Хиноде оглушил его.
В деревне за день можно было услышать от силы сотню голосов, и каждый Бенимару знал по имени. Здесь они сливались в один гул, как река на порогах: торговцы кричали цены, колёса телег грохотали по камню, где-то били в барабан, где-то пели, где-то ругались. Пахло жареной рыбой, конским потом, храмовыми благовониями и свежей краской.
Они вошли через южные ворота. Стражник глянул на печать корпуса на письме Хикаёми, на мула, на зелёный кокон — и молча посторонился. Здесь, похоже, тоже умели не замечать.
Бенимару вертел головой, пока не заныла шея. Дома в три этажа, мосты над каналами, выгнутые, как кошачьи спины, женщины в шёлке, на который в деревне можно было купить дом. А у северной окраины, куда они свернули, поднимались серые каменные башни со шпилями — узкие, высокие, ни на что вокруг не похожие. У одной стоял человек в тёмном плаще, застёгнутом до подбородка, и что-то говорил на певучем, резком языке.
— Северяне, — сказала Хикаёми, перехватив его взгляд. — Из Каэльварума. Не пялься.
Он и не пялился. Просто под повязкой на правой ладони почему-то стало прохладно, как от снега.
Штаб корпуса был не в городе. Они вышли через северные ворота, перешли мост над широким каналом и углубились в лес, где сосны росли ровно, будто их сажали по шнуру. Дорогу между ними Бенимару ни за что бы не заметил, если бы Хикаёми не свернула на неё. Через полчаса лес расступился, и за частоколом из почерневших брёвен показалось поместье — большое, приземистое, в несколько крыльев, с дворами и галереями. Ни флагов, ни гербов, только над воротами знакомый круг с языком пламени.
Внутри было тихо. Тихо, как бывает в храме Кая. Во дворе двое юношей в серых кимоно отрабатывали удары деревянными мечами; один, увидев Хикаёми, сбился и тут же получил палкой по плечу. Кто-то пробежал по галерее с охапкой свитков. Под навесом однорукий старик точил клинок, и каждый раз, когда камень проходил по стали, звук отдавался у Бенимару в зубах.
Из левого крыла вышли трое в белом — двое мужчин и женщина, у всех на рукаве повязка с зелёным листом.
— Целители, — сказала Хикаёми. — Они о ней позаботятся.
Женщина коснулась кокона ладонью, прикрыла глаза, а потом посмотрела на Хикаёми с уважением.
— Хорошая работа, Томадороси-сан, чистая. Мы её примем.
Мужчины сняли носилки со спины мула. Бенимару не понял, когда успел вцепиться в край, — просто вдруг обнаружил, что держит носилки обеими руками, пальцы побелели, а целители остановились и смотрят на него.
— Бенимару, — тихо сказала Хикаёми.
Он не отпустил. Тогда она положила свою руку поверх его и терпеливо разжала ему пальцы, один за другим, как разжимают ребёнку, вцепившемуся в чужую игрушку.
— Здесь ей будет лучше, чем на спине мула. Сможешь навещать её хоть каждый день.
Носилки уплыли под навес, зелёный свет мелькнул в проёме и пропал. Бенимару смотрел на пустую дверь и думал, что теперь Хикари здесь — в доме, где он должен лгать каждому, в руках людей, которые, узнай они правду, захотят его смерти.
Теперь у них есть то, чего он не сможет бросить.
Его оставили в пустой комнате в восточном крыле: циновки, низкий столик, окно, затянутое бумагой. За Хикаёми пришёл человек с чёрной повязкой на рукаве, похожий на гонца с перевала. «Вас ждут», — сказал он, и она ушла, не оглянувшись.
Бенимару сел у стены, встал, подошёл к окну, сел снова. Во дворе стучали деревянные мечи. Солнечный квадрат медленно полз по циновке.
«Нервничаешь».
«А ты нет?» — огрызнулся Бенимару.
«С чего бы? Голову будут рубить тебе. Ну, нам. Но ощущения достанутся тебе».
