочаровываться». Можешь использовать эту фразу, если когда-нибудь станешь писать автобиографию.
— Спасибо, — сказал я. — Ты любишь зелёный?
— С чего ты взял?
— На тебе зелёная рубашка поло.
— Не особенно. Мне всё равно, что надевать.
— «Не особенно. Мне всё равно, что надевать». Обожаю, как ты разговариваешь. Будто штукатурку по стене размазываешь — ровно и гладко. Тебе кто-нибудь такое говорил?
— Никто.
— Меня зовут Мидори, — сказала она. — То есть «зелёная». Но зелёный мне совершенно не идёт. Странно, правда? Как будто проклятие. А сестру зовут Момоко — «персиковая девочка».
— Ей розовый идёт?
— Идеально! Она будто родилась специально для розового. Совершенно несправедливо.
Тем временем за стол Мидори принесли еду.
Парень в пиджаке из мадрасской ткани крикнул ей:
— Эй, Мидори, иди есть!
Она махнула ему рукой, словно говоря: Знаю-знаю.
— Слушай, — сказала она мне. — Ты записываешь лекции? По театру?
— Записываю.
— Неловко просить, но можно одолжить конспект? Я два раза пропустила, а больше никого на курсе не знаю.
— Без проблем.
Я достал тетрадь из сумки.
Сначала быстро проверил, не записал ли там чего-нибудь личного, и только потом протянул её Мидори.
— Спасибо. Послезавтра на лекцию придёшь?
— Ага.
— Тогда встретимся здесь в полдень. Я верну тетрадь и угощу тебя обедом. Ты ведь не заработаешь расстройство желудка, если один раз поешь не в одиночестве?
— Не заработаю. Но тебе необязательно покупать мне обед только за тетрадь.
— Не переживай. Мне нравится угощать людей. Кстати, может, тебе лучше где-нибудь записать? Не забудешь?
— Не забуду. Послезавтра. Двенадцать часов. Мидори. Зелёная.
Из-за другого стола снова крикнули:
— Мидори, давай быстрее, еда остывает!
Она проигнорировала их.
— Ты всегда так разговаривал?
— Думаю, да. Никогда раньше не замечал.
И правда, никто прежде не говорил мне, что в моей манере речи есть что-то необычное.
Мидори несколько секунд о чём-то размышляла.
Потом улыбнулась, встала и вернулась за свой стол.
Когда я проходил мимо них к выходу, она помахала мне рукой.
Остальные трое едва взглянули в мою сторону.
В среду в полдень Мидори в ресторане не оказалось.
Я решил подождать её за пивом, но едва мне принесли бутылку, заведение начало быстро заполняться, поэтому я заказал обед и поел один.
К половине первого я закончил.
Мидори всё ещё не было.
Расплатившись, я вышел, перешёл дорогу и сел на каменные ступени маленького синтоистского святилища.
Ждал, пока голова прояснится от пива и появится Мидори.
В час сдался и отправился читать в библиотеку.
В два пошёл на немецкий.
После занятия заглянул в отдел по работе со студентами и нашёл список группы по истории театра.
Мидори там была только одна.
Мидори Кобаяси.
Затем я просмотрел карточки студенческой картотеки и нашёл адрес и номер телефона Мидори Кобаяси, поступившей в университет в 1969 году.
Она жила вместе с семьёй в северо-западной части города, в районе Тосима.
Я зашёл в телефонную будку и набрал номер.
Ответил мужчина:
— Книжный магазин «Кобаяси».
Книжный магазин «Кобаяси»?
— Простите за беспокойство, — сказал я. — Мидори дома?
— Нет, её нет.
— Может быть, она в университете?
— Хм... Нет, скорее всего, в больнице. Простите, а кто звонит?
Вместо ответа я поблагодарил его и повесил трубку.
В больнице?
Она заболела?
Получила травму?
Но мужчина говорил совершенно спокойно.
«Скорее всего, в больнице» прозвучало у него так же буднично, как «она в рыбной лавке».
Я перебрал ещё несколько возможных объяснений, пока само размышление не начало казаться слишком утомительным.
После этого вернулся в общежитие, растянулся на кровати и стал читать «Лорда Джима», которого одолжил у Нагасавы.
Когда закончил, пошёл вернуть книгу.
Нагасава как раз направлялся в столовую, и я присоединился к нему.
— Как экзамены? — спросил я.
В августе прошёл второй этап экзаменов высшей категории в Министерство иностранных дел.
— Как обычно, — сказал Нагасава так, словно речь шла о чём-то совершенно незначительном. — Приходишь, сдаёшь. Групповые обсуждения, собеседования... всё равно что девку трахнуть.
— То есть легко. Когда результаты?
— В первую неделю октября. Если сдам, угощу тебя шикарным ужином.
— А что за народ вообще доходит до второго этапа? Все такие сверхлюди, как ты?
— Не смеши. Сплошные идиоты. Идиоты или чудаки. Девяносто пять процентов парней, мечтающих стать бюрократами, гроша ломаного не стоят. Я серьёзно. Они читать толком не умеют.
— Тогда зачем ты сам лезешь в Министерство иностранных дел?
— Причин много, — сказал Нагасава. — Во-первых, мне нравится идея работать за границей. Но главным образом я хочу проверить собственные способности. А если уж проверять себя, то на самом большом поле, какое существует, — на уровне государства. Хочу увидеть, насколько высоко смогу подняться и сколько власти сумею получить внутри этой безумно огромной бюрократической системы. Понимаешь?
— Похоже на игру.
— Это и есть игра. Сами по себе власть и деньги меня совершенно не интересуют. Серьёзно. Может, я эгоистичный ублюдок, но к подобному отношусь удивительно спокойно. Мог бы стать дзэнским святым. Единственное, что во мне действительно есть, — любопытство. Хочу узнать, на что способен там, в большом и жёстком мире.
— А «идеалы», полагаю, тебе ни к чему?
— Ни к чему. Жизни нужны не идеалы. Ей нужны принципы действия.
— Но ведь жить можно множеством других способов?
— Тебе нравится, как живу я, разве нет?
— Это вообще не относится к делу, — сказал я. — Мне никогда не поступить в Токийский университет. Я не могу переспать с любой девушкой, с которой захочу, в любой момент. Я не выдающийся собеседник. Люди на меня не равняются. У меня нет девушки. И диплом по литературе из второсортного частного университета не распахнёт передо мной двери в блестящее будущее. Какая разница, нравится мне твоя жизнь или нет?
— Ты хочешь сказать, что завидуешь мне?
— Нет. Не завидую. Я слишком привык быть собой. Да и на Токийский университет с Министерством иностранных дел мне по большому счёту наплевать. Единственное, чему я у тебя завидую, — тому, что у тебя такая замечательная девушка, как Хацуми.
Нагасава замолчал и продолжил есть.
Когда мы закончили ужин, он сказал:
— Знаешь, Ватанабэ, у меня такое чувство... Возможно, через десять или двадцать лет после того, как мы отсюда съедем, где-нибудь снова встретимся. И мне кажется, так или иначе между нами тогда снова будет какая-то связь.
— Прямо Диккенс какой-то, — сказал я с улыбкой.
— Наверное, — ответил он, тоже улыбнувшись. — Но мои предчувствия обычно сбываются.
Мы вышли из столовой и отправились в бар.
Пили там до девяти с лишним.
— Слушай, Нагасава, — спросил я. — А какой у тебя «принцип действия»?
— Если скажу, засмеёшься.
— Не засмеюсь.
— Ладно. Быть джентльменом.
Я не рассмеялся.
Но чуть не свалился со стула.
— Быть джентльменом? Джентльменом?
— Ты всё правильно услышал.
— И что значит быть джентльменом? Как ты это определяешь?
— Джентльмен — это человек, который делает не то, что ему хочется, а то, что он должен сделать.
— Ты самый странный человек из всех, кого я встречал.
— А ты самый прямой человек из всех, кого встречал я.
И за выпивку заплатил он.
На следующей неделе я снова пришёл на историю театра, но Мидори Кобаяси там по-прежнему не было.
Быстро осмотрев аудиторию и убедившись, что её нет, я занял своё обычное место в первом ряду и, пока ждал преподавателя, начал писать письмо Наоко.
Я рассказал о летнем путешествии.
О дорогах, по которым шёл.
Городах, через которые проходил.
Людях, которых встречал.
Каждую ночь я думал о тебе.
Теперь, когда больше не могу тебя видеть, я понимаю, насколько ты мне нужна.
Университет невероятно скучен, но ради самодисциплины я хожу на все занятия и выполняю задания.
После твоего отъезда всё кажется бессмысленным.
Мне хочется как следует и долго с тобой поговорить.
Если возможно, я хотел бы приехать в твой санаторий и провести с тобой несколько часов.
А ещё, если можно, снова погулять рядом, плечом к плечу, как раньше.
Пожалуйста, постарайся ответить хотя бы короткой запиской.
Мне этого будет достаточно.
Я исписал четыре листа, сложил их, вложил в конверт и адресовал письмо Наоко через её семью.
К тому времени вошёл преподаватель.
Отмечая присутствующих, он вытирал пот со лба.
