После смерти Наоко Рэйко несколько раз писала мне.
Она говорила, что моей вины в случившемся нет. Что вообще никто не виноват — так же, как нельзя обвинить человека в том, что пошёл дождь.
Но я ей не отвечал.
Что я мог сказать?
И что бы это изменило?
Наоко больше не существовало в этом мире.
От неё осталась горсть пепла.
В конце августа в Кобе устроили тихие похороны, а когда всё закончилось, я вернулся в Токио.
Хозяину дома сказал, что на какое-то время уеду.
Управляющему итальянского ресторана сообщил, что пока не буду выходить на работу.
Мидори написал короткую записку:
Сейчас я ещё ничего не могу сказать.
Но надеюсь, ты подождёшь меня ещё немного.
Следующие три дня я провёл в кинотеатрах.
А когда пересмотрел все новые фильмы, которые шли в Токио, сложил вещи в рюкзак, снял со счёта все накопления, приехал на станцию Синдзюку и сел в первый попавшийся экспресс, уходивший из города.
Куда именно я ездил в тот месяц, теперь уже невозможно вспомнить.
Сами картины, звуки и запахи сохранились в памяти довольно ясно.
А вот названия городов исчезли.
Как исчез и порядок, в котором я перемещался из одного места в другое.
Я перебирался из города в город на поездах и автобусах, иногда ловил попутные грузовики.
Спальный мешок расстилал на пустых автостоянках, вокзалах, в парках, на берегах рек или прямо возле моря.
Однажды уговорил полицейских разрешить мне переночевать в углу местного участка.
В другой раз устроился рядом с кладбищем.
Мне было всё равно, где спать.
Главное — не мешать людям и иметь возможность лежать в своём мешке столько, сколько захочется.
После целого дня ходьбы я забирался внутрь, делал несколько больших глотков дешёвого виски и мгновенно отключался.
В хороших городках люди приносили мне еду и спирали от комаров.
В менее гостеприимных вызывали полицию и выгоняли из парков.
Разницы для меня не было.
Мне хотелось только одного:
засыпать в незнакомых городах.
Когда деньги подходили к концу, я на несколько дней нанимался разнорабочим и зарабатывал столько, сколько требовалось для продолжения пути.
Работа находилась всегда.
И я снова двигался дальше.
Из одного города в следующий.
Без цели.
Мир был огромен и наполнен странными вещами и странными людьми.
Однажды я позвонил Мидори.
Просто потому, что мне необходимо было услышать её голос.
— Вообще-то семестр уже давно начался, — сказала она. — По некоторым предметам даже первые работы требуют. Что ты собираешься делать? Ты понимаешь, что уже три недели вообще не выходил на связь? Где ты? Чем занимаешься?
— Прости. Я пока не могу вернуться в Токио. Ещё нет.
— И это всё, что ты мне скажешь?
— Сейчас больше действительно ничего не могу сказать. Может быть, в октябре.
Мидори молча повесила трубку.
А я продолжил ехать дальше.
Время от времени останавливался в дешёвых ночлежках, чтобы принять ванну и побриться.
Отражение в зеркале выглядело ужасно.
Солнце высушило кожу.
Глаза глубоко запали.
На скулах появились какие-то пятна и порезы.
Я выглядел так, словно только что выполз из пещеры.
Но это всё равно был я.
Именно я.
К тому времени я двигался вдоль побережья как можно дальше от Токио.
Кажется, находился где-то в Тоттори или на глухой стороне Хёго.
Идти вдоль моря было легко.
На песке всегда находилось удобное место для ночлега.
Из выброшенных морем деревяшек я разводил костёр и жарил сушёную рыбу, купленную у местных рыбаков.
Потом пил виски, слушал волны и думал о Наоко.
Сама мысль о том, что она умерла и больше не является частью этого мира, казалась слишком странной.
Я не мог вместить эту истину в сознание.
Не мог поверить.
Я собственными ушами слышал, как забивали гвозди в крышку её гроба.
И всё равно не мог привыкнуть к тому, что Наоко исчезла.
Её образ оставался слишком живым.
Я всё ещё помнил её тепло.
Её дыхание.
Волосы, касавшиеся моего тела.
Нашу единственную ночь.
Воспоминание о близости возвращалось с такой отчётливостью, словно всё произошло пять минут назад.
И каждый раз мне казалось, что Наоко всё ещё рядом.
Достаточно протянуть руку.
Но рядом её не было.
Её тела больше не существовало в этом мире.
В ночи, когда сон никак не приходил, Наоко снова возвращалась ко мне.
Остановить эти воспоминания было невозможно.
Их накопилось внутри слишком много.
Стоило одному найти малейшую щель, и вслед за ним наружу вырывались все остальные.
Бесконечным потоком.
Неудержимым наводнением.
Наоко в жёлтом дождевике чистит вольер и несёт мешок с кормом тем дождливым утром.
Развалившийся именинный торт.
Слёзы Наоко, пропитывающие мою рубашку.
Да, тогда тоже шёл дождь.
Наоко идёт рядом со мной зимой в пальто верблюжьего цвета.
Наоко касается заколки, которую всегда носила в волосах.
Наоко смотрит на меня своими невероятно прозрачными глазами.
Наоко сидит на диване в синей ночной рубашке, поджав под себя ноги и положив подбородок на колени.
Воспоминания обрушивались на меня, словно волны прибывающего моря, и уносили тело в какое-то иное место.
Туда, где я жил вместе с мёртвыми.
Там Наоко была жива.
Я мог с ней разговаривать.
Мог держать её в объятиях.
Смерть там не являлась окончательной чертой, обрывающей жизнь.
Она была лишь одним из множества составляющих её элементов.
Наоко жила там, неся смерть внутри себя.
И говорила мне:
— Не беспокойся. Это всего лишь смерть. Не обращай внимания.
В том странном месте я не чувствовал печали.
Смерть оставалась смертью.
Наоко оставалась Наоко.
— В чём проблема? — спрашивала она с застенчивой улыбкой. — Я же здесь, разве нет?
Её знакомые маленькие жесты успокаивали сердце, словно лечебный бальзам.
Если смерть выглядит так, — думал я, — значит, она не настолько плоха.
— Правда, — говорила Наоко. — Смерть — ничего особенного. Просто смерть. Здесь мне так легко.
