Спасибо за твоё письмо, — писала Наоко.
Семья переслала его сюда. Оно вовсе не расстроило её — наоборот, она очень обрадовалась. Более того, сама как раз собиралась мне написать.
Дочитав до этого места, я открыл окно, снял пиджак и сел на кровать.
Откуда-то с близкой голубятни доносилось воркование.
Ветер шевелил занавески.
Держа в руках семь исписанных Наоко листов, я позволил бесконечному потоку чувств захлестнуть меня.
Казалось, стоило мне прочесть всего несколько написанных ею строк, и краски настоящего мира вокруг начали блекнуть.
Я закрыл глаза и долго приводил мысли в порядок.
Наконец глубоко вдохнул и продолжил читать.
Прошло уже почти четыре месяца с тех пор, как я сюда приехала.
За это время я много думала о тебе.
И чем больше думала, тем сильнее чувствовала, что была с тобой несправедлива.
Наверное, мне следовало обращаться с тобой лучше. Быть честнее и справедливее.
Хотя, возможно, само такое отношение к вещам не слишком обычно.
Девушки моего возраста почти никогда не употребляют слово «справедливо».
Обычных девушек, таких же молодых, как я, в сущности мало волнует, справедливо что-то или нет.
Для них главное не справедливость, а красота и то, принесёт ли им это счастье.
Наверное, «справедливость» — всё-таки мужское слово. И всё же мне кажется, что сейчас именно оно подходит мне лучше всего.
Возможно, дело в том, что вопросы красоты и счастья стали для меня настолько сложными и запутанными, что вместо них я цепляюсь за другие критерии: справедливо ли что-то, честно ли, истинно ли для всех.
Как бы там ни было, я считаю, что поступала с тобой несправедливо и из-за этого заставляла тебя ходить кругами и причинила тебе много боли.
Но, поступая так, я сама ходила теми же кругами и причинила себе не меньшую боль.
Я говорю это не для того, чтобы оправдаться или снять с себя ответственность.
Просто это правда.
Если я оставила в тебе рану, эта рана не только твоя.
Она и моя.
Поэтому, пожалуйста, постарайся меня не ненавидеть.
Я очень несовершенный человек.
Гораздо более несовершенный, чем тебе кажется.
И именно поэтому я так не хочу, чтобы ты меня ненавидел.
Потому что, если это случится, я действительно развалюсь на части.
Я не умею того, что умеешь ты: спрятаться внутри своей раковины и переждать, пока всё пройдёт.
Конечно, я не знаю наверняка, действительно ли ты такой, но иногда у меня возникает именно такое впечатление.
Я часто тебе в этом завидую.
Возможно, именно поэтому я так долго заставляла тебя ходить кругами.
Наверное, я опять всё слишком тщательно анализирую.
Ты так не думаешь?
Лечение здесь определённо не строится на бесконечном анализе, но когда проводишь под наблюдением несколько месяцев, как я, волей-неволей начинаешь всё разбирать по частям.
«Это произошло из-за того, а значит, вот это означает то, вследствие чего случилось ещё что-то».
Примерно так.
Не знаю, делает подобный анализ мир проще или, наоборот, ещё сильнее его усложняет.
Как бы там ни было, сама я чувствую, что теперь гораздо ближе к выздоровлению, чем раньше.
И люди здесь говорят мне то же самое.
Впервые за долгое время я могу спокойно сесть и написать письмо.
То письмо, которое я отправила тебе в июле, пришлось буквально выжимать из себя. Хотя, если честно, я уже почти не помню, что там написала. Оно было ужасным?
А сейчас мне очень, очень спокойно.
Чистый воздух, тихий мир, отрезанный от всего внешнего, размеренный распорядок дня, регулярные физические упражнения — похоже, именно это мне и требовалось.
Как же прекрасно иметь возможность написать кому-нибудь письмо!
Захотеть передать человеку свои мысли, сесть за стол, взять ручку и вот так превращать мысли в слова — это по-настоящему чудесное чувство.
Конечно, стоит мне начать записывать их, как оказывается, что словами получается выразить лишь малую часть того, что я хочу сказать.
Но ничего.
Я счастлива уже оттого, что мне снова хочется кому-то писать.
Вот я и пишу тебе.
Сейчас половина восьмого вечера.
Я поужинала и только что вернулась из ванны.
Здесь совершенно тихо, а снаружи кромешная темнота.
Из окна не видно ни единого огонька.
Обычно отсюда прекрасно видны звёзды, но сегодня всё затянуто облаками.