Это был маленький мужчина с печальным лицом, ходивший с металлической тростью.
Его лекции нельзя было назвать весёлыми, но материал он всегда готовил тщательно, и слушать его стоило.
Заметив, что жара никак не проходит, преподаватель заговорил об использовании приёма «бога из машины» у Еврипида и начал объяснять, чем представление о «боге» у Еврипида отличалось от Эсхила и Софокла.
Минут через пятнадцать дверь аудитории открылась.
Вошла Мидори.
На ней была тёмно-синяя спортивная рубашка, кремовые хлопковые брюки и привычные солнечные очки.
Она одарила профессора улыбкой, означавшей что-то вроде «простите за опоздание», и села рядом со мной.
Потом достала из сумки тетрадь.
Мою тетрадь.
И протянула её мне.
Внутри лежала записка:
Прости за среду.
Ты сердишься?
Когда лекция была уже примерно наполовину закончена и профессор рисовал на доске схему древнегреческой сцены, дверь снова открылась.
Вошли двое студентов в касках.
Они напоминали комедийный дуэт.
Один высокий, худой и бледный.
Другой низкий, круглый и смуглый, с длинной бородой, которая ему совершенно не шла.
Высокий нёс охапку агитационных листовок.
Низкий подошёл к преподавателю и довольно вежливо сообщил, что они хотели бы использовать вторую половину занятия для политической дискуссии и надеются на его содействие.
— В мире существует множество проблем куда более срочных и актуальных, чем древнегреческая трагедия, — добавил он.
Это было скорее заявление, чем просьба.
Профессор ответил:
— Сильно сомневаюсь, что в мире есть проблемы куда более срочные и актуальные, чем древнегреческая трагедия. Но вы всё равно не станете слушать мои возражения, поэтому делайте что хотите.
Он ухватился за край стола, поставил ноги на пол, взял трость и, прихрамывая, вышел из аудитории.
Пока высокий раздавал листовки, круглый поднялся к кафедре и начал речь.
Листовки были заполнены привычными примитивными лозунгами:
«СОРВЁМ МОШЕННИЧЕСКИЕ ВЫБОРЫ ПРЕЗИДЕНТА УНИВЕРСИТЕТА!»
«МОБИЛИЗУЕМ ВСЕ СИЛЫ НА НОВУЮ ОБЩЕУНИВЕРСИТЕТСКУЮ ЗАБАСТОВКУ!»
«СОКРУШИМ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНО-ПРОМЫШЛЕННЫЙ КОМПЛЕКС!»
К самим идеям у меня особых претензий не было.
Но написано всё было убого.
Ни доверия, ни воодушевления эти слова вызвать не могли.
Речь круглого оказалась ничуть не лучше.
Всё та же старая мелодия, только слова поменяли.
Главным врагом этих людей была не государственная власть.
Главным их врагом было отсутствие воображения.
— Пошли отсюда, — сказала Мидори.
Я кивнул и встал.
Мы направились к двери.
Круглый что-то сказал мне вслед, но я не расслышал.
Мидори махнула ему рукой.
— Бывай!
Когда мы вышли, она спросила:
— Слушай, а мы теперь контрреволюционеры? Если революция победит, нас повесят на телефонных столбах?
— На всякий случай сначала пообедаем.
— Отличная мысль. Я знаю одно место, хочу тебя туда отвести. Только оно далековато. Время есть?
— До двух свободен.
Мидори повезла меня на автобусе в Ёцую.
За станцией, в укромном месте, находился довольно изысканный ресторанчик, специализировавшийся на обедах в коробочках.
Стоило нам сесть, как подали суп и дневной набор в квадратных коробках, покрытых красным лаком.
Ради такого места действительно стоило ехать на автобусе.
— Очень вкусно, — сказал я.
— И недорого. Я ещё со школы сюда хожу. Моя старая школа совсем рядом. Там были такие строгие правила, что нам приходилось сбегать сюда тайком. Если ловили за едой вне школы, могли отстранить от занятий.
Без солнечных очков глаза Мидори выглядели чуть более сонными, чем в нашу прошлую встречу.
Когда она не вертела тонкий серебряный браслет на левом запястье, то тёрла уголки глаз кончиком мизинца.
— Устала? — спросил я.
— Немного. Не высыпаюсь. Но всё нормально, не волнуйся. И прости за тот день. Внезапно возникло очень важное дело, и я никак не могла выбраться. Прямо утром. Хотела позвонить тебе в ресторан, но не помнила, как он называется, а домашнего номера у меня не было. Долго ждал?
— Ничего страшного. Свободного времени у меня полно.
— Прямо полно?
— Гораздо больше, чем нужно. Жаль, нельзя немного отдать тебе, чтобы ты выспалась.
Мидори положила щёку на ладонь и улыбнулась.
— Какой ты хороший человек.
— Ничего я не хороший. Просто времени девать некуда. Кстати, я тогда позвонил тебе домой, и кто-то сказал, что ты в больнице. Что-то случилось?
— Ты звонил мне домой?
Между её бровями появилась лёгкая складка.
— Откуда номер взял?
— Посмотрел в студенческом отделе. Это может сделать кто угодно.
Она пару раз кивнула и снова принялась играть с браслетом.
— Мне бы такое никогда в голову не пришло. Хотя, наверное, я тоже могла найти твой номер. А насчёт больницы... расскажу в другой раз. Сейчас не хочется. Прости.
— Всё нормально. Я не собирался лезть не в своё дело.
— Да нет, дело не в этом. Просто я устала. Как обезьяна под дождём.
— Может, тебе домой и поспать?
— Сейчас не хочу. Пойдём отсюда.
Она отвела меня к своей прежней школе, находившейся в нескольких минутах ходьбы от Ёцуи.
Проходя мимо станции, я вспомнил Наоко и наши бесконечные прогулки.
Всё началось именно здесь.
Я вдруг понял: если бы в то майское воскресенье случайно не встретил Наоко в поезде, моя жизнь сложилась бы совершенно иначе.
Но потом передумал.
Нет.
Даже если бы мы не встретились тогда, всё, возможно, произошло бы точно так же.
Нам было суждено встретиться.
Не в тот день — значит, в какой-нибудь другой.
Никаких оснований для такой уверенности у меня не было.
Просто я так чувствовал.
Мы с Мидори Кобаяси сели на скамейку в небольшом парке и стали смотреть на её бывшую школу.
Стены старого здания были увиты плющом.
Под фронтонами, сложив крылья, сидели голуби.
Красивое старое здание с собственным характером.
На школьном дворе рос огромный дуб, а рядом с ним прямо вверх поднимался столб белого дыма.
В угасающем летнем свете дым казался мягким и пушистым.
— Знаешь, что это за дым? — неожиданно спросила Мидори.
— Понятия не имею.
— Прокладки сжигают.
— Правда?
Больше мне в голову ничего не пришло.
— Прокладки, тампоны и всё такое, — сказала она с улыбкой. — Женская школа всё-таки. Старый сторож собирает всё из урн и сжигает в печи. Вот откуда дым.
— Ого.
— Ага. Я всегда то же самое думала, когда сидела на уроке и видела этот дым из окна. «Ого». Представь: в школе почти тысяча девушек. Допустим, у девятисот уже начались месячные. Примерно у пятой части в любой момент они как раз идут. Получается сто восемьдесят девушек. Каждый день в урнах лежит столько прокладок, сколько использовали сто восемьдесят девушек.
— Наверное, ты права. Хотя в расчётах я не уверен.
— Всё равно очень много. Сто восемьдесят девушек. Как думаешь, что чувствуешь, когда приходится собирать и сжигать столько всего?
— Не представляю.
Да и как я мог представить, через что проходил этот старик?
Мы с Мидори продолжили смотреть на дым.
— Я ужасно не хотела учиться в этой школе, — сказала она и слегка покачала головой. — Хотела пойти в совершенно обычную государственную школу с обычными людьми. Чтобы можно было расслабиться и веселиться как нормальный подросток. Но родители решили, что престижная школа будет хорошо смотреться. Вот и запихнули меня сюда. Знаешь, как это бывает: хорошо учишься в начальной школе, учитель говорит родителям: «С такими оценками ей нужно поступать туда». И всё. Я провела здесь шесть лет и ни одного дня не любила эту школу. Только и мечтала выбраться. И знаешь что? Мне выдали грамоты за то, что за все годы я ни разу не опоздала и не пропустила занятия. Вот насколько я её ненавидела. Понимаешь?
— Нет. Совсем не понимаю.
— Именно потому, что ненавидела. Я не собиралась позволять школе победить меня. Стоило один раз поддаться — и всё. Боялась, что потом начну скатываться всё ниже и ниже. Я сюда ползла даже с температурой под сорок. Учитель спрашивал: «Ты не заболела?» А я отвечала: «Нет». Когда выпускалась, мне дали грамоты за идеальную посещаемость и пунктуальность плюс французский словарь. Поэтому теперь я учу немецкий. Не хотела оставаться этой школе хоть чем-нибудь обязанной. Я серьёзно.
— Почему же ты так её ненавидела?
— А тебе твоя школа нравилась?
— Не особенно. Но и ненависти не было. Обычная государственная школа. Я вообще почти о ней не думал.