Она разговаривала со мной в промежутках между ударами тёмных волн.
Но рано или поздно прилив отступал.
И я снова оставался на берегу один.
Бессильный.
Некуда идти.
Глубокая тьма печали окружала меня, пока не начинали течь слёзы.
У меня даже не было ощущения, что я плачу.
Казалось, слёзы просто просачиваются наружу, как пот.
После смерти Кидзуки я усвоил одну вещь и думал, что сделал её частью собственной философии:
Смерть существует не как противоположность жизни, а как её часть.
Живя, мы одновременно взращиваем в себе смерть.
Это было правдой.
Но лишь одной из истин, которые человеку приходится узнавать.
После смерти Наоко я понял другое:
никакая истина не способна вылечить печаль от утраты любимого человека.
Ни истина.
Ни искренность.
Ни сила.
Ни доброта.
Ничто не исцеляет такую боль.
Нам остаётся только пройти через неё до самого конца и чему-то научиться.
Но всё, чему мы научимся, ничем не поможет, когда следующая печаль однажды свалится на нас без предупреждения.
Ночь за ночью я слушал волны.
Слушал ветер.
И снова прокручивал эти мысли.
Рюкзак за спиной.
Песок в волосах.
Я двигался всё дальше на запад, питаясь в основном виски, хлебом и водой.
Однажды ветреным вечером я лежал в спальном мешке рядом с остовом заброшенного судна и плакал.
Мимо проходил молодой рыбак.
Он предложил мне сигарету.
Я взял.
Это была первая сигарета больше чем за год.
Он спросил, почему я плачу.
И я почти машинально соврал:
— У меня умерла мать.
Сказал, что не смог перенести горя и поэтому отправился куда глаза глядят.
Он искренне мне посочувствовал.
Сходил домой и принёс большую бутылку саке и два стакана.
Мы сидели на песчаном берегу, по которому хлестал ветер, и пили.
Он рассказал, что потерял мать в шестнадцать лет.
Она никогда не отличалась крепким здоровьем и окончательно измотала себя работой с утра до ночи.
Я слушал вполуха.
Прихлёбывал саке.
Иногда мычал в ответ.
Мне казалось, что эта история доносится из какого-то невероятно далёкого мира.
Что за чушь он вообще несёт?
И внезапно меня охватила ярость.
Мне захотелось его задушить.
Да кому какое дело до твоей матери?!
Я потерял Наоко!
Её прекрасное тело исчезло из этого мира!
Какого чёрта ты рассказываешь мне про свою грёбаную мать?!
Но злость исчезла так же быстро, как появилась.
Я закрыл глаза и продолжил вполуха слушать его бесконечный рассказ.
Наконец он спросил, ел ли я.
Я сказал, что нет, но в рюкзаке есть хлеб, сыр, помидор и кусочек шоколада.
— А в обед что ел?
— Хлеб, сыр, помидор и шоколад.
— Жди здесь.
Он вскочил и убежал.
Я попытался остановить, но он даже не обернулся и исчез в темноте.
Мне оставалось только продолжать пить саке.
Пляж был усеян бумажными обрывками от фейерверков, которые здесь запускали.
Волны с безумным грохотом ударялись о берег.
К костру подошла тощая собака.
Помахала хвостом.
Понюхала вокруг в поисках еды.
Ничего не нашла и ушла.
Через полчаса рыбак вернулся.
В руках у него были две коробки суши и новая бутылка саке.
— Верхнюю съешь сегодня, — сказал он. — Там рыба. А в нижней только роллы с нори и жареные мешочки из тофу. Они спокойно долежат до завтра.
Он наполнил наши стаканы саке из новой бутылки.
Я поблагодарил его и в одиночку съел всю верхнюю коробку, хотя еды там хватило бы на двоих.
Когда мы выпили столько, сколько могли, рыбак предложил переночевать у него.
Я ответил, что предпочту остаться один на берегу.
Он не стал настаивать.
Но перед уходом достал из кармана сложенную купюру в пять тысяч иен и сунул мне в нагрудный карман.
— Держи. Купи себе нормальной еды. Выглядишь ужасно.
Я сказал, что он и так сделал для меня более чем достаточно и деньги я принять не могу.
Но обратно он их не взял.
— Это не деньги, — сказал он. — Это мои чувства. Не думай слишком много. Просто возьми.
Мне оставалось только поблагодарить его.
Когда рыбак ушёл, я внезапно вспомнил свою бывшую девушку.
Ту самую, с которой впервые переспал в последнем классе школы.
Меня пробрала дрожь, когда я понял, насколько плохо с ней обращался.
Я почти никогда не думал о том, что она чувствует.
О её мыслях.
О боли, которую причинял.
Она была такой доброй и нежной.
А я воспринимал её нежность как нечто само собой разумеющееся.
И после расставания почти о ней не вспоминал.
Интересно, где она сейчас?
Простила ли меня?
Меня затошнило.
Я вырвал возле старого корабля.
Голова раскалывалась от саке.
Мне было мерзко из-за того, что я соврал рыбаку и взял его деньги.
Хватит.
Пора возвращаться в Токио.
Так продолжаться вечно не могло.
Я запихнул спальный мешок в рюкзак, надел его и пошёл к местной железнодорожной станции.
В кассе сказал, что хочу как можно быстрее добраться до Токио.
Кассир проверил расписание.
Если несколько раз пересесть с одного ночного поезда на другой, к утру я доберусь до Осаки.
Оттуда можно ехать на синкансэне.
Я поблагодарил его и на пятитысячную купюру рыбака купил билет до Токио.
Пока ждал поезд, взял газету и посмотрел дату.
2 октября 1970 года.
Значит, я путешествовал ровно месяц.
Пора было возвращаться в настоящий мир.
Месяц странствий не поднял мне настроение.
Не смягчил удар от смерти Наоко.
В Токио я вернулся почти в том же состоянии, в каком уехал.
Я даже не смог заставить себя позвонить Мидори.
Что я ей скажу?
С чего начать?
«Теперь всё закончилось. Теперь мы с тобой можем быть счастливы»?
Нет.
Такое невозможно произнести.
Но как ни подбирай слова, факты оставались фактами.
Наоко умерла.
Мидори была здесь.
Наоко превратилась в горку белого пепла.
