— Начнёшь сегодня с этого, — сказал Сэйдзи и положил перед Бенимару книгу толщиной в кулак. — Всё, что корпус знает о Синдзюцу.
Книга называлась «Древние учения» и пахла так, будто её последний раз открывали при пьяных императорах. На первой странице было выведено изречение Первого императора: «Каждый человек таит в себе невероятный потенциал. Синдзюцу не дарует силу извне, оно лишь позволяет придать форму вашей душе». Бенимару посмотрел на свою правую ладонь, на которой форма не держалась, и подумал, что Первый император, наверное, никогда не пробовал зажечь огонёк с ноготь.
Дальше было интереснее.
Мунодзюцу — искусство пустоты. Рвёт пространство, прячет вещи в карманы, которых нет, переносит человека из одной комнаты в другую. Бенимару представил, как такой мастер прячет от Гэнсая его любимую палку и развеселился.
Киёдзюцу — чистое искусство. Свет и исцеление. «Путь очищения», — вспомнил он изумрудное сияние на лезвии Хикаёми и зелёный кокон над Хикари. На этой странице он задержался дольше.
Ямадзюцу — горное искусство. Тяжесть, плотность, давление. «Подавляет врага силой притяжения». Бенимару перечитал строчку, потом потёр плечи, которые ещё помнили ладони, будто положенные на них в комнате Эйко Кары, и всё понял. Он этим давил?
Райдзюцу — гром, скорость, звук. Эйдзюцу — тени. «Сливается с тенью и создаёт из мрака осязаемые формы». Мокрые верёвки, обвившие запястье на площадке Журавля. Иссэй.
Кагекидзюцу — искусство души, страх и воля. Эндзюцу — искусство разрушения, «превращающее чувства владельца в разрушительный огонь». Бенимару вздохнул. В его случае огонь превращал чувства владельца разве что в искры на полу.
Рёдзюцу — вода, лёд, туман. Сенсей. И, если верить разговорам в Журавле, Мио.
Кугёдзюцу — воздух и полёт. Джидзюцу — земля и деревья. Итэндзюцу — перестройка собственного тела: броня, когти, звериный облик. Ракугёдзюцу — иллюзии.
Мэйдзюцу — искусство гниения. «Медленно разлагает всё живое и неживое». Бенимару покосился на кусок сыра, который Сэйдзи третий день держал на краю стола, и решил, что старик, кажется, практикует.
Джикодзюцу — магнетизм, металл. «Особенно опасен там, где много стали». Бенимару представил Журавль, где у всех деревянные мечи, и подумал, что мастеру Джикодзюцу у Гэнсая было бы очень скучно.
После «Учений» старик выдал ему тонкий сборник «Великие и проклятые», и Бенимару просидел над ним до конца обеда. Там был Первый император Хякки Изанаги, рождённый в ночь, когда луна налилась золотом. Был мастер Элма, который однажды ранил непобедимую древнюю акуйру по прозвищу Лев и написал потом «Четверокнижие». Лев была описана подробно: смуглая, с золотыми глазами, дерётся голыми руками, окружая себя чёрными молниями, и смеётся, когда её ранят. «Ищет сильных, — писал летописец. — Слабые ей скучны». Бенимару подумал, что с ним Лев, наверное, заскучала бы через минуту и битва перешла бы в игру в сёдзи.
Следующая страница была о Хикифуне Чимико, Багровой Принцессе. Бенимару успел прочесть только первые строки: самая молодая эйко в своём поколении, титул в двадцать три года, а в день инаугурации... Дальше страница была заклеена — аккуратно, плотной бумагой по краям, так, что торчал только уголок рисунка: босая нога и капли рядом с ней, похожие на лепестки. Бенимару поскрёб край ногтем.
— Не трогай, — сказал Сэйдзи, опять не глядя.
— Почему её заклеили?
— Потому что кто-то читал её слишком часто и сошел с ума. — Старик пожевал губами. — Иди. Опоздаешь к Гэнсаю — розгой не отделаешься потом.
— Слушать сюда, — сказал Гэнсай, когда все собрались на площадке. Он постучал палкой по камню у колодца. — Через десять дней, после праздника, — испытание на сенси.
По площадке прошёл шёпот. Кто-то присвистнул.
— Кто пройдёт — получит знак на форму и первое задание. — Гэнсай сплюнул. — Кто не пройдёт — будет ещё полгода махать деревом и слушать мою ругань. Выбирайте, что вам больше нравится.
— А кто решает, кто готов? — спросил Сота.
— Я, — сказал Гэнсай. — И мой правый глаз. Левый, к сожалению, не участвует.
