— На испытании Гэнсай попросит показать синдзюцу, — сказала Хикаёми, бросая ему деревянный меч. — У кого огонь, у кого вода, у кого тень. И смотреть он будет на форму.
— Я знаю.
— А формы у тебя, по его мнению, нет.
— Я знаю, — повторил Бенимару тише.
До испытания оставалось четыре дня. Праздник прошёл, фонари с галерей сняли, жаровни остыли, и Журавль снова превратился в Журавль: песок, деревянные мечи, ругань Гэнсая. Только теперь все ходили взвинченные. Девочка с косой ночью плакала в подушку. Сота стал вдвое громче. Иссэй вдвое тише. Мио, кажется, вообще перестала спать — Бенимару дважды видел, как она до темноты отрабатывает у колодца удары.
Хикаёми села на поленницу и закинула ногу на ногу.
— Значит, огонёк над ладонью, как у рыжего, ты ему не покажешь. Покажешь на кулаке.
— Но он же сказал...
— Он сказал: «формы нет». — Она кивнула на его правую руку. — Огонь, который ложится на кожу и держится, — это форма. Просто не та, которую он ждёт. Гэнсай упрямый, но не слепой. Если ты покажешь ему что-то, чего он не видел, он хотя бы посмотрит. Нападай.
Он напал и она его уронила.
— С огнём.
Он поднялся, сжал кулак — пламя легло на костяшки , — и напал снова. Она ушла с линии, и кулак прошёл мимо её уха. Подсечка. Песок.
— Ещё.
К закату огонь держался на руке, даже когда он бежал. Даже когда падал. Один раз падая, сумел зацепить Хикаёми за рукав и свалить её вместе с собой.
Они лежали в песке рядом, тяжело дыша.
— Это нечестно, — сказала Хикаёми в небо.
— Вы сами говорили — в бою честности нет.
Она повернула голову и посмотрела на него долгим взглядом. Потом фыркнула.
— Правильно говорила. Вставай. Ещё раз.
На второй день он порвал хаори. Хикаёми поймала его за рукав, рванула на себя, и ткань на плече треснула с таким звуком, что оба замерли. Бенимару посмотрел на дыру. Потом на Хикаёми. Лицо у него, видимо, было не очень. Она отпустила рукав и отвела глаза.
— Снимай, — сказала она.
— Я сам зашью.
— Мой подарок для тебя не черновик по урокам рукоделия. Снимай.
Вечером она сидела у себя в комнате при свече с хаори на коленях, а он сидел у стены и делал вид, что читает «Великих и проклятых», которых выпросил у Сэйдзи на ночь. На самом деле он смотрел поверх страницы, как она шьёт.
Шила она быстро, ровно и молча. Иголка входила, выходила, нитка тянулась. Первый стежок, второй. На третьем она на мгновение замешкалась, игла пошла чуть наискось — и Хикаёми поджала губы, но перешивать не стала. Четвёртый лёг ровно.
Третий стежок у неё всегда кривой. Об этом знали Рин, Ханзо и, наверное, весь корпус. Бенимару смотрел на кривой стежок на своём плече и почему-то думал, что ни за что на свете не хотел бы, чтобы она научилась шить его ровно.
— Ты не читаешь, — сказала Хикаёми, не поднимая головы.
— Читаю.
— Ты третий раз на той же странице. Там про Изанаги, да?
Она откусила нитку, встряхнула хаори и бросила ему.
— Носи. И не давай мне больше за себя хвататься. Учись уходить.
На третью ночь Бенимару не смог уснуть и вылез на крышу спальни Журавля.
Черепица была ещё тёплой от дневного солнца. Он лёг на спину, подложив руки под голову, и смотрел на звёзды. В деревне он делал так почти каждую ночь. Здесь — впервые.
— Аоки-сан говорил, ты всё время на них смотришь.
Он дёрнулся так, что чуть не съехал вниз. Хикаёми сидела на коньке крыши, в двух шагах от него, подтянув колени к груди. Он не слышал, как она поднялась.
— Вы давно тут?
— Дольше тебя. — Она кивнула на небо. — Перед своими спала как убитая. А перед твоим не получается.
Она помолчала. Внизу во дворе прошёл кто-то из стражи с фонарём.
— Он много о тебе говорил, — сказала Хикаёми. — Аоки-сан. Когда возвращался из деревни, всегда рассказывал. Что ты опять сломал о дерево палку. Что подрался с соседским мальчишкой и потом сам же помог ему дойти домой. Что смотришь на звёзды. — Она чуть улыбнулась. — Я думала, у него сын. Года три так думала и потом спросила — он так смеялся.