Мидори оставалась живым человеком, который дышал.
Меня захлестнуло чувство собственной нечистоты.
Вернувшись в Токио, несколько дней я просто сидел запершись в комнате.
Мои мысли по-прежнему были обращены к мёртвым, а не к живым.
Комнаты, которые я когда-то отвёл внутри себя для Наоко, стояли закрытыми.
Мебель была накрыта белыми простынями.
На подоконниках лежала пыль.
Большую часть дня я проводил именно там.
И думал о Кидзуки.
Ну вот.
В конце концов Наоко досталась тебе.
Хотя, если подумать, она с самого начала была твоей.
Наверное, теперь она там, где ей и место.
Но здесь, в этом мире, в несовершенном мире живых, я сделал для Наоко всё, что мог.
Я пытался построить для нас двоих новую жизнь.
Но ладно, Кидзуки.
Я отдаю её тебе.
В конце концов она выбрала именно тебя.
В лесу, таком же тёмном, как глубина её собственного сердца, она сама оборвала свою жизнь.
Когда-то ты утянул часть меня в мир мёртвых.
Теперь Наоко утянула туда ещё одну.
Иногда я чувствую себя смотрителем музея.
Огромного пустого музея, куда никогда никто не приходит.
И я охраняю его неизвестно для кого.
Только для самого себя.
На четвёртый день после возвращения в Токио пришло письмо от Рэйко.
Срочной почтой.
Всего несколько строк:
Я уже несколько недель не могу с тобой связаться и очень беспокоюсь.
Пожалуйста, позвони.
В девять утра и в девять вечера я буду ждать возле телефона.
В девять вечера я набрал её номер.
Рэйко сняла трубку после первого же гудка.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Более-менее.
— Ты не против, если я послезавтра приеду к тебе?
— Приедешь ко мне? В Токио?
— Именно это я и имею в виду. Хочу нормально и долго с тобой поговорить.
— Ты уходишь из пансионата?
— А как ещё я смогу приехать к тебе? Да и вообще мне пора оттуда выбираться. Восемь лет всё-таки прожила. Если оставить меня там ещё немного, начну гнить.
Мне было трудно говорить.
После короткой паузы Рэйко продолжила:
— Послезавтра буду на синкансэне, который прибывает в три двадцать. Встретишь меня? Ты ещё помнишь, как я выгляжу? Или после смерти Наоко я тебе больше не интересна?
— Даже не говори ерунды. Послезавтра в три двадцать на Токийском вокзале.
— Узнать будет несложно. Ищи старуху с футляром от гитары. Таких там немного.
И действительно, в толпе я сразу нашёл Рэйко.
На ней был мужской твидовый пиджак, белые брюки и красные кеды.
Волосы, как всегда, короткие, отдельные пряди торчат во все стороны.
В правой руке — коричневый кожаный чемодан.
В левой — чёрный гитарный футляр.
Стоило ей меня заметить, как лицо расплылось в широкой морщинистой улыбке.
Я невольно улыбнулся в ответ.
Взял её чемодан, и мы пошли к электричке, идущей в западные пригороды.
— Эй, Ватанабэ, давно ты ходишь с такой ужасной физиономией? Или теперь в Токио так модно?
— Какое-то время путешествовал. Ел одну дрянь.
— Ну и как тебе синкансэн? — спросил я.
— Ужасно!
— Почему?
— Окна не открываются. Я хотела на одной из станций купить нормальный коробочный обед.
— Их и в поезде продают.
— Ага. За бешеные деньги какие-то пластиковые бутерброды, которых даже голодная лошадь не станет есть. Вот раньше на станции Готэмба были хорошие бэнто.
— Это было в стародавние времена до синкансэна.
— Ну так и я родом из стародавних времён до синкансэна!
В электричке до Кидзёдзи Рэйко смотрела в окно на пейзажи Мусасино с любопытством настоящего туриста.
— За восемь лет сильно всё изменилось? — спросил я.
— Ты ведь даже не представляешь, что я сейчас чувствую, Ватанабэ?
— Нет.
— Мне страшно, — сказала она. — Так страшно, что могу взять и сойти с ума. Я вообще не понимаю, что должна делать, когда меня вот так одну выбросили наружу.
Она ненадолго замолчала.
— Но «взять и сойти с ума» звучит неплохо, правда?
Я улыбнулся и взял её за руку.
— Не бойся. Всё будет хорошо. Ты сама нашла в себе силы выбраться оттуда.
— Никакие не мои силы вытащили меня, — сказала Рэйко. — Это сделали Наоко и ты. Без Наоко я больше не могла там находиться. А с тобой мне нужно было поговорить в Токио. Вот и всё. Если бы ничего не случилось, наверное, прожила бы там до конца жизни.
Я кивнул.
— И что собираешься делать теперь?
— Еду в Асахикаву, — сказала она. — В самую глушь Хоккайдо! Одна моя старая подруга по музыкальному училищу держит там музыкальную школу. Уже года два или три зовёт меня к себе помогать. Я всё отвечала, что мне там слишком холодно. Ну подумай сам: наконец получаю свободу и должна ехать в Асахикаву? Сложно радоваться перспективе отправиться в такую дыру.
— Там не настолько ужасно, — засмеялся я. — Я был. Неплохой город. Есть своя атмосфера.
— Серьёзно?
— Абсолютно. В любом случае намного лучше, чем оставаться в Токио.
— Ну ладно. Мне всё равно больше некуда ехать. И вещи уже отправила туда.
Она посмотрела на меня.
— Ватанабэ, пообещай, что приедешь ко мне в Асахикаву.
— Конечно. Но обязательно уезжать сразу? Может, поживёшь несколько дней в Токио?
— Я бы с удовольствием. Приютишь? Я мешать не буду.
— Без проблем. У меня огромный шкаф. Сам могу спать там в мешке.
— Я не позволю тебе из-за меня спать в шкафу.
— Правда огромный.
Рэйко отбила какой-то ритм пальцами по гитарному футляру между коленями.
— Наверное, перед Асахикавой мне нужно немного адаптироваться. Я совершенно отвыкла от внешнего мира. Здесь столько всего непонятного, и я нервничаю. Немного поможешь? Больше попросить некого.
— Сделаю всё, что смогу.
— Надеюсь, я тебе не помешаю.