Бенимару закрыл глаза и представил золу. Тепло под рёбрами послушно притихло.
«Неплохо. Уже лучше, чем на перевале. Только запомни: тот, кто будет тебя допрашивать, — не мальчишка с повязкой. Он будет бить туда, где болит. Долго. Пока зола не кончится».
«Я выдержу».
«Может быть. А может, и нет. Поэтому давай договоримся заранее. — Голос стал деловитым, почти скучающим, как у торговца, обсуждающего цену на рис. — Если всё пойдёт плохо и он поймёт, что ты врёшь, — скажи, что тебя заставили».
Бенимару открыл глаза.
«Что?»
«Зеленоглазая. Скажи, что это она придумала. Ты был не в себе, а она тебя запугала и заставила молчать. Тебе пятнадцать, ты деревенский мальчишка, ты только что потерял всё — тебе поверят. А она сайкьё, выкрутится. А не выкрутится... — Голос помолчал ровно на один вдох. — То это уже не твоя забота».
Под рёбрами было тихо и тепло, совсем как обычно. Будто голос не сказал ничего особенного — просто предложил сменить дорогу, потому что эту размыло дождём.
«Она спасла мне жизнь, — медленно сказал Бенимару. — Похоронила сенсея. Солгала ради меня».
«Да. И солгала бы ради кого угодно, кто полезен корпусу. Не обольщайся, малец. Люди спасают нас, пока это им выгодно. Кто первым это поймёт, живёт дольше».
«Я её не предам».
«Как скажешь. Я просто предложил. Тело твоё».
И тепло снова стало сонным, ровным.
Бенимару смотрел на солнечный квадрат и вдруг понял, что впервые с той ночи на пепелище ему по-настоящему страшно. Не оттого, что его могут убить. Оттого, кто сидит у него внутри.
Дверь отодвинулась.
— Машири Бенимару, — сказал человек с чёрной повязкой. — Эйко Кары примет вас.
Чище комнаты Эйко Кары Бенимару не видел никогда. Кисти на столе лежали по длине, от тонкой к толстой, свитки на полке стояли корешками в одну линию — ни пылинки, ни складки на циновке. Только в углу стола лежала стопка писем, перевязанная бечёвкой, и на верхнем конверте было аккуратно выведено: «Амаи». Сургуч цел, бечёвку покрывал серый налёт. А на подоконнике в глиняной чашке без воды стоял засохший цветок — чёрная паучья лилия.
Хикаёми уже была здесь и стояла у стены неестественно прямо, как новобранец на построении.
За столом, развалившись так, будто это не стол эйко, а скамья у трактира, сидел самый большой человек, которого Бенимару видел в жизни. Даже сидя он был выше Хикаёми, плечи — как ворота. Длинные волнистые волосы с проседью небрежно стянуты шнурком на затылке, щетину явно забыли сбрить не вчера и не позавчера. Поверх тёмного кимоно — выцветшее пепельно-серое хаори с обтрёпанным подолом, наброшенное как попало. Глаза полуприкрыты, лениво, как у кота на солнце. Перед ним стояла маленькая чашка, и пахло рисовым вином.
— Томадороси! — Хаттори Ханзо раскинул руки так широко, что едва не сбил кисти. — Сколько лет! Ты подросла. Нет, вру, не подросла. Злее стала. Тебе идёт.
Хикаёми молча поклонилась. Ханзо смотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и улыбка осталась на лице, но из глаз ушла.
— Всё ещё проверяешь углы? — спросил он тише.
Её правая рука легла на левое запястье.
— Ну и правильно. Хорошая привычка. — Он отхлебнул из чашки. — Спасибо за донесение. Ровное, красивое. Иди.
— Эйко Хаттори, по уставу я как наставник...
— По уставу, — лениво перебил он, — новобранца с места гибели эйко Кара осматривает без посторонних. Девятнадцатая статья, третий пункт. Ты её помнишь — я тебе её сам зачитывал. Вот на этой циновке.