Девочка с косой хихикнула и тут же получила подзатыльник от соседа.
До испытания у Бенимару было десять дней, огонь, который держался только на коже, и ни малейшего понятия, достаточно ли этого. Он думал об этом всё занятие и пропустил два удара, а на третьем получил от Иссэя деревянным мечом в лоб — аккуратно, почти вежливо.
— Думать надо до боя, Машири, — сказал Иссэй. — Во время — поздно.
К концу занятия у ворот Журавля появилась Хикаёми. Она стояла, прислонившись к столбу и сложив руки на груди, с катаной у пояса, и ждала. Ничего особенного не делала — просто стояла. Но площадка как-то сама собой затихла.
Мио уронила меч.
— Это... это же Томадороси Хикаёми, — прошептала она, глядя на ворота огромными глазами. — Сайкьё. Она в двадцать стала сайкьё, мне брат рассказывал... Говорят, она одна держала мост у Перевала Императоров, пока подходили остальные. Говорят, у неё «Путь очищения» режет акума, как бумагу...
— Я тебе такого не рассказывал, — буркнул Сота.
— Рассказывал. Ты тогда ещё сказал, что, когда вырастешь, женишься на такой.
Сота побагровел до кончиков ушей.
Иссэй тем временем убрал меч в стойку, поправил кимоно и подошёл к воротам. Поклонился — низко, правильно, так, как кланяются в больших домах.
— Томадороси-доно.
Хикаёми приподняла бровь.
— Сиракава. — Она чуть кивнула. — Слышала о тебе от Гэнсая. Говорит, ты лучший с тенью за последние пять лет.
— Гэнсай-сэнсэй преувеличивает.
— Гэнсай-сэнсэй никогда не преувеличивает. Он скорее язык откусит, чем похвалит.
Иссэй ничего не ответил. Но у него порозовели скулы, и это было заметно даже с другого конца площадки.
Мио всё-таки подошла. Медленно, бочком, прячась за плечо Иссэя, и Бенимару видел, что ей стоило огромных усилий открыть рот.
— Т-томадороси-сан... А можно... можно спросить... как вы держите катану, когда режете вниз? У меня всё время кисть уходит...
Хикаёми посмотрела на неё сверху вниз. Потом, к удивлению Бенимару, присела на корточки, взяла деревянный меч, который Мио всё ещё держала, и поправила ей пальцы на рукояти.
— Вот так. Мизинец сильнее, указательный слабее. Режешь не рукой, а бёдрами и торсом. Попробуй завтра.
Мио кивнула так энергично, что шпилька чуть не выпала из волос, и посмотрела на свои пальцы так, будто их только что благословили.
Сота наблюдал за всем этим, скрестив руки, и лицо у него было такое, будто он съел лимон целиком.
— Везунчик, — пробормотал он, когда Бенимару проходил мимо. — Тебе и сыном Эйко быть, и наставница-сайкьё, и рана от самого Ханзо. А у меня Гэнсай с палкой.
Бенимару остановился.
— Ты завидуешь? У меня недавно деревня сгорела.
Сота открыл рот. Закрыл. Понял, что сказал.
— Я не это... я про наставницу... — Он махнул рукой. — Иди уже. Тебя ждут.
Хикаёми у ворот всё слышала. Когда Бенимару подошёл, она посмотрела через его плечо на Соту, который делал вид, что внимательно изучает свой меч.
— Этот рыжий, — сказала она. — Он злой или просто чудной?
— Чудной, — подумав, сказал Бенимару.
— Хорошо. Чудные обычно становятся лучшими товарищами. — Она развернулась к выходу. — Пошли. Сегодня будешь падать до заката.
Рин поймала его через два дня, в архиве, когда Сэйдзи снова ушёл обедать. Вынырнула из-за стеллажа так внезапно, что Бенимару чуть не уронил «Великих и проклятых».
— Тебе нужна Чимико? — спросила она шёпотом, кивнув на заклеенную страницу. — Брось, там ничего такого, чего в Журавле не шепчут по ночам. Я её отклеивала. — Она плюхнулась на скамью напротив и подпёрла подбородок кулаками. — Слушай. Есть дело.
Выглядела она лучше. Бледная, синяки под глазами, но губы розовые и глаза блестят. Бенимару подумал, что так, наверное, блестят глаза у кошки, которая придумала, как добраться до рыбы на верхней полке.
— Какое дело?
— Через неделю праздник Первозданного Огня. Знаешь, что это?
Бенимару покачал головой. В деревне праздновали день Святой Чизуру, иногда — день урожая. Про огонь он не слышал.
Рин закатила глаза так, будто он признался, что не знает, как его зовут.