— У меня сейчас вообще нет такого места, куда можно было бы помешать.
Она посмотрела на меня и чуть приподняла уголки губ.
Но ничего не сказала.
Оставшуюся дорогу до Кидзёдзи и поездку на автобусе мы почти не разговаривали.
Перекинулись несколькими случайными замечаниями о том, как изменился Токио, о временах Рэйко в музыкальном училище и о моей поездке в Асахикаву.
О Наоко не сказали ни слова.
Прошло десять месяцев с нашей последней встречи.
Но рядом с Рэйко я неожиданно чувствовал покой и уют.
Ощущение было знакомым.
И вскоре я понял почему.
Так же я когда-то чувствовал себя, гуляя по Токио с Наоко.
Как нас с Наоко объединял умерший Кидзуки, так теперь нас с Рэйко объединяла умершая Наоко.
После этой мысли говорить стало невозможно.
Рэйко ещё немного рассказывала что-то сама.
Потом заметила моё молчание и тоже замолчала.
В автобусе мы не произнесли ни слова.
Стоял один из тех ранних осенних дней, когда свет становится резким и прозрачным.
Точно таким же он был год назад, когда я впервые поехал к Наоко в Киото.
Облака были белыми и узкими, словно кости.
Небо — широким и высоким.
Запах ветра.
Оттенок света.
Мелкие цветы в траве.
Едва заметное эхо, сопровождавшее звуки.
Всё сообщало мне:
снова пришла осень.
И с каждым новым кругом времён года расстояние между мной и мёртвыми становилось немного больше.
Кидзуки навсегда осталось семнадцать.
Наоко — двадцать один.
— Господи, какое облегчение попасть в такое место! — сказала Рэйко, осматриваясь после выхода из автобуса.
— Потому что здесь ничего нет.
Я провёл её через задние ворота, через сад к своему домику.
Рэйко восхищалась буквально всем.
— Замечательно!
Она огляделась.
— Эти полки и стол ты сделал сам?
— Ага, — ответил я, наливая чай.
— Сразу видно, руки у тебя откуда надо растут. И какая чистота!
— Влияние Штурмовика. Он превратил меня в фанатика уборки. Хозяин, правда, не жалуется.
— О, хозяин! Надо сходить представиться. Это его дом на другой стороне сада?
— Представиться? Зачем?
— В смысле «зачем»? Какая-то странная пожилая женщина появляется у тебя дома и начинает играть на гитаре. Конечно, человек захочет знать, что происходит. Лучше сразу произвести хорошее впечатление. Я даже привезла ему коробку сладостей к чаю.
— Очень предусмотрительно.
— Мудрость приходит с возрастом. Я скажу, что я твоя тётя со стороны матери и приехала из Киото. Так что не вздумай противоречить. Иногда разница в возрасте оказывается полезной. Никто ничего подозревать не станет.
Рэйко достала из чемодана коробку сладостей и отправилась знакомиться.
Я сидел на веранде, пил ещё одну чашку чая и играл с Чайкой.
Прошло двадцать минут.
Когда Рэйко наконец вернулась, она достала банку рисовых крекеров.
— Это тебе.
— О чём вы там столько разговаривали? — спросил я, жуя крекер.
— О тебе, конечно.
Рэйко взяла Чайку на руки и потёрлась щекой о её шерсть.
— Он говорит, ты очень приличный молодой человек и серьёзный студент.
— Ты уверена, что речь шла обо мне?
— Ни малейшего сомнения.
Она засмеялась.
Потом заметила мою гитару.
Взяла её.
Подстроила.
И сыграла «Дезафинадо» Антониу Карлоса Жобина.
Я несколько месяцев не слышал гитару Рэйко.
И знакомый звук принёс то самое старое тёплое чувство.
— Ты занимаешься? — спросила она.
— Гитара валялась в хозяйском сарае. Я её одолжил и иногда бренчу. Вот и всё.
— Потом дам тебе урок. Совершенно бесплатно.
Рэйко положила гитару и сняла твидовый пиджак.
Под ним оказалась рубашка с короткими рукавами в клетку мадрас.
Она прислонилась к столбу веранды и закурила.
— Хорошая рубашка, правда?
— Хорошая.
На самом деле рубашка была действительно красивой, с приятным узором.
— Это Наоко.
Я посмотрел на неё.
— Наверняка ты не знал, что у нас был почти одинаковый размер. Особенно когда она только приехала в пансионат. Потом немного поправилась, но всё равно мы были примерно одной комплекции. Блузки, брюки, обувь, шляпы — всё подходило обеим. Только бельё, конечно, было разное. У меня вещей почти не было, поэтому мы постоянно менялись. Хотя правильнее сказать, всё находилось в совместной собственности.
Теперь, когда она об этом сказала, я заметил: телосложение Рэйко действительно очень напоминало Наоко.
Из-за формы лица, тонких рук и ног она всегда казалась мне ниже и худее.
Но на самом деле фигура у неё была довольно крепкой.
— Пиджак и брюки тоже её, — сказала Рэйко. — Вообще всё на мне её. Тебе неприятно видеть меня в одежде Наоко?
— Совсем нет. Думаю, Наоко была бы рада, что её вещи носит кто-то другой. Особенно ты.
Рэйко слегка щёлкнула пальцами.
— Странная вещь. Никакого завещания Наоко не оставила. Кроме одного распоряжения насчёт одежды. На блокноте, лежавшем на столе, написала одну строчку: «Пожалуйста, отдайте всю мою одежду Рэйко». Странная девочка, правда? Почему человека, собирающегося умереть, вообще должны волновать вещи? Кому какое дело до одежды? Наверняка существовала куча более важных вещей, которые она хотела сказать.
— Может быть, и нет.
Рэйко затянулась и погрузилась в мысли.
Потом спросила:
— Ты ведь хочешь услышать всю историю? По порядку.
— Хочу. Пожалуйста, расскажи всё.
— В больнице в Осаке обследование показало, что состояние Наоко на тот момент улучшалось. Но врачи решили оставить её там на более долгий срок, чтобы интенсивная терапия дала устойчивый результат. Об этом я уже писала тебе — кажется, в письме где-то десятого августа.
— Да. Я его получил.