Хикаёми побледнела, поклонилась ещё раз и пошла к двери. На Бенимару она не посмотрела, только плечом коснулась его плеча.
Дверь закрылась. Ханзо поставил чашку ровно на то место, откуда взял, — Бенимару заметил на дереве чуть более светлый круг.
— Садись, малыш. Расскажи дяде, как умер Аоки.
Бенимару сел и рассказал ту версию, которую девять дней повторял про себя: медведь, Хикари в яме, деревня в огне, женщина с красными глазами, удар, полёт, темнота, а потом дождь, пепел и сенсей на земле.
Ханзо слушал, подперев щёку кулаком. На медведе присвистнул:
— Ножом? В пятнадцать? Ха! Аоки, наверное, лопнул от гордости.
На женщине с красными глазами он перестал улыбаться. На сенсее закрыл глаза и долго не открывал.
— Аоки... — сказал он наконец глухо. — Мы с ним однажды трое суток просидели в болоте под Кёфу. Он всё это время травил байки, а я хотел его утопить. — Глаза у него были мокрыми, и вытирать их он не стал. — Клинок под ключицу, да? Чистый удар, прямо в сердце. Хоть не мучился?
«Нет, в живот, — чуть не сказал Бенимару, — ладонью, огнём, я помню, как...»
«Ты не видел, — спокойно сказал голос под рёбрами, будто подсказывал дорогу. — Ты был без сознания. Ты не знаешь куда».
— Я на него не смотрел, — сказал Бенимару. — Не смог.
Ханзо медленно кивнул, повертел чашку и поставил её обратно в светлый круг.
— Понимаю. — Он вздохнул. — Знаешь, мои ребята вчера вскрыли могилу под жёлтой ивой. Хотели на рану сами посмотреть. Работа такая, малыш, не обижайся.
Внутри всё оборвалось. Они видели. Видели выжженную ладонью дыру в животе. Всё кончено, сейчас он возьмёт меч и...
«Считай, — сказал голос. — Гонец ждал вас на перевале два дня. Значит, донесение пришло сюда самое раннее три дня назад. До Кенсана — девять дней пути, туда и обратно — восемнадцать. Никто ничего не вскрывал. Про иву он, скорее всего, знает от самого Аоки — видно, они дружили. Он блефует. Но спокойным быть нельзя: ребёнок, у которого раскопали учителя, спокойным не бывает. Злись. На него. Злость — не огонь, почувствуй разницу».
И Бенимару разозлился. Это оказалось несложно: сенсей лежал под ивой рядом с мамой и папой, а этот огромный пьяный человек говорил, что его выкопали, как репу. Злость поднялась от живота к горлу, горячая, честная, своя. Огонь под рёбрами дрогнул — и Бенимару удержал над ним золу. Злость прошла насквозь, а пламя осталось внизу.
— Вы раскопали его?! — Голос сорвался на крик. — Он же только неделю как... там мои родители! Вы не имели права!
Ханзо расхохотался так, что хлопнул ладонью по столу и подпрыгнули кисти. Потом, всё ещё смеясь, поправил их — одну за другой, по длине.
— Нет, — сказал он, вытирая глаза. — Нет, малыш. Никто его не трогал. Не успели бы, даже если бы захотели. Но злишься ты хорошо. По-человечески. — Он снова подпёр щёку кулаком. — Забавно только одно.
— Что?
— Разозлился ты сразу. А испугался — позже. — Ханзо наклонил голову. — Обычно бывает наоборот.
Бенимару не нашёлся что ответить. Ханзо и не ждал: налил себе ещё вина, выпил одним глотком и спросил совсем другим тоном, будто между делом:
— А её ты чего хочешь? Сумирэ.
Вопрос был слишком простой, чтобы врать.
— Убить.
Слово вышло тяжёлым. Он вспомнил ухоженную руку на волосах Хикари, улыбку, «Ну что ты, дитя, почему плачешь?» — и под рёбрами шевельнулось так, что он едва успел укрыть.
— Хорошо, — сказал Ханзо. — Тогда...