Все здесь удивительно хорошо разбираются в звёздах.
Постоянно говорят мне: «Это Дева», «А вон Стрелец».
Наверное, хочешь не хочешь, а научишься, потому что после захода солнца здесь почти нечем заниматься.
По той же причине все отлично знают птиц, цветы и насекомых.
Разговаривая с ними, я понимаю, насколько сама была невежественна во всех подобных вещах.
И мне почему-то это даже нравится.
Здесь живёт около семидесяти человек.
Кроме нас, есть чуть больше двадцати сотрудников — врачи, медсёстры, административный персонал и другие.
Место очень просторное, поэтому людей совсем не кажется много.
Скорее наоборот: здесь даже немного пустынно.
Здесь много пространства и природы, и все живут очень тихо.
Порой настолько тихо, что начинает казаться, будто именно это и есть настоящий, нормальный мир.
Хотя, конечно, это не так.
Такая жизнь возможна лишь потому, что все мы находимся здесь при определённых условиях.
Я играю в теннис и баскетбол.
Баскетбольные команды составляют и сотрудники, и — терпеть не могу это слово, но другого, похоже, не существует — пациенты.
Когда увлекаешься игрой, совершенно перестаёшь понимать, кто здесь пациент, а кто сотрудник.
Это довольно странно.
Знаю, прозвучит ещё страннее, но когда я смотрю во время игры на окружающих, они все кажутся мне одинаково искривлёнными.
Однажды я сказала об этом своему врачу.
Он ответил, что в определённом смысле я чувствую правильно.
Мы здесь не затем, чтобы исправить собственные искажения, а чтобы научиться с ними жить.
Одна из наших проблем как раз состоит в том, что мы не способны увидеть и принять собственные искажения.
Подобно тому как у каждого человека есть особенности походки, у каждого существуют свои особенности в том, как он думает, чувствует и смотрит на вещи.
Даже если хочется их исправить, за один день ничего не получится.
А если попытаться насильно исправить что-нибудь одно, вполне может искривиться что-нибудь другое.
Конечно, врач объяснил мне всё в очень упрощённом виде, и это лишь малая часть наших проблем.
Но, кажется, я понимаю, что он хотел сказать.
Возможно, мы никогда не сможем до конца приспособиться к собственным искажениям.
Мы не можем найти внутри себя место для вполне настоящей боли и страданий, которые они нам причиняют, и поэтому приходим сюда, чтобы от них укрыться.
Пока мы здесь, можем жить, не причиняя боли другим и не позволяя другим ранить нас.
Потому что все знаем: мы «искажены».
И именно этим наш мир отличается от внешнего.
Большинство людей снаружи проживает жизнь, даже не замечая собственных искажений.
А в нашем маленьком мире их существование — изначальное условие.
Подобно индейцам, которые носят на голове перья, показывая принадлежность к племени, мы открыто носим свои искажения.
И живём тихо, стараясь не ранить друг друга.
Кроме спорта, мы все занимаемся выращиванием овощей: помидоров, баклажанов, огурцов, арбузов, клубники, зелёного лука, капусты, дайкона и ещё множества всего.
Мы выращиваем почти всё.
Есть даже теплицы.
Здешние люди очень хорошо разбираются в овощеводстве и вкладывают в него невероятно много сил.
Читают книги, приглашают специалистов и с утра до вечера обсуждают удобрения, состояние почвы и всякие подобные вещи.
А я полюбила выращивать овощи.
Так здорово каждый день смотреть, как понемногу увеличиваются плоды.
Ты когда-нибудь выращивал арбузы?
Они раздуваются прямо на глазах, будто маленькие животные.
Каждый день мы едим свежесобранные овощи и фрукты.
Конечно, нам дают и мясо с рыбой, но, когда долго живёшь здесь, их хочется всё меньше.
Овощи настолько свежие и вкусные.
Иногда мы выходим собирать дикорастущие растения и грибы.
У нас есть специалисты и по этому делу.
Если задуматься, здесь вообще полно специалистов.
Они объясняют, что можно собирать, а чего лучше не трогать.
Благодаря всему этому с тех пор, как я приехала, я набрала почти три килограмма.
Сейчас вес у меня практически идеальный.
Наверное, благодаря физическим упражнениям и хорошей еде по расписанию.
Когда мы не работаем в огородах, то читаем, слушаем музыку или вяжем.
Телевизора и радио здесь нет, зато имеется очень приличная библиотека с книгами и пластинками.