— А двадцать четвёртого августа мне позвонила мать Наоко. Спросила, можно ли Наоко съездить ко мне в пансионат. Она хотела собрать оставшиеся вещи и, раз мы долго не увидимся, как следует со мной поговорить. Возможно, переночевать в нашей квартире. Я, конечно, согласилась. Мне ужасно хотелось её увидеть.
Рэйко ненадолго замолчала.
— На следующий день, двадцать пятого, Наоко с матерью приехали на такси. Мы втроём собирали вещи, болтали. Ближе к вечеру Наоко сказала, что мама может спокойно ехать домой, с ней всё будет в порядке. Вызвали такси, и мать уехала.
Она потушила сигарету.
— Мы вообще не беспокоились. Наоко была в прекрасном настроении. А ведь до встречи я сильно переживала. Ожидала увидеть её подавленной, вымотанной, исхудавшей. Ты же понимаешь, насколько больничные обследования и терапия могут изматывать. Поэтому у меня были серьёзные сомнения, стоит ли ей приезжать. Но достаточно было одного взгляда, и я успокоилась. Она выглядела намного здоровее, чем ожидалось. Улыбалась, шутила, разговаривала гораздо нормальнее, чем в нашу последнюю встречу. Даже сходила в парикмахерскую и хвасталась новой причёской.
Рэйко улыбнулась воспоминанию.
— Я решила, что ничего страшного не случится, если мы останемся вдвоём. Наоко сказала, что на этот раз позволит врачам вылечить её как следует и до конца. Я ответила, что, наверное, это действительно лучшее решение. Потом мы пошли гулять и всё время разговаривали. В основном о будущем. И тогда Наоко сказала, что на самом деле больше всего хочет, чтобы мы с ней обе ушли из пансионата и поселились где-нибудь вместе.
— Вы с Наоко?
— Ага.
Рэйко слегка пожала плечами.
— Я сказала, что мне идея нравится, но спросила: «А что насчёт Ватанабэ?» Она ответила: «Не волнуйся. Я сама всё с ним улажу». И всё. Потом рассуждала, где мы могли бы жить, чем заниматься и так далее. После этого пошли к вольеру и поиграли с птицами.
Я достал из холодильника пиво и открыл банку.
Рэйко закурила новую сигарету.
Чайка крепко спала у неё на коленях.
— Она уже всё для себя решила, — продолжила Рэйко. — Уверена, именно поэтому казалась такой энергичной, улыбчивой и здоровой. Наверное, огромное облегчение — чувствовать, что точно знаешь, как будешь жить дальше.
Она медленно выпустила дым.
— Потом мы закончили перебирать вещи. Ненужное складывали в металлическую бочку в саду и сжигали. Дневник. Письма. В том числе твои.
Я посмотрел на неё.
— Мне это показалось странным. Она ведь всегда очень аккуратно хранила твои письма и перечитывала их снова и снова. Я спросила, зачем их сжигать. А Наоко сказала: «Я избавляюсь от всего прошлого, чтобы в будущем родиться заново». Наверное, я просто поверила. Своя логика в этом была. Помню, я только и думала, как хочу, чтобы она наконец стала здоровой и счастливой. В тот день она была такой милой и красивой. Жаль, ты её не видел.
Рэйко немного помолчала.
— Потом мы поужинали в столовой, как раньше. Приняли ванну. Я открыла хорошее вино, которое берегла для особого случая. Мы пили, а я играла на гитаре. «Битлз», конечно. «Норвежский лес», «Мишель» — её любимые вещи.
Она посмотрела на гитару.
— Настроение у обеих было хорошее. Потом выключили свет и легли. Ночь стояла ужасно жаркая и душная. Окна распахнуты настежь, а ветра почти нет. За окном чернота. Кузнечики орут. Запах летней травы такой густой, что трудно дышать.
Рэйко задержала взгляд на саду.
— И вдруг Наоко начала рассказывать о тебе. О той ночи, когда вы переспали. Причём впервые говорила настолько открыто. Рассказала, что сначала ей было страшно и больно, а потом, когда ты понял это и остановился, просто долго обнимал и целовал её. Постепенно напряжение ушло, тело согрелось, и всё изменилось. Она сказала, что в какой-то момент почувствовала себя удивительно счастливой и хотела бы навсегда остаться у тебя в руках.
Рэйко покачала головой.
— Я спросила: «Если всё было настолько хорошо, почему ты не осталась с Ватанабэ?» А она ответила: «Нет, Рэйко. Я знала, что такого больше никогда не будет. Это произошло один раз, пришло ко мне и ушло навсегда. Я никогда прежде ничего подобного не чувствовала и после тоже. Мне больше ни разу не захотелось повторить это, и тело больше ни разу так не откликалось».
Рэйко провела рукой по спине Чайки.
— Конечно, я пыталась её успокоить. Говорила, что в молодости подобные трудности не редкость и многое со временем меняется. Но Наоко ответила: «Ты не понимаешь. Я не боюсь, что не смогу. Я просто больше не хочу такой близости ни с кем».
Я пил пиво.
Рэйко докурила вторую сигарету.
Чайка потянулась у неё на коленях, устроилась поудобнее и снова заснула.
Рэйко словно не знала, как продолжить.
Для этого ей понадобилась третья сигарета.
— После этого Наоко расплакалась. Я села на край кровати и гладила её по волосам.
Она затянулась.
— Говорила: «Не переживай. Всё будет хорошо. Такая молодая и красивая девушка обязательно встретит человека, рядом с которым станет счастлива».
Рэйко чуть нахмурилась.
— Она вся была мокрая от жары и слёз. Я помогла ей умыться и переодеться. Только не придумывай ничего странного. Между нами ничего такого не было. Мы постоянно вместе ходили в ванную. Она была мне как младшая сестра.
— Знаю.
— Потом Наоко попросила меня обнять её. Я сказала, что для объятий слишком жарко. Но она ответила, что мы долго больше не увидимся. Поэтому я её обняла. Ненадолго.
Рэйко вздохнула.
— Когда успокоилась, я помогла ей улечься. Она почти сразу крепко уснула. А может, только притворялась.
Рэйко посмотрела куда-то мимо меня.
— В любом случае в ту ночь она выглядела невероятно милой и спокойной. Как девочка, с которой за всю жизнь не случилось ничего плохого. Я посмотрела на её лицо и решила, что теперь могу спокойно уснуть.