— А здесь, — сказала Мидори, почесав мизинцем уголок глаза, — учились почти исключительно девушки из высшего общества. Около тысячи девочек из хороших семей и с отличными результатами экзаменов. Богатые девочки. И без денег здесь было невозможно выжить. Высокая плата за обучение, бесконечные сборы, дорогущие школьные поездки. Если мы ехали, например, в Киото, нас селили в первоклассной гостинице и подавали блюда чайной церемонии на лакированных столиках. А раз в год водили в самый дорогой отель Токио учиться правильно вести себя за столом. Понимаешь? Это была совсем не обычная школа. Из ста шестидесяти девочек в моём классе я единственная жила в обычном районе среднего класса вроде Тосимы. Однажды я специально посмотрела список адресов. Все до единой — богатые районы. Хотя нет, была ещё одна девочка далеко в Тибе, среди фермеров. Я с ней немного подружилась. Очень хорошая девушка. Пригласила меня домой и всё извинялась, что придётся так далеко ехать. Я приехала — и обалдела. Огромный участок земли, по периметру которого минут пятнадцать идти. Потрясающий сад и две собаки размером с маленькие машины, которых кормят стейками. И всё равно она стеснялась, что живёт где-то в Тибе! Если опаздывала в школу, её привозили на «Мерседесе». С шофёром! Натуральный «Зелёный Шершень»: фуражка, белые перчатки, полный комплект. И при этом у неё был комплекс неполноценности. Представляешь?
Я покачал головой.
— Во всей школе я была единственной, кто жил в месте вроде Кита-Оцуки в Тосиме. А в графе «профессия родителей» у меня стояло: «владелец книжного магазина». Девочки в классе считали это ужасно крутым. «Ой, как тебе повезло! Ты можешь читать любые книги!» И всё в таком духе. Они, конечно, представляли себе какой-нибудь гигантский магазин вроде «Кинокунии». Им и в голову не мог прийти наш жалкий маленький книжный «Кобаяси». Открываешь скрипучую дверь — а там почти одни журналы. Лучше всего продаются глянцевые женские журналы со вкладышами в картинках о новейших сексуальных техниках. Местные домохозяйки покупают их, садятся за кухонный стол, читают от корки до корки, а потом, когда муж возвращается, пробуют всё на практике. И какие там позы! Неужели домохозяйки целыми днями только об этом и думают? Потом идут комиксы: «Мэгэзин», «Сандэй», «Джамп». Ну и еженедельники. Вот тебе почти весь наш «книжный магазин». Есть ещё немного настоящих книг: дешёвые издания, детективы, приключения, любовные романы. Только такое и продаётся. Ещё всякие руководства: как выиграть в го, как выращивать бонсай, как произносить свадебные речи, как правильно заниматься сексом, как бросить курить — чего только нет. Возле кассы лежат канцтовары: горы шариковых ручек, карандашей и тетрадей. И всё. Никакой «Войны и мира». Никакого Кэндзабуро Оэ. Никакого «Над пропастью во ржи». Вот это и есть книжный магазин «Кобаяси». Вот насколько мне «повезло». По-твоему, мне повезло?
— Уже представляю это место.
— Вот именно. Весь район к нам ходит, некоторые годами. Мы ещё и доставляем заказы. Нормальный бизнес, вполне хватает, чтобы содержать семью из четырёх человек. Долгов нет, две дочери учатся в университете. Но всё. На излишества денег не остаётся. Им вообще не следовало отправлять меня в такую школу. Только страдать заставили. Каждый раз, когда школа требовала очередной взнос, мне приходилось слушать жалобы родителей. А когда я шла куда-нибудь с одноклассницами, постоянно боялась до смерти, что у меня закончатся деньги, если они захотят поесть в дорогом ресторане. Ужасно так жить. А твоя семья богатая?
— Моя? Нет. Родители самые обычные работающие люди. Не богатые и не бедные. Понимаю, что им непросто оплачивать мне частный университет в Токио, но ребёнок у них только один — я, так что как-то справляются. На жизнь дают немного, поэтому я подрабатываю. Живём в обычном доме с маленьким садом, машина — «Тойота Королла».
— А работа у тебя какая?
— Три вечера в неделю работаю в магазине пластинок в Синдзюку. Легко. Просто сижу и присматриваю за магазином.
— Серьёзно? — спросила Мидори.
— А что?
— Не знаю. Почему-то, когда смотрю на тебя, кажется, будто тебе никогда не приходилось нуждаться в деньгах.
— В общем-то, правда. Я никогда особенно не нуждался. Но и денег у меня не гора. Как у большинства.
— А в моей школе «большинство» были богатыми, — сказала Мидори, положив ладони на колени. — В этом и была проблема.
— Теперь у тебя будет полно возможностей увидеть мир, где такой проблемы нет. Возможно, даже больше, чем хотелось бы.
— Слушай, а знаешь, что лучше всего в богатстве?
— Нет.
— Возможность сказать: «У меня нет денег». Например, я предлагаю школьной подруге куда-нибудь сходить, а она отвечает: «Прости, у меня денег нет». И для неё это совершенно нормально. А я никогда не могла такого сказать. Потому что если бы я сказала: «У меня нет денег», это действительно означало бы, что у меня нет денег. Грустно. Представь: красивая девушка говорит: «Сегодня ужасно выгляжу, не хочу выходить», — и это нормально. Но если то же самое скажет уродина, над ней все будут смеяться. Вот в таком мире я жила шесть лет. Вплоть до прошлого года.
— Со временем пройдёт.
— Надеюсь. Университет — такое облегчение! Здесь полно обычных людей.
Она едва заметно усмехнулась и провела ладонью по коротким волосам.
— А ты сама работаешь? — спросил я.
— Ага. Пишу пояснения к картам. Знаешь такие маленькие буклеты, которые прилагаются к картам? Описания разных районов, население, достопримечательности. Здесь такой-то туристический маршрут, там такая-то легенда, где-то растёт особенный цветок или водится редкая птица. Вот эти тексты я и пишу. Проще простого! Времени почти не занимает. За день могу посидеть в библиотеке и написать целую брошюру. Главное — освоить пару секретов, и заказов становится полно.
— Каких секретов?
— Нужно добавить какую-нибудь мелкую деталь, которой никто другой не написал. Тогда люди из картографической фирмы решают, что ты литературный гений, и присылают новые заказы. Деталь может быть совершенно пустяковой. Например: когда в такой-то долине построили плотину, вода затопила деревню, но каждую весну птицы всё равно прилетают с юга, и теперь их видно над озером. Добавляешь один такой эпизод — всем нравится. Очень наглядно и сентиментально. Обычные подработчики такой ерундой не заморачиваются, а я благодаря этому неплохо зарабатываю.
— Но сначала эти «эпизоды» нужно найти.
— Это да, — сказала Мидори, чуть склонив голову. — Но если искать, обычно находишь. А если нет, можно придумать что-нибудь безобидное.
— Ага!
— Мир, — сказала Мидори.
Ей захотелось послушать про моё общежитие, и я рассказал обычные истории о поднятии флага и утренней радиогимнастике Штурмовика.
Штурмовик особенно её рассмешил.
Впрочем, он, кажется, смешил вообще всех.
Мидори сказала, что было бы забавно посмотреть на общежитие.
— Ничего там забавного, — ответил я. — Несколько сотен мужиков в грязных комнатах. Пьют и дрочат.
— Ты тоже?
— Это относится ко всем мужчинам на планете, — объяснил я. — У девушек месячные, парни дрочат. Все.
— Даже если у них есть девушка? Ну, в смысле партнёрша для секса.
— Это никак не связано. Сосед из университета Кэйо перед каждым свиданием дрочит. Говорит, помогает расслабиться.
— Я во всём этом не очень разбираюсь. Слишком долго училась в женской школе.
— Видимо, женские глянцевые журналы об этом не рассказывают.
— Вообще ни слова! — рассмеялась она.
— Кстати, Ватанабэ, ты в это воскресенье свободен?
— Каждое воскресенье свободен. По крайней мере до шести. В шесть мне на работу.
— Приходи ко мне. В книжный магазин «Кобаяси». Сам магазин будет закрыт, но мне придётся весь день торчать там одной. Жду важного звонка. Пообедаем? Я тебе приготовлю.
— С удовольствием.
Мидори вырвала листок из тетради и подробно нарисовала путь до дома.
Красной ручкой поставила большой крест там, где он находился.
— Не пропустишь. Там огромная вывеска: «Книжный магазин „Кобаяси“». Приходи к двенадцати. Обед будет готов.
Я поблагодарил её и убрал карту в карман.
— Мне пора возвращаться в университет, — сказал я. — В два немецкий.
Мидори сказала, что ей самой нужно куда-то ехать, и села на поезд в Ёцуе.
В воскресенье утром я встал в девять.
Побрился.
Постирал вещи.
Развесил их на крыше.
День был прекрасный.
В воздухе впервые ощущался запах осени.
Над двором летали красные стрекозы, а соседские дети гонялись за ними с сачками.
Ветра не было, и флаг Восходящего солнца бессильно висел вдоль флагштока.
