Почему я другой?
В детстве Бенимару редко брали играть. Для своих лет он был слишком ловким и слишком сильным — сказывались ранние тренировки и кровь. В салки его никто не мог догнать, палку он кидал дальше всех, и очень скоро играть с ним стало неинтересно. Так его детство свелось к тренировкам и помощи по хозяйству сёстрам учителя.
Тёток у него было много, но по-настоящему заботилась о нём только младшая, Чика. Она была старше его на десяток с небольшим лет и до сих пор не вышла замуж, что в Империи Хякки считалось едва ли не позором. Женщине полагалось стирать, готовить, рожать и растить детей, и в любой другой деревне старейшины давно бы выдали Чику за первого встречного. Но эта деревня принадлежала её брату. А здесь каждый был должником Аоки.
Однажды на праздник Святой Чизуру, одной из Семи Основателей, у дома Аоки собрали всех детей и подростков деревни, чтобы не путались под ногами, пока взрослые убирают. Бенимару тоже был там, и Хикари, и Чика, и ещё пара взрослых. Роль няньки досталась Аоки. Дети уговорили его рассказать что-нибудь со времён службы.
Историй у Аоки было много, но для детей годилась далеко не каждая. Бенимару потом не раз слышал эту историю целиком, со всеми подробностями, и всё равно больше любил детский вариант. Каждый раз, глядя на огромный мрачный силуэт учителя, он понимал, откуда эта мрачность: в своём молчании Аоки хранил столько нерассказанных смертей, сколько хватило бы на целое кладбище.
Даже сидя он казался горой. Самой высокой горой, с которой стекают реки, а все остальные были лесом у её подножия и брали от неё воду, свет и тень. Дети сидели полукругом и молчали, как деревья.
— Я тогда был чуть старше вас, — начал Аоки. — Детство у меня было такое, что и детством не назовёшь. Когда появилась возможность стать токусю, я долго не думал. Ошибка за ошибкой вела меня на север, через перевал Императоров. Это место ломает любого — высотой и холодом. Мы с товарищами кутались в толстые меховые плащи, и всё равно зуб на зуб не попадал. Даже огонь Чоу толком не грел. — Он помолчал. — И вот в самой гиблой точке Акихико, которая шла первой, споткнулась и упала прямо в снег. Пока мы суетились вокруг неё, никто не заметил, что метель усилилась. А потом я поднял голову и увидел, как на нас падает целая стена льда.
Кто-то из малышей ахнул.
— Чоудзи пришлось спалить весь снег и лёд разом. Мы едва не улетели в пропасть. Так что, выходит, неуклюжесть Акихико, которая нас задержала, дала пинка всему отряду — по ту сторону перевала мы добрались уже бегом!
Дети засмеялись. Аоки — нет. Он смотрел куда-то поверх их голов, на горы.
Солнце давно поднялось. Бенимару стоял посреди поля перед старым широким деревом и бил кулаком в одну и ту же точку на коре. Каждый удар разносился эхом по округе.
Может ли человек вот так просто перешагнуть свой предел? Аоки учил, что одних изнурительных тренировок для этого мало: ключ к силе, запертой в душе, лежит где-то совсем в другом месте и ничего общего с мышцами не имеет. Но пока Бенимару не нашёл свой ключ, он обязан был выковать для него сосуд. Тело. О синдзюцу учитель говорил загадками, которые Бенимару так и не разгадал. Зато один урок о токусю он выучил навсегда.
Год назад Аоки велел ему поймать птицу. Это оказалось трудно, но урок был не в этом. Когда Бенимару наконец стоял с крохотным дрожащим комком в ладонях, учитель, скрестив руки, сказал одно слово:
— Убей.
Бенимару тяжело дышал. Он с ужасом поднял глаза на учителя и сам задрожал вместе с птицей.
— Но я еле её поймал. Зачем убивать беззащитное создание? Она же вся трясётся...
Аоки не ответил. Его взгляд давил, как камень. А потом нога учителя врезалась Бенимару в живот. Он отлетел и рухнул в грязную лужу. Было больно. Открывать глаза не хотелось: он и так понимал, что, падая, раздавил птицу.
Сквозь темноту донёсся голос учителя.
— Мир несправедлив. Таких добряков, как ты, первыми пускают на мясо. Ты ведь хочешь продолжить дело отца? Чтобы его старания не стали пеплом? Тогда слушай. Тебе будут отдавать приказы. Неважно, какими они тебе покажутся и куда будет показывать твой моральный компас. Солдат выполняет приказ без оговорок. Токусю отличается от солдата только силой. Скажут убить — ты обязан убить.