— Кай Амурэ. Огненная душа. Ты же его читал. «Исчез, оставив ночь, светлую, как день», помнишь? Вот в эту ночь и празднуют. Весь корпус сходит с ума. Фонари, жаровни, рисовые пирожки с красной фасолью, вино рекой. А в полночь — салют. Огненные токусю зажигают небо, и все стоят задрав головы, как гуси. Даже стража. — Она понизила голос. — Особенно стража у западного крыла. Им дают вина больше всех, потому что им скучнее всех.
Бенимару начал понимать.
— И Сэйдзи...
— Сэйдзи каждый год стоит в первом ряду и плачет. Он думает, никто не видит. — Рин наклонилась ближе. — Ключа у меня нет. Но есть вот это.
Она вытащила из рукава тонкий изогнутый кусок металла, похожий на шпильку, которую согнул очень злой человек.
— Отмычка. Сделала сама. Из пружины от водяного насоса.
— Того, который Гэнсай...
— Того самого. Не ломаться же ему зря. — Рин спрятала отмычку обратно. — Мне нужно минут десять у двери. Может, двадцать, замок старый и вредный как Сэйдзи. Мне нужен кто-то, кто постоит на лестнице и предупредит, если кто-то пойдёт. И кто-то, кто...
Она помолчала, и хитрость на миг сошла с её лица.
— Кто донесёт меня обратно, если меня опять сложит пополам. Ты в прошлый раз неплохо справился.
Бенимару молчал.
Он думал о Хикаёми, которая запретила бы это одним словом. О Гэнсае, который сказал: три замечания — и уходишь, а одно у него уже есть. О Ханзо, который каждую неделю смотрит на него так, будто ищет, за что зацепиться. Если их поймают в ночь праздника у двери в запретное хранилище сёгуна, никакой лжи Хикаёми не хватит.
И он думал о кольце, которое теплело на закате. О портрете отца и матери. О голосе, который замолчал ровно в тот вечер, когда на серебре проступили чужие знаки. Если где-то и есть ответ, почему голос молчит, то он за этой дверью.
— Хорошо, — сказал Бенимару.
Рин моргнула.
— Хорошо? Вот так? Ты даже не будешь спорить? Я приготовила три довода. И сливы.
— Сливы давайте.
Она засмеялась — тихо, хрипловато, прикрыв рот ладонью, — и выложила на скамью горсть липких засахаренных слив.
— Только Томадороси — ни слова, — сказала она, пододвигая их к нему. — Она меня к кровати привяжет. А тебя — к столбу во дворе Кары.
Бенимару взял сливу и долго на неё смотрел.
Он ещё ни разу ничего не скрывал от Хикаёми. Наоборот — это она скрывала ради него. Сейчас ему вдруг показалось, что он задолжал ей что-то, а вместо того, чтобы вернуть долг, берёт новый.
Слива была очень сладкой.
В день праздника Хикаёми отменила спарринг.
— Сегодня отдохнёшь, — сказала она, когда он пришёл на задний двор. — Сегодня даже Гэнсай никого не бьёт. Садись.
Они сели на поленницу у сарая. Хикаёми покопалась внутри и выйдя из сарая молча протянула ему что-то, завёрнутое в кусок ткани.
Внутри было хаори. Чёрное, плотное, тёплое, с алыми языками пламени, вышитыми по подолу и по краю рукавов. Вышивка была неровной: где-то стежки туже, где-то слабее, а на левом рукаве один язык пламени явно распарывали и вышивали заново.
— Твоё всё сгорело, — сказала Хикаёми, глядя куда-то в сторону. — А в том, что мы купили у старьёвщика на перевале, ты похож на пугало. В эту ночь принято дарить красное. Тут красного хватает.
Бенимару развернул хаори на коленях и долго смотрел на огненный подол. Дома, в сгоревшей комнате, у него было красное оби с такими же языками пламени. Он даже не вспомнил о нём ни разу с той ночи.
— Вы сами вышивали?
— Купила, — сказала Хикаёми.
Он посмотрел на заново вышитый язык пламени на левом рукаве. Она тоже посмотрела на него и отвернулась.
— Купила у очень криворукой вышивальщицы. Надевай, не задавай вопросов.
Он надел хаори поверх своего застиранного дорожного кимоно с заплатой на локте. Хаори было чуть велико в плечах — на вырост. Хикаёми окинула его взглядом, хмыкнула и поправила ворот двумя движениями, быстро.
А у Бенимару горели уши. Не от смущения — от стыда. У него не было ничего. Ни монеты, ни безделушки, ни красной нитки. Всё, что у него было, лежало за пазухой: портрет, кольцо и свиток, и ничего из этого отдать он не мог.