Я надел свежевыглаженную рубашку и пошёл от общежития к трамвайной остановке.
Утро воскресенья в студенческом районе.
Улицы будто вымерли.
Почти никого.
Большинство магазинов закрыто.
Редкие звуки разносились с необычайной ясностью.
Девушка в деревянных башмаках цокала по асфальту.
Возле трамвайной остановки четверо или пятеро детей бросали камешки в ряд пустых жестяных банок.
Цветочный магазин оказался открыт, и я купил там нарциссы.
Нарциссы осенью.
Странно.
Но этот цветок мне всегда нравился.
В воскресном утреннем трамвае ехали только три старушки.
Все трое посмотрели на меня и мои цветы.
Одна улыбнулась.
Я улыбнулся в ответ.
Сел на последнее сиденье и смотрел, как совсем рядом за окном проплывают старые дома.
Трамвай едва не задевал нависавшие карнизы.
На площадке для белья одного дома стояло десять горшков с помидорами, рядом с которыми на солнце вытянулся огромный чёрный кот.
В саду другого маленькая девочка пускала мыльные пузыри.
Откуда-то доносилась песня Аюми Исиды.
Я даже почувствовал запах готовящегося карри.
Трамвай извивался по этому закрытому миру задних улочек.
На следующих остановках вошло ещё несколько пассажиров.
Три старушки всё так же увлечённо разговаривали, сблизив лица.
Я вышел возле станции Оцука и по нарисованной Мидори карте пошёл по широкой и довольно скучной улице.
Ни один магазин по дороге не выглядел процветающим.
Старые здания.
Мрачноватые помещения.
Выцветшие надписи на вывесках.
Судя по возрасту и архитектуре домов, район почти не пострадал от воздушных налётов во время войны, поэтому целые кварталы сохранились в прежнем виде.
Некоторые здания полностью перестроили.
Почти ко всем что-нибудь пристраивали или где-нибудь их ремонтировали.
Причём новые пристройки зачастую выглядели даже беднее старых частей.
Общее впечатление было такое, будто большинство прежних жителей давно устало от машин, грязного воздуха, шума и высокой арендной платы, переехало в пригороды, а здесь оставило дешёвые квартиры, корпоративное жильё, магазины, которые невозможно продать, и горстку упрямцев, цеплявшихся за старую семейную собственность.
Всё выглядело размытым и грязноватым, будто район укутали дымкой выхлопных газов.
Минут через десять я дошёл до бензоколонки на углу.
Там повернул направо, в небольшой торговый квартал.
Посередине висела вывеска книжного магазина «Кобаяси».
Да, магазин был маленьким.
Но не настолько крошечным, как можно было заключить по рассказу Мидори.
Обычный районный книжный.
Из тех, куда я в детстве бежал в день выхода свежего выпуска журнала с комиксами для мальчиков.
Стоя перед магазином, я ощутил лёгкую ностальгию.
Весь фасад закрывала большая металлическая роллетная ставня.
На ней была реклама журнала:
«СЮКАН БУНСЮН — В ПРОДАЖЕ ПО ЧЕТВЕРГАМ».
До полудня оставалось пятнадцать минут.
Но бродить по кварталу с охапкой нарциссов, убивая время, не хотелось.
Поэтому я нажал кнопку звонка рядом со ставней и отошёл на несколько шагов.
Прошло секунд пятнадцать.
Никто не отвечал.
Я уже думал, не позвонить ли ещё раз, когда наверху с грохотом распахнулось окно.
Я поднял голову.
Из окна высунулась Мидори и замахала рукой.
— Заходи! — крикнула она. — Подними ставню!
— Нормально? Я немного рано!
— Нормально! Поднимайся! Я на кухне занята!
Она захлопнула окно.
Когда я приподнял ставню примерно на метр, та издала чудовищный металлический скрежет.
Я пригнулся, пролез внутрь и снова опустил её.
В магазине царила кромешная тьма.
На ощупь я добрался до лестницы в глубине, несколько раз споткнувшись о перевязанные стопки журналов.
Снял обувь и поднялся в жилую часть.
Внутри дом был тёмным и мрачноватым.
Лестница вывела в простую гостиную с диваном и креслами.
Небольшая комната, куда из окна проникал тусклый свет.
Она напомнила мне старые польские фильмы.
Слева находилось что-то вроде кладовой и дверь, вероятно, в ванную.
На второй этаж вела крутая лестница, и подниматься по ней пришлось осторожно.
Зато наверху было настолько светлее, что я почувствовал настоящее облегчение.
— Сюда! — донёсся голос Мидори.
Справа от лестницы находилось что-то вроде столовой, а за ней — кухня.
Сам дом был старым, однако кухню, судя по всему, недавно отремонтировали.
Новые шкафчики.
Яркая блестящая мойка.
Новые краны.
Мидори готовила.
В кастрюле что-то булькало, а воздух был наполнен запахом жареной рыбы.
— В холодильнике пиво, — сказала она, мельком взглянув на меня. — Садись, я сейчас закончу.
Я достал банку и сел за кухонный стол.
Пиво было настолько холодным, будто пролежало в холодильнике добрую половину года.
На столе стояла маленькая белая пепельница, лежала газета и бутылочка с соевым соусом.
Рядом были блокнот и ручка.
В блокноте — телефонный номер и какие-то цифры, похожие на расчёты расходов на покупки.
— Минут через десять закончу, — сказала она. — Выдержишь?
— Конечно.
— Тогда нагуливай аппетит. Я много приготовила.
Я потягивал пиво и наблюдал за Мидори со спины.
Двигалась она быстро и ловко, одновременно занимаясь не меньше чем четырьмя блюдами.
Вот пробует ложкой что-то варёное.
В следующую секунду уже стучит ножом по разделочной доске.
Потом достаёт что-то из холодильника и укладывает в миску.
Не успеешь оглянуться — уже моет кастрюлю, которая больше не нужна.
Со спины она напоминала индийского ударника: здесь звякнула колокольчиком, там ударила по деревянному бруску, потом по кости буйвола.
Каждое движение точное и экономное.
Идеально уравновешенное.
Я смотрел с восхищением.
— Скажи, если чем-нибудь помочь, — предложил я на всякий случай.
— Не нужно, — ответила Мидори, улыбнувшись через плечо. — Я привыкла всё делать одна.
На ней были узкие синие джинсы и тёмно-синяя футболка.
Почти всю спину занимал логотип «Эппл Рекордс».
Бёдра у неё были необычайно узкими, будто в подростковом возрасте она каким-то образом пропустила тот этап, когда женская фигура становится округлее.
В обтягивающих джинсах это придавало ей куда более мальчишеский вид, чем большинству девушек.
Свет, лившийся из кухонного окна, размывал очертания её фигуры.
— Не нужно было устраивать такой пир, — сказал я.
— Какой ещё пир? — ответила Мидори, не оборачиваясь. — Вчера я была слишком занята и нормально за продуктами не сходила. Просто собрала всё, что нашлось в холодильнике. Так что не переживай. К тому же у семьи Кобаяси традиция — хорошо принимать гостей. Не знаю почему, но мы любим угощать людей. Врождённое. Что-то вроде болезни. Не то чтобы мы были особенно добрыми или все нас обожали. Просто если кто-то приходит, мы обязательно начинаем его кормить и поить. У всей семьи один и тот же дефект характера, к лучшему это или к худшему. Возьми моего отца. Он почти не пьёт, зато дом набит алкоголем. Зачем? Чтобы угощать гостей! Так что не стесняйся, пей сколько хочешь.
— Спасибо.
И тут я вспомнил, что оставил нарциссы внизу, когда снимал обувь.
Я снова спустился.
Десять ярких цветов лежали в полутьме.
Мидори достала из шкафа высокий узкий стакан и поставила нарциссы туда.
— Обожаю нарциссы, — сказала она. — Однажды на школьном конкурсе талантов я пела «Семь нарциссов». Знаешь такую?
— Конечно.
— У нас была фолк-группа. Я играла на гитаре.
Раскладывая еду по тарелкам, она напевала «Семь нарциссов».
Готовила Мидори намного лучше, чем я ожидал.
На столе появилось удивительное разнообразие жареных, маринованных, варёных и запечённых блюд из яиц, скумбрии, свежей зелени, баклажанов, грибов, редьки и кунжута.
Всё было приготовлено в тонком киотском стиле.
— Потрясающе вкусно, — сказал я с набитым ртом.
— А теперь честно, — потребовала Мидори. — Глядя на меня, ты ведь не ожидал, что я хорошо готовлю?
— Не ожидал, — честно признался я. — Ты же из Кансая, поэтому любишь такую тонкую приправу?
— Только не говори, что специально для меня поменяла стиль.
— Не смеши! Ради тебя я бы так не старалась. Нет, мы всегда так едим.
— Тогда мама или отец у тебя из Кансая?
— Нет. Отец родился в Токио, мама из Фукусимы. Среди родственников ни одного кансайца. Все либо из Токио, либо из северной части Канто.
— Тогда не понимаю. Откуда ты умеешь готовить стопроцентно настоящую кансайскую кухню? Кто-то научил?