— Наставник, — не открывая глаз, выдавил Бенимару, — токусю же сражаются с акума. Причём тут птицы? Причём тут невинные?
— Токусю сражаются с человеческим страхом. Иногда тебе будет жалко. Я говорю тебе правду только потому, что должен твоему отцу. Он её так и не понял.
— Да причём тут мой отец?!
— Сейчас ты вряд ли поймёшь. Поймёшь, когда станешь частью корпуса. Испытаешь на своей шкуре.
Бенимару стиснул зубы.
— Токусю воюют только с адскими тварями, чтобы спасти людей. Если они воюют ради чего-то ещё — я не вижу смысла им становиться.
Аоки едва заметно улыбнулся. Правду о корпусе он рассказал не для того, чтобы закалить ученика, а ровно для этого — чтобы отвадить. Он проклинал день, когда его не было в деревне, а Бенимару от дикого кабана спасли проезжие токусю. Это они зажгли в мальчишке мечту — сражаться так же благородно, во имя спасения, которое на поверку оказывалось иллюзией.
Дерево держалось. Ствол был слишком широким, а Бенимару — всего лишь человек. Сегодня утром он окончательно решил своё будущее — во всяком случае, ему так казалось, — и теперь хотел доказать эту решимость хотя бы самому себе.
Хикари бродила по лесу с корзинкой и собирала травы. Её бабушка была знахаркой и, прежде чем уйти вслед за дочерью, успела передать внучке кое-что из своих знаний.
Настроение у Хикари было чудесное. Утром Бени сказал, что окончательно отпускает мечту стать токусю, — и ей казалось, что это из-за неё. Значит, он не испустит дух, воюя за людей, которых в глаза не видел. Хикари судила по дяде: тот так и не нашёл покоя. Даже если Бени выживет и вовремя уйдёт на покой, он, как дядя, оставит душу где-то на поле боя и забудет, что умеет чувствовать. Дядя сам как-то сказал, что у солдата нет права на собственную волю. Бени оставил бы за спиной тела товарищей, доброту и любовь — разменял бы всё на пару-тройку приказов. Ей этого не хотелось. Те слова под звёздами были отчаянным шагом, и шаг сработал. Осталось дождаться дядю, и...
Земля ушла из-под ног.
Хикари с грохотом рухнула в яму — ловчую, вырытую на дикого зверя и прикрытую ветками. Она совсем про неё забыла. Птицы, только что вернувшиеся из дальнего перелёта, снова сорвались с веток и полетели прочь — прямо над полем, где стоял Бенимару.
Детская мечта — вот что вело его все эти годы. Но он вырос, и ему казалось, что нашёл повод повзрослее. Хикари. С чего ему сражаться неизвестно за кого, если можно остаться здесь и прожить счастливую жизнь? Не класть голову под гильотину под названием «путь токусю». Чем этот путь кончается, он видел своими глазами: мёртвый отец и сломленный учитель.
Стая сорвалась с деревьев разом. С поля Бенимару хорошо видел, откуда, и сразу побежал туда. На бегу он краем уха поймал чьи-то крики о помощи, свернул на голос и выскочил к яме.
На дне сидела та, кого он меньше всего хотел бы там увидеть. Ступня Хикари была вывернута под неправильным углом. Увидев его, она зажала себе рот ладонью, проглотив очередной крик, и слёзы боли сменились слезами облегчения.
Бенимару склонился над трёхметровым краем, потянулся было рукой — и только тогда понял, что с такой ногой она не встанет. Значит, надо бежать в деревню за помощью. Он выпрямился, открыл рот, чтобы сказать ей это, — и не сказал ничего.
По ту сторону ямы стоял медведь. Огромный.
«Откуда здесь медведь? Они же далеко на севере. Тут даже дичи нет. Забрёл? Не может быть...»
Он застыл. За поясом был нож, но что нож против такой туши?
— Э-эй! Бени, ты ведь в деревню за помощью пойдёшь?
Медведь зарычал и поднялся на задние лапы. Край ямы под ним поплыл.
— Чёрт!