— Я вам ничего не приготовил, — сказал он. — Я не знал, что так принято. Я...
— Знаю, что не знал. — Хикаёми пожала плечами. — Я и не жду.
— Но так нечестно.
Она помолчала, глядя на дым, поднимавшийся над дальними дворами.
— Хочешь подарок? — спросила она наконец. — Тогда вот. Будь со мной честным. Всегда. Что бы ни случилось, что бы ты ни натворил — говори мне. Я солгала ради тебя Ханзо, корпусу, Чике, тому мальчишке Рё. Я буду лгать дальше, если придётся. Но мне нужно знать, ради чего. — Она посмотрела на него. — Это лучший подарок, какой ты можешь мне сделать.
Бенимару кивнул. Слова застряли в горле.
Хикаёми встала, отряхнула кимоно и ушла переодеваться к празднику, а он ещё долго сидел на поленнице и трогал неровный стежок на левом рукаве.
Она спасла ему жизнь, похоронила сенсея, успокаивала, тренировала , зашивала, мазала синяки. Сейчас она была самым близким ему человеком на свете — ближе неё оставалась только Хикари, которая не отвечала.
Так почему он ни разу не рассказал ей о голосе?
Он знал почему. Боялся, что она посмотрит на него так же, как смотрят на демона. Что подумает: тварь не ушла, тварь просто затаилась и шепчет. Что её долг перед корпусом окажется тяжелее её долга перед Аоки. Что она отведёт его к Ханзо — не из подлости, а потому что так надо.
А сегодня ночью он ещё и пойдёт с Рин к двери, о которой ей знать нельзя.
Первый подарок, о котором она попросила, — и он не мог его сделать.
Праздник Первозданного Огня начался ещё до заката.
Штаб корпуса, обычно тихий, как храм, к вечеру было не узнать. Во всех дворах горели жаровни, на галереях висели гирлянды красных бумажных фонарей, и от их света даже серые стены казались тёплыми. Кухня выставила столы прямо во двор: рисовые пирожки с красной фасолью, жареные каштаны, сладкий картофель в золе, рыба на палочках. Вино разливали из огромных бочек, и у бочек толпилось больше народу, чем у столов. Форму сменили почти все: в эту ночь носили огненные цвета, и двор пестрел красными, оранжевыми и золотыми хаори, расшитыми языками пламени. Даже стражники повязали на рукава красные ленты.
На главной площадке кто-то из огненных токусю жонглировал огоньками, подбрасывая их выше крыш, и младшие из Журавля визжали от восторга. Под навесом дуэтом пели двое здоровенных воинов из асигару Кары — громко, фальшиво и про любовь. Один из них был Хаттори Ханзо — в праздничном хаори цвета углей с золотыми искрами, наброшенном так же небрежно, как его старое серое. Он стоял на скамье с чашкой в руке, обнимал за плечи упирающегося Гэнсая — тот ради праздника надел чистое кимоно, похоже, впервые за год, — и пел так, будто от этого зависела судьба Империи.
— Гэнсай! Подпевай! Ты же раньше пел!
— Раньше у меня были обе руки и ни капли стыда, — огрызался Гэнсай. — Теперь осталась одна рука. Слезь со скамьи, дурень, сломаешь.
Скамья выдержала. Гэнсай — нет: на втором куплете он всё-таки подхватил. Слуха у него к сожалению не было.
Бенимару стоял у жаровни с горячим каштаном в руке и смотрел на всё это, не зная, смеяться или пугаться. Рядом стояли Мио в бледно-жёлтой юкате с узором из искр и Сота в красном хаори, которое было ему явно велико. Сам Бенимару был в новом чёрном хаори с огненным подолом поверх застиранного дорожного кимоно и всё время ловил себя на том, что трогает рукав. Иссэй, в строгом чёрном с серебряной нитью по рукавам, держался чуть поодаль — как всегда, на расстоянии вытянутой руки, будто проверял, можно ли подойти ближе.
— Все празднуют, — пробормотал Бенимару себе под нос, глядя на огоньки над крышами. — А ты всё молчишь.
Тепло под рёбрами не ответило. Но ему на миг показалось, что оно стало чуть теплее — как будто он фыркнул, не открывая глаз.
— Ты с кем разговариваешь? — подозрительно спросил Сота.
— С каштаном.
— А. — Сота подумал. — Ну, нашел собеседника равного по уму!
Мио хихикнула. Потом её взгляд упёрся куда-то за плечо Бенимару, и она вся засветилась, как бумажный фонарь.