— Долгая история, — сказала она, откусывая кусок омлета. — Мама ненавидела любую работу по дому и почти никогда не готовила. А ещё у нас магазин, поэтому постоянно было: «Сегодня слишком заняты, закажем что-нибудь» или «Давайте купим котлеты в мясной лавке». И всё такое. Меня это раздражало ещё в детстве. Например, сварят огромную кастрюлю карри — и едим одно и то же три дня подряд. И вот однажды, кажется, в пятом классе, я решила: всё, буду готовить семье сама и делать это нормально. Пошла в большую «Кинокунию» в Синдзюку и купила самую толстую и красивую поваренную книгу, какую смогла найти. Потом выучила её от корки до корки. Как выбирать разделочную доску, как точить ножи, как разделывать рыбу, как настругать свежую стружку бонито — вообще всё. А автор книги оказался из Кансая. Поэтому вся моя кухня теперь кансайская.
— Хочешь сказать, всё это ты научилась готовить по книге?!
— Я копила деньги и ходила пробовать настоящие блюда. Так научилась понимать вкус. Интуиция у меня хорошая. А вот с логическим мышлением беда.
— Поразительно, что без учителя ты сумела настолько хорошо научиться.
— Было нелегко, — вздохнула Мидори. — Особенно в доме, где всем плевать на еду. Я говорила, что хочу нормальные ножи и кастрюли, а мне отказывались давать деньги. «И того, что есть, вполне хватает». Я отвечала: «Да вы с ума сошли, этими хлипкими ножами рыбу нормально не разделать». А они: «На кой чёрт тебе вообще разделывать рыбу?» Разговаривать было бесполезно. Поэтому я копила карманные деньги и сама покупала настоящие профессиональные ножи, кастрюли, ситечки и всякое такое. Представляешь? Пятнадцатилетняя девочка экономит каждую монету ради сит, точильных камней и кастрюль для тэмпуры, пока остальные школьницы получают огромные карманные деньги и покупают красивые платья и туфли. Тебе меня не жалко?
Я кивнул, проглатывая прозрачный суп со свежими листьями дзюнсай.
— Когда училась в выпускном классе, мне позарез понадобилась специальная сковорода для омлета — длинная и узкая, чтобы делать такой даси-маки, как мы сейчас едим. Я купила её на деньги, которые должна была потратить на новый бюстгальтер. Три месяца пришлось жить с одним бюстгальтером. Представляешь? Вечером стирала, потом как сумасшедшая пыталась высушить и утром снова надевала. А если он не успевал высохнуть — начиналась трагедия. Нет ничего печальнее на свете, чем ходить во влажном бюстгальтере. Я чуть не плакала. И всё это ради сковородки для омлета!
— Теперь понимаю, — засмеялся я.
— Наверное, такое говорить нельзя, но, если честно, когда мама умерла, я в каком-то смысле даже почувствовала облегчение. Наконец могла сама распоряжаться семейным бюджетом. Покупать то, что хочу. Поэтому сейчас у меня более-менее полный набор кухонных принадлежностей. Отец в бюджете вообще ничего не понимает.
— Когда умерла твоя мама?
— Два года назад. Рак. Опухоль мозга. Полтора года лежала в больнице. Это было ужасно. Она страдала от начала до конца. В конце совсем потеряла рассудок. Её постоянно держали на сильных лекарствах, но она всё равно никак не могла умереть. Когда наконец умерла, это почти стало избавлением. Худший вид смерти. Человек мучается, семья проходит через ад. Мы потратили почти все деньги до последней иены. Ей постоянно кололи лекарства — бах, бах, — по двадцать тысяч иен за укол, ещё и круглосуточный уход требовался. Я была так занята мамой, что не могла учиться и поступила в университет на год позже. А будто этого было мало...
Она оборвала себя, положила палочки и вздохнула.
— Как наш разговор вдруг стал таким мрачным?
— Всё началось с бюстгальтеров, — сказал я.
— В общем, ешь омлет и думай о том, что я тебе рассказала, — торжественно произнесла Мидори.
Свою порцию я съел полностью и наелся.
Мидори съела намного меньше.
— Когда готовлю, аппетит пропадает.
Она убрала со стола, вытерла крошки, достала пачку «Мальборо», взяла сигарету в рот и зажгла спичку.
Потом подняла стакан с нарциссами и некоторое время разглядывала цветы.
— Наверное, не стану переставлять их в вазу, — сказала она. — Так выглядит, будто я случайно сорвала их где-то у пруда и сунула в первое, что попалось под руку.
— Я именно у пруда возле станции Оцука их и сорвал.
Мидори тихо рассмеялась.
— Странный ты человек. Шутишь с совершенно серьёзным лицом.
Подперев подбородок рукой, она выкурила половину сигареты и с силой размяла окурок в пепельнице.
Потом потёрла глаза, словно туда попал дым.
— Девушки должны тушить сигареты чуть изящнее, — сказал я. — Ты это сделала как лесоруб. Не нужно вдавливать окурок в пепельницу. Нужно лёгкими движениями прижимать его по краю пепла. Тогда он не мнётся. И ещё девушки никогда не выпускают дым через нос. И большинство девушек не рассказывают мужчине за обедом о том, как три месяца носили один и тот же бюстгальтер.
— Я лесоруб, — сказала Мидори, почесав возле носа. — Никогда не умела быть элегантной. Иногда в шутку пытаюсь, но надолго меня не хватает. Ещё замечания будут?
— Девушки не курят «Мальборо».
— Какая разница? Все сигареты одинаково мерзкие.
Она повертела красную пачку в руке.
— Я только в прошлом месяце начала. Не то чтобы прямо мечтала курить. Просто почему-то захотелось.
— Почему?
Она сложила руки на столе и некоторое время думала.
— Какая разница? Ты сам не куришь?
— В июне бросил.
— Почему?
— Надоело. Терпеть не мог, когда сигареты заканчивались посреди ночи. Мне не нравится, когда какая-то вещь получает надо мной такую власть.
— Ты очень чётко понимаешь, что тебе нравится, а что нет.
— Наверное. Может, поэтому люди меня и не любят. Никогда особенно не любили.
— Потому что ты это показываешь, — сказала она. — По тебе видно, что тебе всё равно, нравишься ты людям или нет. Некоторых это бесит.
Она говорила почти шёпотом, подперев подбородок ладонью.
— Но мне нравится с тобой разговаривать. Ты очень необычно выражаешься. «Мне не нравится, когда какая-то вещь получает надо мной такую власть».
Я помог ей помыть посуду.
Она мыла, я стоял рядом, вытирал и складывал всё на столешницу.
— Значит, сегодня никого из семьи нет дома? — спросил я.
— Мама на кладбище. Два года как умерла.
— Да, эту часть я слышал.
— Сестра на свидании с женихом. Наверное, катаются на машине. Её парень работает в автомобильной компании. Он обожает машины. Я машины не люблю.
Мидори замолчала и продолжила мыть.
Я тоже молча вытирал.
— Ещё отец, — сказала она спустя некоторое время.
— Точно.
— Он в июне прошлого года уехал в Уругвай и с тех пор там.
— В Уругвай?! Почему в Уругвай?
— Решил там поселиться, можешь себе представить? У одного его старого армейского товарища там ферма. И вдруг однажды отец заявляет: «Я тоже еду. В Уругвае мои возможности безграничны». Садится в самолёт — и всё. Мы пытались остановить его: «Что ты будешь делать в таком месте? Языка не знаешь, из Токио почти никогда не выезжал». Но слушать он никого не хотел. Смерть мамы его страшно потрясла. Можно сказать, немного свела с ума. Настолько сильно он её любил. Правда.
Я не знал, что на это ответить.
Просто смотрел на Мидори с открытым ртом.
— Знаешь, что он сказал нам с сестрой после смерти мамы?
Я покачал головой.
— «Лучше бы вместо неё умерли вы обе».
Я лишилась дара речи.
Вообще ничего не смогла ответить.
Понимаешь?
Так нельзя говорить.
Ладно, он потерял женщину, которую любил. Спутницу всей жизни.
Я понимаю боль.
Печаль.
Разбитое сердце.
Мне его жаль.
Но нельзя говорить собственным дочерям: «Лучше бы вы умерли вместо неё».
Это же слишком жестоко.
Согласен?
— Да. Понимаю.
— Такая рана уже никогда не заживает, — сказала она, покачав головой. — Впрочем, у нас вся семья немного странная. В каждом есть какая-то небольшая ненормальность.
— Похоже на то.
— Но всё равно ведь прекрасно, когда двое настолько любят друг друга, правда? Мужчина так любит жену, что способен сказать дочерям, будто лучше бы умерли они.
— Если так сформулировать... может быть.
— А потом бросает нас обеих и сбегает в Уругвай.
Я молча вытер ещё одну тарелку.
Когда закончили, Мидори убрала всю посуду в шкафчики.
— От отца были вести? — спросил я.
— Одна открытка. В марте. И знаешь, что там написано? «Здесь жарко». «Фрукты не такие вкусные, как я ожидал». И всё в таком духе. Ну серьёзно! На открытке ещё дурацкий осёл! Он совершенно чокнулся. Даже не написал, встретился ли с тем человеком — со своим приятелем или кто он там. В конце добавил, что, когда устроится, позовёт нас с сестрой. И с тех пор ни слова. На письма вообще не отвечает.