Думать он не успел. Инстинкты кричали стоять и не шевелиться, но годы тренировок с раннего детства не прошли даром. Бенимару вдруг почувствовал себя в сотни раз сильнее — будто оказался за какой-то гранью. Ребячество, паника и страх ушли, оставив холодную ясность. Поток? Или тот самый резонанс?
Нож сам оказался в руке, и Бенимару прыгнул прямо на медведя, вогнав клинок ему в глаз. Снизу донёсся истошный крик Хикари. Зверь потерял равновесие и рухнул на спину — в сторону от ямы, а не в неё. Нож остался торчать в глазнице. Уцелевшим глазом медведь нашёл обидчика в трёх шагах и бросился на него, разинув пасть.
Но всё вокруг будто поменяло цвета. Решения приходили мгновенно, ясно и чётко. Неужели он нашёл ключ? Бенимару подпрыгнул, оседлал зверя и выдернул нож из глаза.
Через пять минут всё стихло.
Хикари, окаменевшая от боли и страха, давно перестала кричать. Наконец она решилась спросить — дрожащим, заплаканным голосом:
— Бени... ты в порядке?
Он стоял неподвижно. А потом заговорил ровным, пустым голосом, будто понял вдруг всё на свете:
— Его гнало что-то большее, чем желание меня убить. Страх. Ледяное чувство, которое шептало ему, что то, на что он идёт, лучше того, что ждёт его иначе. — Пауза. — Чёрт.
И тут у него затряслись руки — так, что нож, в который он только что вцепился мёртвой хваткой, выпал в траву. Бенимару добрёл до дерева, и его вырвало завтраком.
Держась одной рукой за живот, а другой за лоб, Бенимару доковылял до края ямы.
— Хикари, не пугайся. Это не моя кровь.
Отчасти он соврал. Медведь всё-таки успел оставить на нём пару глубоких порезов.
— В деревню я не пойду. Наставник говорил: хищник уходит со своих охотничьих земель, только когда его жизни что-то угрожает. Этот медведь от чего-то бежал. — Он сглотнул. — И я не хочу знать, от чего.
Он спрыгнул в яму, съехав по стенке, и порезы обожгло, будто в них насыпали соли. Внизу он присел у её ноги и снова сглотнул, разглядев вывих.
— Я уже вправлял ногу одному мальчишке. Будет больно.
Голос у него был спокойным. Он не мог позволить ей почувствовать, что рядом с ним опасно, поэтому надел маску уверенности. На самом деле сердце колотилось так, что отдавало в зубах. Он боялся сделать ей ещё хуже. Но выбора не было: неизвестная угроза могла объявиться в любую минуту, а с такой ногой не убежишь. Лучше вправить здесь, чем потом неизвестно где.
Бенимару собрал в кулак всё мужество, какое у него было, и дёрнул. Хикари болезненно взвыла, но сустав встал на место. Он выдохнул. Наверное, впервые в жизни он от всего сердца благодарил учителя за строгость.
Мальчишке пришлось стать мужчиной за долю секунды. Теперь он отвечал не только за себя. Бенимару посмотрел на отвесную стену, потом с жалостью на Хикари и повернулся к ней спиной.
— Я тебя обязательно отсюда вытащу. Доверься мне и залезай.
— Угу, — закатила глаза Хикари.
Но в глубине души она была рада, как он вдруг повзрослел. Любой другой мальчишка на его месте, скорее всего, бросил бы её здесь. Она обхватила его за шею и вцепилась покрепче.
«Если не выберусь, неизвестно, чем всё кончится. Бенимару, права на ошибку у тебя нет».
Он согнул колени, выдохнул и прыгнул. Прыгнул нечеловечески высоко и зацепился за край. Ещё одно усилие — и он наверху.
Оцепенение отпустило его раньше, но тело сдалось только сейчас. Бенимару рухнул лицом в грязь. Навалились усталость и боль во всех мышцах сразу.
— Ходить сможешь? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ.
— Я-я бы с радостью...
— Ясно.
Хикари хотела слезть, но он не дал. Тяжело, медленно поднялся и пошёл. Это была уже не игра и не тренировка. Мысль об акума не отпускала, и каждое сердцебиение отдавалось тяжелее предыдущего. Он ещё не был токусю, но обучение почти закончил, и сила у него была от рождения. Надо было вспоминать уроки учителя.
Каждый шаг давался с трудом. Оба молчали. Кровь на лице и одежде успела засохнуть. Чем ближе к дому, тем страннее пахло воздухом.
А потом они вышли к деревне.
Всё горело, всё селение.