Бенимару вспомнил, что она рассказывала у могилы сенсея: игорный дом в Тюгоку, отец, кости. Спрашивать о семье было незачем. Он просто подвинулся по тёплой черепице поближе — так, что их плечи почти соприкоснулись.
Хикаёми покосилась на него, но не отодвинулась.
— Про отца ты знаешь, — сказала она. — Так что семьи у меня, считай, не было. Был Аоки-сан. Он дал мне дом. Но дом — это одно. А семья...
Она замолчала и смотрела на звёзды.
— У меня никогда не было учеников, — сказала она уже другим голосом, тише. — Мне предлагали. Два раза. Я отказывалась. Думала — чему я научу? Как криво шить? Как лгать так, чтобы поверили? Кому такое нужно.
Бенимару молчал.
— А потом, перед тем как он уехал на собрание, — продолжила Хикаёми, — он сказал: «Если со мной что-нибудь случится, присмотри за мальчишкой». Просто так сказал, за чаем, между делом. Я кивнула. Думала — что с ним может случиться? С Лазурным драконом?
Она сжала колени сильнее.
— Я взяла тебя, потому что обещала. Из долга. Мне нужно, чтобы ты это знал. — Она повернула голову и посмотрела на него. Глаза в темноте казались совсем чёрными. — А теперь...
Она не договорила. Посмотрела на него ещё мгновение, потом резко отвернулась к небу.
— А теперь ты падаешь в песок по сорок раз за вечер, кушаешь мало и рвёшь хаори, которое я неделю... которое я купила. И я думаю: хорошо, что он попросил. Вот и всё...
Она сказала это так грубо, что Бенимару понял сразу. И почему-то защипало в глазах.
Он ничего не сказал. Нашёл в темноте её руку — холодную после ночного ветра — и накрыл своей ладонью. Ладонь у него всегда была тёплой, а теперь особенно, будто огонь под кожей сам понял, куда идти. Хикаёми застыла. Но руку не отняла.
Он открыл рот.
Всё было у самого горла — горячее, тяжёлое, рвалось наружу. Голос под рёбрами, который говорит с ним. Ночь праздника, Рин, замок, нижнее хранилище. Бендзиро со свитком под лампой и его просьба. Она просила его о честности — один подарок, всего один.
Скажи сейчас. Сейчас — самое время.
Он закрыл рот.
Потому что если сказать — она посмотрит на него, как на предателя. Потому что за ложь о голосе внутри её саму отдадут Ханзо — у Бенимару было ноль доказательств. Потому что сейчас, в эту минуту, на этой тёплой крыше ему было хорошо так, как не было с той ночи у пепелища, и он не мог, не мог сам это сломать.
— Спасибо, — сказал он вместо всего этого.
— За что?
— За хаори. Которое вы купили.
Хикаёми фыркнула и забрала руку, но не сразу. Он улыбался в темноте, глядя на звёзды. Она не видела его лица и ничего не заметила.
Накануне испытания Хикаёми закончила тренировку рано.
— Хватит, — сказала она, забирая у него деревянный меч. — Завтра тебе нужны силы, а не синяки. Сядь. Поешь. Я принесла.
Она правда принесла: рисовые шарики в листьях, завёрнутые в платок, и два варёных яйца. Они сидели на поленнице у сарая, и Бенимару ел, а Хикаёми смотрела на закат и, кажется, впервые за неделю не думала ни о чём.
Они услышали Рин раньше, чем увидели. Топот, сбитое дыхание, грохот — кажется, она уронила по дороге пустое ведро у кухни. Потом она вылетела из-за угла сарая — растрёпанная, в чернилах до локтей, в сером шарфе Бендзиро, сбившемся на одно плечо, — и остановилась перед ними, хватая ртом воздух.
— Машири! — Она размахивала листом бумаги, исписанным так плотно, что он казался серым. — Машири, я прочитала! Я его прочитала!
— Рин, — Хикаёми поднялась. — Тебе нельзя бегать. Сядь, пока...
— Некогда сидеть! — Рин схватила Бенимару за рукав и сунула лист ему прямо под нос. — Это не шифр! Понимаешь? Не шифр! Это язык. Настоящий, со своими правилами, просто не наш. Я три ночи не спала, я сравнивала — и они повторяются, вот этот и вот этот, видишь? Видишь?! А раз повторяются, значит, можно прочитать. И я прочитала. Не всё. Кусок. Машири, я знаю, что там написано!
Она задохнулась, закашлялась в шарф и всё равно не выпустила его рукав.
Бенимару смотрел на серый от знаков лист. Кольцо под кимоно, у самой груди, вдруг потеплело, хотя солнце ещё не село.
И под рёбрами, впервые за столько дней, что Бенимару давно перестал их считать, — шевельнулось тепло. Низкий, ленивый, хрипловатый голос сказал:
«Отлично».