— А если он напишет: «Приезжай в Уругвай», что сделаешь?
— Хотя бы съезжу посмотреть. Может, будет интересно. Сестра говорит, что ни за что. Она терпеть не может грязь и грязные места.
— А Уругвай грязный?
— Кто его знает? Она уверена, что грязный. Думает, там дороги завалены ослиным дерьмом, повсюду мухи, туалеты не работают, а вокруг ползают ящерицы и скорпионы. Наверное, какой-нибудь фильм посмотрела. Мух она тоже терпеть не может. Ей бы только ездить по красивым местам в дорогих машинах.
— Ничего себе.
— Ну а что плохого в Уругвае? Я бы поехала.
— А магазином кто занимается?
— Сестра. Но она его ненавидит. Ещё дядя живёт неподалёку, помогает и развозит заказы. Я тоже подключаюсь, когда есть время. Книжный магазин всё-таки не шахта, справляемся. Если станет слишком тяжело, продадим.
— Ты любишь отца?
Мидори покачала головой.
— Не особенно.
— Тогда как можешь поехать за ним в Уругвай?
— Я ему верю.
— Веришь?
— Ага. Я не то чтобы его сильно люблю, но отцу верю. Как можно не верить человеку, который после смерти жены бросил дом, детей, работу и сбежал в Уругвай? Ты понимаешь, о чём я?
Я вздохнул.
— Более-менее. Но не совсем.
Мидори засмеялась и похлопала меня по спине.
— Забудь. Это совершенно неважно.
В то воскресенье одно странное событие следовало за другим.
Неподалёку от дома Мидори начался пожар.
Мы поднялись посмотреть на него на площадку для белья на третьем этаже.
И там как-то получилось, что мы поцеловались.
Когда формулируешь это именно так, звучит глупо.
Но всё произошло именно так.
После обеда мы пили кофе и говорили об университете, когда услышали сирены.
Звук становился всё громче, а самих сирен будто становилось всё больше.
Мимо магазина побежали люди.
Некоторые что-то кричали.
Мидори вошла в комнату, выходившую окнами на улицу, распахнула окно и посмотрела вниз.
— Подожди минутку.
Она исчезла.
Потом я услышал, как наверху загрохотали шаги.
Я сидел один, пил кофе и пытался вспомнить, где находится Уругвай.
Так.
Бразилия здесь.
Венесуэла там.
Колумбия где-то вот тут.
Но местоположение Уругвая вспомнить не получалось.
Через несколько минут Мидори спустилась и велела мне поторопиться.
Я последовал за ней до конца коридора, а потом поднялся по узкой крутой лестнице на деревянную площадку, где стояли бамбуковые шесты для белья.
Площадка находилась выше большинства соседних крыш, поэтому отсюда хорошо просматривался район.
В трёх-четырёх домах от нас в небо вздымались огромные клубы чёрного дыма, и ветер уносил их к большой улице.
Воздух пропитался запахом гари.
— Дом Сакамото, — сказала Мидори, перегнувшись через перила. — Раньше они делали традиционные детали для дверей и всё такое. Но мастерская уже давно закрылась.
Я тоже наклонился над перилами, стараясь рассмотреть происходящее.
Трёхэтажный дом заслонял сам пожар.
Но там, похоже, работали три или четыре пожарные машины.
В узкую улицу, где горело здание, могли протиснуться максимум две.
Остальные стояли на большой дороге.
Вокруг собралась обычная толпа зевак.
— Может, тебе стоит собрать ценные вещи и приготовиться эвакуироваться, — сказал я Мидори. — Сейчас ветер дует в другую сторону, но в любой момент может измениться. И бензоколонка прямо рядом. Давай помогу всё сложить.
— Какие ещё ценные вещи?
— Ну, должно же быть что-нибудь, что захочешь спасти. Банковские книжки, печати, документы. Деньги на крайний случай.
— Забудь. Я никуда не побегу.
— Даже если дом загорится?
— Ты слышал. Мне не страшно умереть.
Я посмотрел ей в глаза.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
Я никак не мог понять, серьёзно она говорит или шутит.
Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.
Потом я почему-то перестал беспокоиться.
— Ладно, — сказал я. — Понял. Тогда останусь с тобой.
— Умрёшь вместе со мной? — спросила Мидори, и глаза её засияли.
— Ни за что. Если станет опасно — убегу. Хочешь умереть, умирай одна.
— Бессердечный ублюдок!
— Я не собираюсь умирать вместе с тобой только потому, что ты приготовила мне обед. Вот если бы это был ужин...
— Ну ладно... В любом случае давай пока останемся и посмотрим. Можно песни попеть. Если что-нибудь случится, тогда и подумаем.
— Песни?
Мидори принесла снизу две подушки для пола, четыре банки пива и гитару.
Мы пили и смотрели, как поднимается чёрный дым.
Она перебирала струны и пела.
Я спросил, не думает ли она, что соседей это разозлит.
Сидеть на площадке для белья, пить пиво, петь песни и наблюдать за пожаром в соседнем доме — не самое достойное поведение, какое можно придумать.
— Плевать, — сказала она. — Мы никогда не переживаем о том, что подумают соседи.
Она спела несколько народных песен из репертуара своей школьной группы.
Назвать её хорошей певицей мне было бы трудно.
Зато сама она явно получала удовольствие.
Прозвучали все старые песни: «Лимонное дерево», «Пафф, волшебный дракон», «Пятьсот миль», «Куда исчезли все цветы?», «Майкл, греби к берегу».
Сначала Мидори пыталась заставить меня подпевать басом.
Но получалось настолько плохо, что вскоре она сдалась и продолжила петь одна в своё удовольствие.
Я пил пиво, слушал и следил за пожаром.
Он несколько раз разгорался сильнее, потом снова стихал.
Люди кричали.
Кто-то отдавал приказы.
Над нами с грохотом пролетел вертолёт газеты, сделал несколько снимков и улетел.
Я подумал, что мы могли попасть в кадр.
Полицейский орал в громкоговоритель, чтобы зеваки отошли подальше.
Какой-то ребёнок плакал и звал маму.
Где-то разбилось стекло.
Через некоторое время ветер начал хаотично менять направление.
На нас стали падать белые хлопья пепла.
Но Мидори всё так же пила и пела.
Когда почти все знакомые песни закончились, она исполнила одну странную вещь собственного сочинения:
Я бы сварила тебе рагу,Но у меня нет кастрюли.Я бы связала тебе шарф,Но у меня нет шерсти.Я бы написала тебе стихотворение,Но у меня нет ручки.
— Называется «У меня ничего нет», — объявила Мидори.
И слова, и мелодия были по-настоящему ужасны.
Я слушал этот музыкальный кошмар и думал: если бензоколонка загорится, взрыв действительно разнесёт наш дом на куски.
Устав петь, Мидори отложила гитару и привалилась к моему плечу, словно кошка на солнце.
— Ну как тебе моя песня?
Я осторожно подбирал слова.
— Уникальная, оригинальная и очень точно выражает твою индивидуальность.
— Спасибо. Главная тема — у меня ничего нет.
— Да, я примерно понял.
— Знаешь, — сказала она, — когда мама умерла...
— Да?
— Мне вообще не было грустно.
— Вот как.
— И когда отец уехал, тоже.
— Правда?
— Правда. Как думаешь, я ужасный человек? Бессердечная?
— Наверняка у тебя есть причины.
— Причины... Хм.
Она некоторое время молчала.
— В этом доме всё было довольно сложно. Но я всегда думала: это мои мама и папа. Конечно, если они умрут или я больше никогда их не увижу, мне будет ужасно грустно. А оказалось — ничего подобного. Я вообще ничего не почувствовала. Ни грусти, ни одиночества. Почти о них не думаю. Правда, иногда снятся сны. Иногда мама смотрит на меня из темноты и обвиняет в том, что я рада её смерти. Но я не рада, что она умерла. Просто мне не особенно грустно. Если совсем честно, я не пролила ни одной слезы. А вот когда в детстве умер мой кот, я рыдала всю ночь.
Почему столько дыма? — думал я.
Пламени видно не было.
Пожар будто не распространялся.
Только столб дыма продолжал извиваться и уходить в небо.
Что там могло гореть настолько долго?
— Но ведь виновата не только я, — продолжила Мидори. — Да, во мне есть холодность. Я это признаю. Но если бы они — отец и мать — любили меня хоть немного сильнее, я бы тоже могла чувствовать больше. Например, настоящую печаль.
— Думаешь, тебя недостаточно любили?
Она склонила голову и посмотрела на меня.
Потом резко кивнула.
— Где-то между «недостаточно» и «вообще не любили». Мне всегда не хватало любви. Хоть один раз в жизни хотелось получить её столько, чтобы наесться досыта. Чтобы меня закормили любовью так, что я больше не смогла бы её принимать. Всего один раз. Но они мне этого не дали. Ни разу. Если я подходила, пыталась прижаться и попросить чего-нибудь, меня просто отталкивали и кричали: «Нет! Это слишком дорого!» Только такое я и слышала. Поэтому решила найти человека, который будет любить меня без всяких условий триста шестьдесят пять дней в году. Я ещё в начальной школе училась, когда приняла это решение. Раз и навсегда.