В коллекции есть всё: от симфоний Малера до «Битлз».
Я постоянно беру пластинки и слушаю у себя в комнате.
Настоящая проблема этого места только одна.
Попав сюда, ты перестаёшь хотеть уходить.
Или начинаешь бояться уйти.
Пока мы здесь, нам спокойно.
Наши искажения кажутся естественными.
Нам начинает казаться, что мы выздоровели.
Но мы никогда не можем быть уверены, что внешний мир примет нас так же.
Мой врач говорит, что мне пора понемногу начинать общаться с «людьми снаружи».
То есть с нормальными людьми из нормального мира.
И когда он говорит это, я вижу только твоё лицо.
Если честно, родителей я видеть не хочу.
Они слишком сильно из-за меня переживают, и рядом с ними моё настроение сразу портится.
К тому же мне нужно объяснить тебе несколько вещей.
Не уверена, что сумею объяснить их хорошо, но они важны, и я больше не могу от них уклоняться.
Только, пожалуйста, не думай, что я хочу стать для тебя обузой.
Быть для кого-нибудь обузой — последнее, чего мне хочется.
Я чувствую твоё доброе отношение ко мне.
И оно делает меня очень счастливой.
Всё, чего я пытаюсь добиться этим письмом, — передать тебе хотя бы немного своего счастья.
Наверное, именно твоё доброе отношение сейчас особенно мне необходимо.
Пожалуйста, прости, если что-то из написанного мною тебя расстроит.
Как я уже говорила, я гораздо более несовершенный человек, чем тебе кажется.
Иногда я думаю: а ЧТО, ЕСЛИ бы мы с тобой встретились при совершенно обычных обстоятельствах и ЧТО, ЕСЛИ бы понравились друг другу?
Что было бы тогда?
ЧТО, ЕСЛИ бы я была нормальной, а ты был нормальным — хотя ты, конечно, и так нормальный, — и Кидзуки никогда бы не существовало между нами?
Что тогда произошло бы?
Конечно, это «ЧТО, ЕСЛИ» слишком огромное.
По крайней мере, я изо всех сил стараюсь быть справедливой и честной.
Сейчас это всё, что я могу.
Надеюсь, таким образом мне удастся передать тебе хотя бы малую часть своих чувств.
В отличие от обычной больницы, здесь нет строгих часов посещений.
Если позвонить за день, приехать можно практически в любое время.
Ты даже можешь поесть вместе со мной.
И здесь есть место, где тебе разрешат переночевать.
Пожалуйста, приезжай как-нибудь, когда тебе будет удобно.
Я очень жду встречи с тобой.
Прикладываю карту.
Прости, что письмо получилось таким длинным.
Я дочитал письмо Наоко до конца.
Потом прочитал ещё раз.
После этого спустился вниз, купил в автомате бутылку «Кока-Колы» и, выпивая её, перечитал письмо в третий раз.
Семь исписанных листов я снова вложил в конверт и положил на письменный стол.
Моё имя и адрес были выведены на розовом конверте крошечными безупречными буквами — даже немного слишком аккуратными для девичьего почерка.
Я сидел за столом и рассматривал конверт.
На обороте в качестве обратного адреса значилось:
Пансионат «Ами».
Странное название.
Несколько минут я размышлял над ним и решил, что «Ами», должно быть, происходит от французского слова ami — «друг».
Потом убрал письмо в ящик письменного стола, переоделся и вышел.
Я боялся, что, если останусь рядом с письмом, снова начну его перечитывать.
Десять раз.
Двадцать.
Кто знает сколько.
В то воскресенье я бесцельно бродил по улицам Токио — точно так же, как когда-то гулял с Наоко.
Переходил с одной улицы на другую, строка за строкой вспоминая её письмо и стараясь как можно тщательнее обдумать каждое предложение.
Когда солнце село, я вернулся в общежитие и позвонил по междугородней связи в пансионат «Ами».
Ответила женщина-регистратор и спросила, по какому я вопросу.
Я спросил, можно ли приехать к Наоко на следующий день после обеда.
Она записала моё имя и попросила перезвонить через полчаса.
После ужина я снова набрал номер.
Ответила та же женщина.
Она сообщила, что я действительно могу встретиться с Наоко.
Я поблагодарил её и повесил трубку.
Потом сложил в рюкзак сменную одежду и кое-какие туалетные принадлежности.
Взял «Волшебную гору» и снова начал читать, потягивая бренди и ожидая, когда захочется спать.
И всё же уснул только после часа ночи.