На несколько секунд стало совсем тихо.
— Когда в шесть утра я проснулась, Наоко уже не было.
Рэйко говорила ровно.
— Ночная рубашка лежала там, где она её оставила. А одежда, кеды и фонарик, который я всегда держу у подушки, исчезли. Я сразу поняла: что-то не так. Сам факт, что она взяла фонарик, означал — ушла ещё в темноте.
Рэйко глубоко вдохнула.
— На всякий случай проверила письменный стол. Там лежала записка: «Пожалуйста, отдайте всю мою одежду Рэйко».
Она погладила Чайку.
— Я сразу подняла всех. Мы разделились и начали искать. Проверили корпуса, территорию, лес вокруг.
Рэйко посмотрела на свои руки.
— Пять часов понадобилось, чтобы её найти.
Она замолчала.
— Когда нашли, она уже погибла.
Рэйко тяжело вздохнула и снова провела ладонью по кошке.
— Хочешь чаю? — спросил я.
— Да. Спасибо.
Я вскипятил воду и вынес на веранду чайник.
Приближался закат.
Дневной свет ослабел.
Длинные тени деревьев вытянулись к нашим ногам.
Я пил чай и смотрел на странно беспорядочный сад, где вперемешку росли жёлтые купальницы, розовые азалии и высокие зелёные нандины.
— Потом приехала скорая и увезла Наоко, — сказала Рэйко. — Полиция начала меня расспрашивать. Хотя сомнений особо не было. Она оставила записку, и всё очевидно указывало на самоубийство. Для полиции всё прошло довольно формально. Как только они ушли, я отправила тебе телеграмму.
— Очень печальные были похороны, — сказал я. — Семья явно была недовольна тем, что я вообще знаю о смерти Наоко. Наверное, они не хотели, чтобы люди узнали о самоубийстве. Может, мне вообще не стоило туда приходить. От этого стало ещё хуже. Вернулся — и сразу уехал путешествовать.
Рэйко посмотрела на меня.
— Эй, Ватанабэ. Давай прогуляемся. Заодно купим чего-нибудь на ужин. Я умираю с голоду.
— Давай. Что хочешь?
— Сукияки, — мгновенно ответила она. — Я уже много лет ничего такого не ела. В пансионате постоянно мечтала набить живот говядиной, зелёным луком, лапшой, жареным тофу и овощами.
— Сукияки так сукияки. Только специальной сковороды у меня нет.
— Оставь это мне. Одолжу у хозяина.
Она убежала к большому дому и вскоре вернулась с хорошей сковородой, газовой горелкой и резиновым шлангом.
— Ну как?
— Впечатляет.
В маленьких магазинах по соседству мы купили всё необходимое:
говядину,
яйца,
овощи,
тофу.
Я выбрал довольно приличное белое вино.
Попытался заплатить, но Рэйко не позволила.
— Представь, как семья будет надо мной смеяться, если узнает, что я заставила племянника платить за продукты!
Она улыбнулась.
— К тому же наличных у меня достаточно. Я же не собиралась уходить из пансионата нищей.
Рэйко промыла рис и поставила вариться.
Я тем временем приготовил всё для ужина на веранде.
Когда закончили, Рэйко достала гитару и для проверки инструмента медленно сыграла фугу Баха.
В сложных местах нарочно то замедлялась, то ускорялась.
То играла отрывисто, то неожиданно сентиментально.
Явно наслаждалась разнообразием оттенков, которые могла извлечь из инструмента.
За гитарой Рэйко выглядела как семнадцатилетняя девушка, любующаяся новым платьем.
Глаза сияли.
На губах держалась едва заметная улыбка.
Доиграв, она прислонилась к столбу и задумчиво посмотрела на небо.
— Можно кое о чём спросить? — сказал я.
— Конечно. Я просто думаю, насколько сильно проголодалась.
— Ты не собираешься увидеться с мужем или дочерью, пока находишься здесь? Они ведь где-то в Токио?
— Почти. В Иокогаме. Но нет, я не собираюсь.
Рэйко покачала головой.
— Кажется, я уже объясняла. Им лучше больше не иметь со мной ничего общего. Они начали новую жизнь. А мне после встречи стало бы только хуже. Нет. Лучше держаться подальше.
Она смяла пустую пачку «Севен Старс» и достала из чемодана новую.
Сорвала плёнку.
Взяла сигарету в губы, но пока не зажгла.
— Как человек я закончилась, — сказала она. — То, что ты сейчас видишь, — лишь остаточное воспоминание о той, кем я когда-то была. Самая важная часть, которая жила внутри, умерла много лет назад. Теперь я функционирую просто по памяти.
— А мне нравится нынешняя Рэйко. Остаточное воспоминание или нет. И моё мнение, наверное, ничего не меняет, но я правда рад, что ты носишь одежду Наоко.
Рэйко улыбнулась и зажгла сигарету.
— Для такого молодого парня ты удивительно хорошо умеешь делать женщине приятно.
Я почувствовал, что краснею.
— Просто говорю то, что действительно думаю.
— Знаю.
Она улыбнулась.
Вскоре рис был готов.
Я смазал сковороду и разложил продукты для сукияки.
Рэйко принюхалась.
— Скажи, что это не сон.
— Стопроцентно реальное сукияки. Во всяком случае, согласно эмпирическим данным.
Разговаривать мы перестали.
Просто набросились на еду с палочками.
Выпили много пива.
В конце доели всё с рисом.
На запах пришла Чайка.
Мы поделились с ней мясом.
Когда есть больше не могли, прислонились к столбам веранды и смотрели на луну.
— Довольна? — спросил я.
— Полностью, — простонала Рэйко. — Никогда в жизни столько не ела.
— Что теперь?
— Покурю и схожу в общественную баню. Волосы ужасные. Надо вымыть.
— Без проблем. Тут в пяти минутах есть баня.
Рэйко закурила.
— Ватанабэ, если не против, скажи: ты уже спал с той девушкой, Мидори?
— В смысле занимались ли мы сексом? Нет. Решили не делать этого, пока всё не прояснится.
— Но теперь ведь всё прояснилось, разве нет?
Я покачал головой.
— Ты имеешь в виду потому, что Наоко умерла?
— Нет, совсем не это.
Рэйко повернулась ко мне.