— Ничего себе. И удалось найти?
— Вот в этом проблема.
Мидори некоторое время наблюдала за дымом.
— Наверное, я слишком долго ждала и теперь хочу совершенства. Поэтому сложно.
— Совершенной любви?
— Нет. Даже я понимаю, что такой не бывает. Мне нужен эгоизм. Совершенный эгоизм. Представь, я говорю тебе: «Хочу клубничный торт». Ты бросаешь всё, чем занимался, выбегаешь и покупаешь мне клубничный торт. Возвращаешься запыхавшийся, падаешь передо мной на колени и протягиваешь его. А я говорю: «Я уже не хочу» — и выбрасываю торт в окно. Вот чего я хочу.
— Не уверен, что это вообще имеет отношение к любви, — сказал я, немало удивившись.
— Имеет. Просто ты не понимаешь. В жизни девушки бывают моменты, когда такие вещи невероятно важны.
— Например, выбросить клубничный торт из окна?
— Именно. А потом я хочу, чтобы мужчина передо мной извинился.
— Теперь я всё понял, Мидори. Каким же дураком я был! Я должен был догадаться, что тебе расхочется клубничного торта. У меня ума и чувствительности не больше, чем у куска ослиного дерьма. Чтобы загладить вину, я сейчас пойду и куплю тебе что-нибудь другое. Что хочешь? Шоколадный мусс? Чизкейк?
— И что потом?
— Потом я дам ему всю любовь, которую он заслужил за такой поступок.
— По-моему, это безумие.
— А для меня это и есть любовь. Хотя меня никто не понимает.
Мидори слегка покачала головой, всё ещё лежавшей у меня на плече.
— Для некоторых людей любовь начинается с какой-нибудь крошечной или глупой вещи. Или с такой мелочи, или вообще не начинается.
— Никогда не встречал девушку, которая думает как ты.
— Мне многие так говорят, — ответила она, ковыряя кожу возле ногтя. — Но я по-другому просто не умею. Серьёзно. Я лишь говорю то, во что верю. Мне никогда не приходило в голову, что думаю как-то иначе, чем остальные. Я не пытаюсь специально выделяться. Но стоит честно сказать то, что думаю, все решают, будто я шучу или разыгрываю спектакль. В такие моменты всё начинает ужасно бесить.
— И поэтому ты готова позволить себе сгореть?
— Эй, нет, это другое. Просто любопытство.
— Что? Умереть в огне?
— Нет. Я просто хотела посмотреть, как ты отреагируешь. Но смерти я действительно не боюсь. Вот здесь, например, надышалась бы дымом, потеряла сознание и умерла, ничего не успев понять. Это совершенно не страшно по сравнению с тем, как умирала мама и ещё несколько родственников. Все мои родственники почему-то умирают после тяжёлых болезней. Наверное, наследственное. Всё длится очень, очень долго. Под конец уже почти невозможно понять, жив человек или умер. Остаются только боль и страдания.
Она взяла губами сигарету «Мальборо» и закурила.
— Вот такой смерти я боюсь. Тень смерти медленно-медленно съедает область жизни, и в какой-то момент всё вокруг становится тёмным, ты ничего не видишь, а люди уже относятся к тебе как к мёртвому, хотя ты ещё жив. Ненавижу это. Я бы не выдержала.
Ещё через полчаса пожар потушили.
Судя по всему, огонь не успел распространиться, и никто не пострадал.
Все пожарные машины, кроме одной, уехали.
Толпа разошлась, возбуждённо обсуждая увиденное.
Осталась одна полицейская машина, регулировавшая движение.
На ней вращался синий маячок.
Две вороны уселись на соседних фонарных столбах и смотрели на происходящее внизу.
Мидори будто лишилась всей энергии.
Она обмякла, смотрела в небо и почти не говорила.
— Устала?
— Не особенно. Просто наконец расслабилась и отключилась. Давно такого не было.
Она посмотрела мне в глаза.
Я посмотрел в её.
Потом обнял её за плечи и поцеловал.
Её плечи едва заметно вздрогнули.
После этого она расслабилась и на несколько секунд закрыла глаза.
Раннее осеннее солнце отбрасывало тень её ресниц на щёку.
Я видел, как тонкая тень слегка дрожит.
Поцелуй был мягким и спокойным.
Он никуда не должен был вести.
Наверное, если бы в тот день мы не просидели столько времени на солнечной площадке для белья, не пили пиво и не смотрели на пожар, я бы Мидори не поцеловал.
И, вероятно, она чувствовала то же самое.
Мы долго смотрели на блестящие крыши, дым, красных стрекоз и всё остальное вокруг.
Между нами возникло что-то тёплое и близкое.
И, наверное, оба полусознательно захотели каким-то образом сохранить это настроение.
Таким и был наш поцелуй.
Но, как и любой поцелуй, он всё же содержал некоторую долю опасности.
Первой заговорила Мидори.
Она взяла меня за руку и с некоторым трудом призналась, что встречается с парнем.
Я сказал, что примерно догадывался.
— А у тебя есть девушка, которая тебе нравится?
— Есть.
— Но воскресенья у тебя всегда свободные, правда?
— Всё очень сложно.
И тут я понял, что короткое очарование раннего осеннего дня исчезло.
В пять я сказал, что мне пора на работу, и предложил Мидори сходить вместе перекусить.
Она ответила, что должна оставаться дома на случай звонка.
— Ненавижу весь день сидеть дома и ждать телефонного звонка. Когда провожу день одна, кажется, будто моё тело понемногу гниёт. Гниёт и тает, пока от меня не остаётся только зелёная лужа, которая впитывается в землю. А сверху лежит одна одежда. Вот так я себя чувствую, когда весь день жду дома.
— В следующий раз составлю тебе компанию, если опять придётся ждать звонка, — сказал я. — При условии, что будет обед.
— Отлично. На десерт устрою ещё один пожар.
На следующий день Мидори на историю театра не пришла.
После занятия я зашёл в столовую и один съел холодный безвкусный обед.
Потом сел на солнце и стал наблюдать за университетской жизнью.
Две студентки рядом со мной долго разговаривали стоя.
Одна прижимала к груди теннисную ракетку с такой нежностью, будто держала младенца.
Другая несла несколько книг и пластинку Леонарда Бернстайна.
Обе были красивыми и явно получали удовольствие от разговора.
Со стороны здания студенческих клубов доносился глубокий мужской голос, распевавший гаммы.
Тут и там стояли группами по четыре-пять студентов.
Они высказывали какие-то свои мнения, смеялись, перекрикивались.
На парковке катались на скейтбордах.
Профессор с кожаным портфелем в руках пересекал парковку, стараясь не попасть им под колёса.
Во дворе девушка в каске, стоя на коленях, выводила огромные иероглифы на плакате о вторжении американского империализма в Азию.
Обычная университетская картина в полдень.
Но теперь, рассматривая её внимательнее, я вдруг кое-что заметил.
Каждый человек передо мной по-своему выглядел счастливым.
Действительно ли они были счастливы или только казались такими — я не знал.
Но в этот приятный ранний полдень конца сентября они выглядели счастливыми.
И от этого я ощутил какое-то новое одиночество.
Будто я единственный здесь на самом деле не принадлежал к общей картине.
А если задуматься, к какой картине я вообще принадлежал в последние годы?
Последнее, что приходило в голову, — бильярдная возле гавани, где мы с Кидзуки играли в абсолютном дружеском единстве.
Той ночью Кидзуки умер.
И с тех пор между мной и миром будто непрерывно дул холодный, леденящий ветер.
Кидзуки.
Что его существование означало для меня?
Ответа я не находил.
Одно знал совершенно точно:
смерть Кидзуки навсегда отняла у меня какую-то часть юности.
Но что именно это означало и к чему приведёт, я не понимал.
Я долго сидел, наблюдая за университетом и людьми.
Заодно надеялся увидеть Мидори.
Но она так и не появилась.
Когда обеденный перерыв закончился, я отправился в библиотеку готовиться к немецкому.
В субботу днём Нагасава пришёл ко мне и предложил провести одну из наших ночей в городе.
Разрешение на ночёвку он обещал организовать.
Я согласился.
Всю последнюю неделю в голове стоял какой-то туман, и мне хотелось переспать с кем угодно.
Совершенно без разницы с кем.
Ближе к вечеру я принял душ, побрился и переоделся в чистое — рубашку поло и хлопковый пиджак.
Потом поужинал вместе с Нагасавой в столовой.
Мы сели на автобус до Синдзюку.
Немного побродили по оживлённому району.
Потом зашли в один из обычных наших баров и стали ждать подходящую пару девушек.
Обычно девушки приходили туда по двое.
Только не в тот вечер.
Мы просидели почти два часа, медленно попивая виски с содовой, чтобы не опьянеть.
Наконец за стойку сели две приветливые на вид девушки и заказали «Гимлет» с «Маргаритой».
Нагасава сразу подошёл к ним.
Но оказалось, что они ждут своих парней.