И ударил.
Движения Бенимару не увидел. Только что Ханзо сидел, развалившись, с чашкой в руке, — и вот он уже стоит над столом, огромный, заслоняя окно, а у горла Бенимару холодная полоса стали. Длинный тяжёлый меч, который до того лежал где-то за спиной на подставке. Лезвие вошло в кожу на волос, и по шее потекло тёплое.
— Аоки был моим другом! — Голос Ханзо ударил, как гром в тесной комнате. Ленивой улыбки больше не было: лицо налилось кровью, на виске вздулась жила. — Тридцать лет! Тридцать лет мы хоронили всех, кого знали! А теперь он мёртв, а ты сидишь передо мной целый и рассказываешь сказки про медведя!
Бенимару не дышал. Он чувствовал, как с каждым ударом сердца кожа чуть сильнее давит на сталь. Сглотнёт — лезвие войдёт глубже. Вздрогнет...
Ему было пятнадцать, и так страшно ему не было никогда в жизни. Слёзы потекли сами, губы тряслись, колени стали ватными.
«Не двигайся, — сказал голос. Тихо, ровно, без насмешки. — Ни искры. Ни капли огня. — И через мгновение: — Я держу рану. Пусть течёт».
Что это значит, Бенимару не понял. Он просто сидел и плакал, а кровь медленно стекала ему за ворот.
Ханзо смотрел на порез. Не в лицо, не в глаза — на тонкую красную линию на шее. Смотрел долго, не мигая, и ярость в его глазах медленно гасла, уступая чему-то холодному и внимательному.
Порез кровоточил и не затягивался. Секунда. Пять. Десять.
Ханзо отвёл меч. Выпрямился, достал из рукава платок, аккуратно вытер лезвие и вернул меч на подставку. Сел. Поправил кисть, сдвинувшуюся, когда он вставал.
— Акуйру затягивают такие царапины быстрее, чем я моргаю, — сказал он устало, будто весь гнев вытек из него вместе с кровью Бенимару. — Прости, малыш. Надо было проверить.
Он подвинул через стол чистый платок.
— Прижми. Сильнее.
Бенимару прижал. Пальцы тряслись так, что ткань соскальзывала. Ханзо молча смотрел, потом достал откуда-то из-под стола вторую чашку, налил и пододвинул.
— Пей. Не для удовольствия. Чтобы руки перестали плясать.
Бенимару выпил, обжёг горло и закашлялся.
— Вот так. — Голос Ханзо снова стал ленивым, но глаза — нет. — А теперь скажи мне вот что. Пятнадцать лет назад вокруг дома твоего отца открылись двенадцать врат Смуты. Разом. Ни до, ни после такого нигде в Империи не было. А теперь Энма Кай в твоей деревне. — Он постучал пальцем по столу. — Энма Кай не приходят за рисом.
«Слушай внимательно, — сказал голос. — Сейчас он скажет, что это охота».
— Дважды за пятнадцать лет — туда, где ты, — сказал Ханзо. — Это охота, малыш. Вопрос только, на кого.
Кольцо под кимоно, у самой груди, вдруг показалось раскалённым. Бенимару не шевельнулся.
«А теперь главное, — медленно, отчётливо, как диктуют письмо, сказал голос. — Повторяй за мной».
— Они придут снова, — сказал Бенимару.
Ханзо приподнял бровь.
— Если это охота, они придут снова. — Голос у Бенимару больше не дрожал. — За мной или за тем, что им нужно. Я не знаю, что им нужно. Но вы хотите знать. — Он сглотнул. — Вы мне не верите. Тогда проверяйте. Каждую неделю. Я буду приходить сам. Сюда.
Ханзо смотрел на него так, будто Бенимару вытащил из рукава живую рыбу. А потом снова рассмеялся — тише, чем в прошлый раз, с чем-то похожим на уважение.
— Сам. Сам просит ошейник. Ха! — Он покачал головой. — Знаешь, сколько народу сидело на этой циновке? И все до единого мечтали уйти и больше никогда не возвращаться.