— Ты принял решение задолго до смерти Наоко. Ты уже тогда понял, что не сможешь бросить Мидори. Жива Наоко или умерла — к этому решению отношения не имеет. Ты выбрал Мидори. Наоко выбрала смерть.
Она говорила спокойно, но твёрдо.
— Ты уже взрослый. Значит, обязан отвечать за собственный выбор. Иначе разрушишь вообще всё.
— Но я не могу забыть Наоко, — сказал я. — Я говорил ей, что буду ждать. Но не дождался. В конце концов всё равно отвернулся от неё. Я не пытаюсь обвинить кого-нибудь. Это моя собственная проблема. Думаю, всё закончилось бы так же, даже если бы я не отвернулся. Наоко с самого начала выбирала смерть. Но дело не только в этом. Я не могу себя простить.
Я посмотрел на сад.
— Ты говоришь, что естественное изменение чувств невозможно контролировать. Но наши отношения с Наоко были намного сложнее. Если задуматься, нас с самого начала связывала граница между жизнью и смертью. Именно там мы и существовали.
Рэйко некоторое время молчала.
— Если смерть Наоко причиняет тебе боль, мой совет — продолжай чувствовать эту боль до конца жизни. Если можешь чему-нибудь из неё научиться — научись.
Она сделала паузу.
— Но отдельно от этого ты обязан быть счастлив с Мидори. Твоя боль по Наоко не имеет никакого отношения к вашим отношениям. Если причинишь Мидори ещё больше боли, чем уже причинил, рана может стать слишком глубокой и больше не заживёт.
Рэйко посмотрела мне прямо в глаза.
— Поэтому, как бы тяжело ни было, ты должен стать сильнее. Ещё больше повзрослеть. Стать настоящим взрослым. Я ушла из пансионата и притащилась через всю страну в Токио именно для того, чтобы сказать тебе это. На этом гробу с колёсами, который вы называете синкансэном.
— Я понимаю, что ты говоришь. Правда. Но пока всё равно не готов это принять. Похороны были такими печальными. Никто не должен умирать вот так.
Рэйко протянула руку и погладила меня по голове.
— Все мы однажды умрём. И я. И ты.
Мы пять минут шли вдоль реки до общественной бани.
Вернулись посвежевшими.
Я открыл бутылку вина.
Мы снова сели на веранде.
— Эй, Ватанабэ, принеси ещё один стакан.
— Хорошо. А зачем?
— Устроим Наоко собственные похороны. Только мы вдвоём. И они не будут такими печальными.
Я принёс стакан.
Рэйко наполнила его вином до краёв и поставила на каменный фонарь в саду.
Потом устроилась на веранде, прислонившись к столбу.
Гитара лежала у неё на коленях.
Она закурила.
— А теперь принеси коробок спичек. Самый большой, какой найдёшь.
Я вынес огромную кухонную коробку и сел рядом.
— Каждый раз, когда я сыграю песню, клади одну спичку. В ряд. Я буду играть всё, что вспомню.
Первой она тихо и очень красиво исполнила «Дорогое сердце» Генри Манчини.
— Ты ведь подарил Наоко эту пластинку? — спросила она.
— Да. На Рождество позапрошлого года. Она очень любила эту песню.
— Я тоже люблю. Такая нежная и красивая...
Рэйко ещё раз сыграла несколько тактов мелодии и отпила вина.
— Интересно, сколько песен успею сыграть, прежде чем совсем напьюсь. По-моему, хорошие получаются похороны. Не такие печальные.
Потом пришла очередь «Битлз».
«Норвежский лес».
«Вчера».
«Мишель».
«Что-то».
Она спела и сыграла «Вот и солнце».
Затем — «Дурак на холме».
Я выложил в ряд семь спичек.
— Семь песен, — сказала Рэйко, снова отпивая вино и закуривая. — Эти ребята действительно кое-что понимали о печали жизни. И о нежности.
Под «этими ребятами» она, конечно, имела в виду Джона Леннона, Пола Маккартни и Джорджа Харрисона.
Немного отдохнув, Рэйко погасила сигарету и снова взялась за гитару.
«Пенни-Лейн».
«Чёрный дрозд».
«Джулия».
«Когда мне будет шестьдесят четыре».
«Человек из ниоткуда».
«И я люблю её».
«Эй, Джуд».
— Сколько?
— Четырнадцать.
Рэйко вздохнула.
— А ты? Хоть одну песню сыграть можешь?
— Ни за что. Я ужасен.
— Вот и сыграй ужасно.
Я принёс свою гитару и кое-как пробрался через «На крыше».
Рэйко тем временем отдыхала, курила и пила.
Когда я закончил, она поаплодировала.
Потом сыграла гитарное переложение равелевской «Паваны на смерть инфанты».
Следом — удивительно чистый «Лунный свет» Дебюсси.
— Эти две я выучила уже после смерти Наоко, — сказала Рэйко. — До самого конца её музыкальный вкус так и не поднялся выше сентиментальщины.
Следующими были песни Бакарака:
«Рядом с тобой».
«Капли дождя падают мне на голову».
«Проходи мимо».
«Свадебный колокольный блюз».
— Двадцать, — сказал я.
— Я как живой музыкальный автомат! — воскликнула Рэйко. — Мои преподаватели упали бы в обморок, увидев меня сейчас.
Она продолжала.
Пила.
Курила.
Играла.
Несколько босанов.
Роджерс и Харт.
Гершвин.
Боб Дилан.
Рэй Чарльз.
Кэрол Кинг.
«Бич Бойз».
Стиви Уандер.
«Сукияки» Кю Сакамото.
«Синий бархат».
«Зелёные поля».
Иногда она закрывала глаза.
Кивала в такт.
Или тихо подпевала мелодии.
Когда вино закончилось, мы перешли на виски.
Вино из стакана, стоявшего в саду, я вылил на каменный фонарь и вместо него налил виски.
— Сколько уже? — спросила Рэйко.
— Сорок восемь.
Сорок девятой она сыграла «Элеонор Ригби».
Пятидесятой — ещё раз «Норвежский лес».
После этого опустила руки и выпила немного виски.
— Наверное, достаточно.
— Более чем. Это было потрясающе.
Рэйко посмотрела мне в глаза.