Всё равно некоторое время мы вчетвером приятно разговаривали, пока не появились их спутники.
Тогда Нагасава отвёл меня попытать счастья в другом баре.
Маленькое заведение в тупиковом переулке.
Большинство посетителей уже шумно пьянствовало.
За дальним столиком сидели три девушки.
Мы присоединились к ним.
Разговор пошёл неплохо.
Все пятеро постепенно вошли в хорошее настроение.
Но когда Нагасава предложил продолжить где-нибудь ещё, девушки сказали, что приближается комендантский час и им пора возвращаться в общежитие.
Вот и вся наша «удача».
Мы попробовали ещё одно место.
Результат тот же.
Почему-то в тот вечер девушки совершенно к нам не шли.
В половине двенадцатого Нагасава решил сдаться.
— Прости, зря протаскал тебя весь вечер.
— Ничего страшного. Уже ради того стоило пойти, чтобы увидеть: у тебя тоже иногда случаются неудачные дни.
— Раз в год, наверное, — признал он.
На самом деле секс меня к тому времени уже не интересовал.
Я бродил по шумному субботнему Синдзюку и наблюдал за загадочной энергией, возникающей от смеси алкоголя и секса.
На её фоне собственное желание казалось каким-то жалким и ничтожным.
— Что теперь будешь делать, Ватанабэ?
— Может, пойду на ночной киносеанс. Давно ничего не смотрел.
— Тогда я к Хацуми, — сказал Нагасава. — Не возражаешь?
— С чего бы мне возражать?
— Если хочешь, могу познакомить с девушкой, у которой можно переночевать.
— Не надо. Правда хочу в кино.
— Прости, — сказал Нагасава. — Как-нибудь компенсирую.
И исчез в толпе.
Я зашёл в кафе быстрого питания, съел чизбургер и выпил кофе, чтобы окончательно протрезветь.
Потом отправился в старый кинотеатр повторного показа смотреть «Выпускника».
Фильм не показался мне особенно хорошим.
Но заниматься всё равно было нечем.
Поэтому я остался и посмотрел его ещё раз.
В четыре утра вышел из кинотеатра.
Бродил по холодным улицам Синдзюку и думал.
Когда устал ходить, зашёл в круглосуточное кафе.
Сел с книгой и чашкой кофе ждать первых поездов.
Вскоре кафе заполнилось людьми, которые, как и я, ждали начала движения.
Официант подошёл и извиняющимся тоном спросил, не возражаю ли я, если за мой стол посадят ещё кого-нибудь.
Я сказал, что не возражаю.
Мне было совершенно всё равно, кто сядет напротив.
Я просто читал.
Моими соседками оказались две девушки примерно моего возраста.
Ни одну нельзя было назвать сногсшибательной красавицей.
Но выглядели обе вполне неплохо.
Одеты и накрашены они были довольно скромно.
Совершенно не тот тип девушек, от которых ожидаешь прогулок по Синдзюку в пять утра.
Я решил, что они просто пропустили последний поезд.
Кажется, они немного успокоились, когда увидели, с кем придётся сидеть.
Я был аккуратно одет.
Вечером побрился.
А вдобавок ко всему сидел, погружённый в «Волшебную гору» Томаса Манна.
Одна девушка была довольно крупной.
На ней серая парка и белые джинсы.
С собой большая виниловая сумка.
На ушах крупные серьги в форме раковин.
Её подруга была маленькой и носила очки.
Синий кардиган поверх клетчатой рубашки.
На пальце кольцо с бирюзой.
Маленькая время от времени снимала очки и прижимала кончики пальцев к глазам.
Обе заказали кофе с молоком и пирожное.
Ели долго.
Одновременно тихо вели, судя по всему, серьёзный разговор.
Крупная несколько раз склоняла голову набок.
Маленькая столько же раз отрицательно качала своей.
Разобрать слова я не мог.
Стереосистема громко играла Марвина Гэя, «Би Джиз» или кого-то ещё.
Но по виду маленькая сердилась или была чем-то сильно расстроена, а крупная пыталась её утешить.
Я то читал, то поглядывал в их сторону.
Наконец маленькая прижала сумку к груди и отправилась в туалет.
Тогда её подруга заговорила со мной.
— Простите, что беспокою, но вы случайно не знаете поблизости какого-нибудь бара, где ещё подают алкоголь?
Я растерянно отложил книгу.
— После пяти утра?
— Да...
— По-моему, в пять двадцать утра большинство людей уже наоборот едут домой трезветь и ложиться спать.
— Да, понимаю, — ответила она, немного смутившись. — Но моей подруге обязательно нужно выпить. Это для неё сейчас довольно важно.
— Наверное, остаётся только поехать домой и выпить там.
— А мне в семь тридцать нужно садиться на поезд до Нагано.
— Тогда найдите автомат с алкоголем и какое-нибудь место, где можно посидеть. Пожалуй, это единственный вариант.
— Я понимаю, что много прошу... но вы не могли бы пойти с нами? Двум девушкам одним как-то неудобно заниматься подобным.
В Синдзюку со мной случалось немало странного.
Но до этого незнакомые девушки ещё ни разу не приглашали меня выпить в пять двадцать утра.
Отказываться было бы сложнее, чем согласиться.
Да и времени у меня хватало.
Поэтому я купил в ближайшем автомате целую охапку бутылочек сакэ и закусок.
Мы втроём отправились на пустую автостоянку возле западного выхода станции и устроили импровизированную выпивку.
Девушки рассказали, что познакомились на работе в туристическом агентстве.
Обе в этом году окончили колледж и только устроились на свою первую работу.
Маленькая уже около года встречалась с парнем, но недавно обнаружила, что тот спит с другой девушкой.
Она восприняла это очень тяжело.
Крупная ещё прошлым вечером должна была уехать в горы Нагано на свадьбу брата.
Но решила провести ночь со своей расстроенной подругой и сесть на первый воскресный экспресс.
— Тебе, конечно, ужасно сейчас, — сказал я маленькой. — Но как ты вообще узнала, что твой парень спит с другой?
Она понемногу пила сакэ и рвала растущую возле ног траву.
— Ничего узнавать не пришлось. Я открыла дверь к нему — а он там трахался.
— Когда это было?
— Позавчера вечером.
— Ничего себе. Дверь была не заперта?
— Ага.
— Интересно, почему он её не запер.
— Откуда мне, чёрт возьми, знать?
— Вот именно, — вмешалась крупная, явно искренне переживавшая за подругу. — Как она должна себя чувствовать? Представляешь, какой шок? Разве это не ужасно?
— Не знаю, — ответил я. — Вам с парнем нужно нормально поговорить. А потом уже решать, прощать его или нет.
— Никто не понимает, что я чувствую, — выплюнула маленькая и продолжила рвать траву.
С запада прилетела стая ворон и пронеслась над большим универмагом.
Уже полностью рассвело.
Приближалось время поезда до Нагано.
Остатки сакэ мы отдали бездомному внизу возле западного выхода.
Купили билеты на платформу и пошли провожать крупную девушку.
Когда поезд скрылся из виду, получилось так, что мы с маленькой отправились в ближайшую гостиницу.
Ни один из нас особенно не рвался заниматься сексом.
Но почему-то казалось, что историю нужно довести до какого-то конца.
Я разделся первым и сел в ванну.
С остервенением пил пиво.
Она забралась ко мне и тоже стала пить.
Мы молча лежали в воде и глотали пиво.
Но опьянеть почему-то не получалось.
Спать тоже не хотелось.
У девушки была очень светлая гладкая кожа.
И красивые ноги.
Я похвалил её ноги.
— Спасибо, — буркнула она почти без выражения.
Но когда мы оказались в постели, она будто превратилась в другого человека.
На малейшее прикосновение моих рук отвечала всем телом, изгибалась и стонала.
Когда я вошёл в неё, она впилась ногтями мне в спину.
А приближаясь к оргазму, ровно шестнадцать раз выкрикнула имя другого мужчины.
Чтобы задержать собственный оргазм, я сосредоточился на подсчёте.
Потом мы оба уснули.
Когда я проснулся в половине первого, её уже не было.
Никакой записки она не оставила.
Из-за выпивки в непривычное время одна сторона головы казалась странно тяжёлой.
Я принял душ, чтобы окончательно проснуться.
Побрился.
Потом сел голым в кресло, пил из бутылки сок из холодильника и по порядку вспоминал события предыдущей ночи.
Каждая сцена казалась нереальной и почему-то очень далёкой.
Будто я смотрел на неё через два или три слоя стекла.
И всё же всё это действительно произошло со мной.
На столе всё ещё стояли пивные стаканы.
Возле раковины лежала использованная зубная щётка.
Я легко пообедал в Синдзюку.
Потом зашёл в телефонную будку и на всякий случай позвонил Мидори Кобаяси.
Вдруг она и сегодня сидит одна дома в ожидании звонка.
Телефон прозвонил пятнадцать раз.
Никто не ответил.
Через двадцать минут я попробовал ещё раз.
Результат тот же.
Тогда я сел на автобус и вернулся в общежитие.
В почтовом ящике возле входа меня ждало письмо, доставленное срочной почтой.
От Наоко.