«Глупцы бегут от собаки, — лениво пояснил голос, пока Ханзо смеялся. — А ты сам протянул ему поводок. Теперь он будет искать то, что ты, как ему кажется, прячешь, и каждую неделю будет видеть только то, что мы ему покажем. А пока ищет — не убьёт. Добычу не режут, пока не наигрался зверь».
Ханзо отсмеялся, обмакнул кисть в тушь и начал писать.
— Машири Бенимару. Зачислен в звании сенси. Наставник — Томадороси Хикаёми. Надзор — асигару Кары. Раз в семь дней — сюда. — Кисть остановилась. — Раз уж сам предложил.
Он дописал и положил кисть ровно на подставку.
— Иди. И скажи Томадороси, чтобы зашила тебе шею. Она умеет.
Бенимару поднялся на дрожащих ногах, поклонился — слишком низко, неуклюже — и пошёл к двери.
— Машири.
Он замер.
— Я никогда не ошибаюсь дважды, — не поднимая головы, сказал Ханзо. — Один раз ошибся. Тридцать лет назад. До сих пор считаю, во что это обошлось.
Он помолчал, глядя на стопку писем в углу, и нахмурился, как хмурятся, вспомнив о давно отложенной мелочи.
— Надо бы отправить, — пробормотал он себе под нос. — Амаи опять будет сердиться, что я пропустил праздник. Девочки, наверное, совсем выросли...
Бенимару посмотрел на серую бечёвку, на целый сургуч — и вышел, не сказав ни слова.
Хикаёми ждала у третьей колонны галереи. Увидев его, она шагнула навстречу и остановилась: взгляд метнулся к платку у шеи, к пропитанному кровью вороту, и лицо у неё стало белым.
— Что он...
— Сенси, — сказал Бенимару. — Под вашим наставничеством. Под надзором Кары. Раз в семь дней к нему.
Хикаёми выдохнула — длинно, будто держала этот воздух в груди с самого перевала, — и плечи, всё это время стоявшие, как на построении, опустились. А потом она рассмеялась. Коротко, почти беззвучно, и тут же прикрыла рот ладонью, будто сама испугалась. Но глаза над ладонью смеялись тоже.
— Напуганный, мокрый, порезанный, но живой.
Она отвела его руку с платком и осмотрела порез прохладными, очень осторожными пальцами.
— Неглубоко. Зашью. — Прижала платок обратно и, будто не удержавшись, быстро взъерошила ему волосы. — Пошли. Сначала шея, потом еда. Похож на утопленного котёнка.
— Я не...
— Похож, похож. — Она уже шла по галерее. — И не спорь с наставником. Это первое правило.
Бенимару пошёл следом, и почему-то стало легче дышать.
У четвёртой колонны, в полосе тени, стоял человек в тёмных одеждах, с лицом, закрытым маской до глаз. Бенимару скользнул по нему взглядом, как по статуе. Солнце било в галерею наискосок, и тени колонн лежали на досках ровными полосами. Тени человека в маске на досках не было. Когда Бенимару обернулся у поворота, у колонны никого не стояло.
— Хикаёми-сан. Его жена, Амаи. И дочери. Где они?
Хикаёми остановилась и обернулась. Улыбки на её лице больше не было.
— Никогда не спрашивай его о семье, — тихо сказала она. — Никогда. Понял?
— Почему?
Она долго молчала.
— К добру тебя это не доведёт.
И пошла дальше.
Бенимару смотрел ей в спину и думал о Сумирэ. О её руке на волосах Хикари. О том, что где-то она сейчас дышит, ест, улыбается. Под рёбрами шевельнулось — и он укрыл.
«А он мне нравится, — задумчиво сказал голос. — Опасный. Умный. Честный. Держи его ближе, чем врага, и дальше, чем друга. Такие самые полезные».
「Ханзо — единственный известный мне человек, который ни разу не солгал. Поэтому он так и не понял, что живёт во лжи.」— Записи Хикифуне Чимико.