— А теперь послушай меня, Ватанабэ. Я хочу, чтобы ты забыл те печальные маленькие похороны. Запомни вот эти. Наши замечательные похороны.
Я кивнул.
— И ещё одну напоследок.
Пятьдесят первой она сыграла свою любимую фугу Баха.
Когда последняя нота исчезла, Рэйко почти шёпотом спросила:
— Ватанабэ, может, переспишь со мной?
— Странно, — сказал я. — Я как раз думал о том же.
Мы вошли в комнату и задёрнули занавески.
В темноте потянулись друг к другу так, словно это было самое естественное, что только могло произойти.
Я помог Рэйко раздеться.
— Странная у меня жизнь, — сказала она. — Но даже я не думала, что однажды мужчина на девятнадцать лет младше будет снимать с меня бельё.
— Хочешь снять сама?
— Нет, продолжай. Только не пугайся морщин.
— Мне нравятся твои морщины.
— Сейчас расплачусь, — прошептала Рэйко.
Я поцеловал её.
Она нервничала и всё время пыталась отшучиваться.
— Прости, — сказала она. — Мне страшно. Столько лет этого не делала. Чувствую себя семнадцатилетней: пришла к парню в комнату, а потом вдруг обнаружила себя здесь.
— А я, если честно, чувствую себя так, словно снова стал подростком.
— Значит, оба хороши.
Мы ещё немного посмеялись.
Потом смех исчез сам собой.
Мы были близки.
Поначалу оба немного волновались, но постепенно напряжение ушло.
Рэйко прижималась ко мне, и я чувствовал, как её дыхание становится спокойнее.
Первый раз закончился слишком быстро.
— Прости, — сказал я. — Совсем не смог сдержаться.
— Не говори глупостей.
Рэйко слегка хлопнула меня по спине.
— Об этом вообще не нужно переживать. Хорошо было?
— Потрясающе. Поэтому и не смог остановиться.
— Вот и прекрасно. Мне тоже было хорошо.
— Знаешь, Рэйко...
— Что?
— Тебе стоит снова найти любовника. Ты великолепна. Такой талант пропадает.
— Подумаю, — сказала она. — Хотя не знаю, заводят ли любовников в Асахикаве.
Через некоторое время мы снова обнялись.
На этот раз никуда не спешили.
Просто лежали рядом, разговаривали и иногда смеялись.
Оказалось, удивительно приятно разговаривать вот так, не скрываясь друг от друга.
Когда я говорил что-нибудь смешное, Рэйко смеялась всем телом, и я тоже невольно начинал смеяться.
Так прошла почти вся ночь.
Мы несколько раз снова становились близки.
После каждого раза Рэйко долго лежала у меня на груди с закрытыми глазами и тихо вздыхала.
— Теперь я могу больше никогда в жизни этим не заниматься, — сказала она наконец. — Пожалуйста, Ватанабэ, скажи, что это правда. Скажи, что сегодня мне хватило до конца жизни и теперь можно спокойно отдыхать.
— Никто не способен тебе такого пообещать. Откуда вообще знать?
Я пытался убедить Рэйко, что самолётом до Хоккайдо быстрее и проще.
Но она упорно хотела ехать поездом.
— Мне нравится паром на Хоккайдо. И вообще совершенно не хочется летать по воздуху.
Я проводил её до станции Уэно.
Она несла гитару.
Я — чемодан.
Мы сидели на скамейке платформы и ждали подачи поезда.
На Рэйко были тот же твидовый пиджак и белые брюки, в которых она приехала в Токио.
— Ты действительно думаешь, что Асахикава не такое ужасное место? — спросила она.
— Хороший город. Скоро приеду к тебе.
— Правда?
Я кивнул.
— И буду писать.
— Я люблю твои письма. Наоко все твои сожгла. А ведь они были такими хорошими!
— Письма — просто бумага, — сказал я. — Сожги их — то, что осталось в сердце, всё равно останется. Сохрани — то, чему суждено исчезнуть, всё равно исчезнет.
Рэйко посмотрела на меня.
— Знаешь, Ватанабэ, я ведь буду в Асахикаве совсем одна. Так что обязательно пиши. Когда читаю твои письма, возникает чувство, будто ты сидишь рядом.
— Если тебе это нужно, буду писать постоянно. Только не беспокойся. Я тебя знаю. Ты справишься в любом месте.
Рэйко немного помолчала.
Потом наклонилась ближе.
— И ещё кое-что. У меня такое чувство, будто внутри осталось какое-то странное послевкусие этой ночи. Или мне кажется?
— Просто остаточное воспоминание.
Я улыбнулся.
Рэйко тоже.
— Не забывай меня.
— Не забуду. Никогда.
— Может быть, мы больше не встретимся. Но куда бы я ни отправилась, всегда буду помнить тебя и Наоко.
Я увидел, что она плачет.
Сам не заметил, как начал её целовать.
Люди на платформе смотрели на нас.
Но мне уже было всё равно.
Мы были живы.
Я и она.
И единственное, о чём нам следовало думать, — как продолжать жить.
— Будь счастлив, — сказала Рэйко, поднимаясь в поезд. — Я дала тебе все советы, какие только могла. Больше мне нечего сказать.
Она сжала мою руку.
— Просто будь счастлив. Возьми мою долю счастья и долю Наоко и прибавь их к своей.
Несколько секунд мы держались за руки.
Потом расстались.
Я позвонил Мидори.
— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я. — У меня миллион вещей, которые я должен тебе рассказать. И миллион вещей, которые мы должны обсудить вместе. Во всём мире мне нужна только ты. Я хочу увидеть тебя. Хочу поговорить. Хочу, чтобы мы с тобой начали всё с самого начала.
Мидори ответила долгим, очень долгим молчанием.
Молчанием всего туманного дождя мира, падающего на все недавно подстриженные газоны мира.
Я прижал лоб к стеклу телефонной будки.
Закрыл глаза.
И ждал.
Наконец тишину нарушил тихий голос Мидори:
— Где ты сейчас?
Где я сейчас?
Сжимая трубку, я поднял голову и посмотрел за стекло телефонной будки.
Где я сейчас?
Я не знал.
Совершенно не знал.
Что это за место?
Перед глазами мелькали бесчисленные фигуры людей, идущих неизвестно куда.
И снова, и снова я звал Мидори из самого центра места, которое не было никаким местом.