Хикаёми шла через двор. Без катаны — праздник, — в тёмно-синем праздничном кимоно с алыми искрами, вышитыми по подолу, с распущенными волосами, которые Бенимару ни разу не видел не собранными в хвост. В руке у неё была палочка с жареной рыбой. Выглядела она неожиданно молодо и неожиданно спокойно.
— Томадороси-сан! — Мио поклонилась так низко, что чуть не стукнулась лбом о жаровню. — Я сегодня резала вниз бёдрами, как вы сказали! Гэнсай-сэнсэй сказал «не так плохо»!
— Это у Гэнсая высшая похвала, — серьёзно сказала Хикаёми. — Береги её.
Мио, кажется, собиралась её не просто беречь, а вышить на рукаве.
Сота смотрел на Хикаёми и ничего не говорил. Потом посмотрел на Бенимару. Потом снова на Хикаёми. Потом тяжело вздохнул и откусил от рисового пирожка так, будто тот лично перед ним провинился.
— Ты чего такой мрачный, рыжий? — спросила Хикаёми.
— Я не мрачный, — сказал Сота с набитым ртом. — Я праздную.
— Видно.
Иссэй тем временем отошёл к галерее. Бенимару видел, как он что-то сложил из листа бумаги — быстро, ловко, явно не впервые, — и положил на перила, туда, где Мио обычно сидела после занятий. Бумажный журавлик. С какой-то лишней складкой на крыле, отчего крыло получилось острее, чем у обычных.
Мио его заметила только через полчаса. Покраснела до корней волос и спрятала в рукав. Сота заметил через полчаса и одну минуту. Посмотрел на Иссэя долгим тяжёлым взглядом. Иссэй с огромным интересом рассматривал фонарь.
Около полуночи, когда все потянулись к главной площадке, Бенимару тронул Хикаёми за рукав.
— Я пойду к Хикари. Салют ей не видно. Расскажу.
Хикаёми посмотрела на него. Бенимару приготовился, что сейчас она прищурится, принюхается и всё поймёт. Но она только кивнула.
— Иди. Потом обязательно поешь. Ты сегодня съел один каштан и половину пирожка.
Он ушёл, спиной чувствуя её взгляд, пока не завернул за угол.
У западного крыла не было ни одного фонаря. Двое стражников сидели на ступенях с кувшином между ними и спорили, чья очередь пить. Бенимару прошёл мимо, держась в тени галереи. Один стражник поднял голову, посмотрел прямо на него мутными глазами — и сказал второму:
— Видал Синдзи? Белка!
— Сам ты белка. Наливай.
На лестнице в подвал пахло пылью и клеем. Внизу горела одна свеча. Рин сидела на корточках у окованной железом двери, обложившись какими-то крючками, проволокой и двумя чашками холодного чая, и выглядела как человек, который пришёл сюда надолго.
— Опоздал, — шепнула она, не оборачиваясь.
— Хикаёми-сан считала, сколько я съел.
— Сколько?
— Каштан и половину пирожка.
— Мало. — Рин вставила отмычку в замок. — Сливу хочешь?
— Вы их что, всегда с собой носите?
— Это не сливы, это моторный запас. Стой на лестнице. Если кто-то пойдёт — кашляни. Нет, не кашляй, кашлять здесь буду я. Свистни.
Бенимару поднялся на три ступени и встал так, чтобы видеть верх лестницы и полоску неба в узком окне под самым потолком.
Рин возилась с замком. Что-то скрежетало, щёлкало и снова скрежетало. Иногда она шёпотом ругалась — длинно, витиевато, такими словами, каких Бенимару не слышал даже от Гэнсая. Иногда уговаривала замок ласково, как кота: «Ну давай, ну старенький, ну ты же хороший, ну кому ты нужен такой ржавый, ну откройся...»
В узком окне вспыхнуло красное, потом золотое, потом сразу три — белое, оранжевое и синее. Небо над штабом расцвело огнём, и грохот докатился до подвала с опозданием, будто кто-то бил в огромный барабан на другом конце мира. Пол под ногами мелко задрожал. С главной площадки донёсся рёв сотни глоток, а потом — далёкий, очень искренний голос Ханзо, который запел снова.
Цветные пятна побежали по лестнице, по полкам, по спине Рин, склонившейся над замком.
«Ночь, светлая, как день», — вспомнил Бенимару.
— Почти, — прошептала Рин. На висках у неё блестел пот. — Почти... тут ещё один штифт... вредный, как Сэйдзи...
Наверху распустился самый большой огненный цветок за всю ночь — алый, во всё окно, и подвал залило красным.
Рин налегла на отмычку.