— Я пошёл за ней, — сказал Странник.
Звездочёт не перебивал. Чай в его чашке давно остыл, но он так и не сделал ни глотка.
— Обещал себе только убедиться, что её пропустят стражники. Потом — что она дойдёт до рынка. Потом — до своей улицы. Каждый раз говорил: вот здесь остановлюсь. И не останавливался. — Странник посмотрел на свои ладони. — Тогда я впервые понял, что можно лгать самому себе. Люди делают это постоянно. Оказалось, я тоже умею.
Эрн стоял на холме, как старый пёс на куче костей: серый камень внизу, почерневшие балки наверху, черепичные крыши, налезающие друг на друга. Пахло кожевенными ямами у западной стены и кислым пивом из распахнутых трактиров. Над всем этим тяжело бил храмовый колокол, отмеряя полдень.
Сая шла быстро, опустив голову. Платье в чужой крови, подол изорван о ветки, руки дрожат — Странник видел это и с двадцати шагов. Люди тоже видели. Торговка рыбой поджала губы, подмастерья переглянулись и ухмыльнулись, а стражник у колодца проводил её долгим взглядом и с тем же лицом отвернулся. В Эрне умели не замечать.
Но его самого не заметить не могли. Высокий чужак в рваном плаще, с пеплом на плечах и запахом гари, который не выветрился за полдня пути. Мальчишка-водонос встал как вкопанный и раскрыл рот, а женщина у лавки с тканями прижала к себе ребёнка.
Странник свернул в переулок.
Он не любил этого делать. Не потому что было подозрительно — скорее, неловко. Впервые это случилось пару дней назад в горах: снег валил трое суток, он сидел под скалой и мечтал стать чем-то маленьким и тёплым, кого метель не заметит. Проснулся сурком и долго не мог вспомнить, как снова стать собой.
Теперь он помнил.
Кости сложились, как письмо, по сгибам, которые, казалось, всегда там были. Переулок стал ущельем, бочка у стены — башней, а запахи навалились разом: крыса под мостовой, прокисшее молоко где-то наверху, мокрая собачья шерсть — и Сая. Соль слёз, железо крови, горькие травы, которые она утром собирала в лесу.
Из переулка выскользнул чёрный кот, тощий, с надорванным левым ухом. На него в Эрне никто не взглянул.
Он нагнал её на Канатной улице. Когда-то здесь жили зажиточные мастера, но резные ставни облупились, медные кольца на дверях позеленели, а над домом, у которого остановилась Сая, висела вывеска с полустёртым якорем.
Сая не вошла сразу. Вытерла щёки рукавом, пригладила волосы, расправила плечи, глубоко вдохнула — и на выдохе руки перестали дрожать. Только тогда она толкнула дверь.
Кот обошёл дом и нашёл приоткрытое окно кухни. Для человека — щель в ладонь шириной. Для кота — приглашение.
На кухне пахло остывшим очагом и луком. Кот спрыгнул с подоконника на лавку, с лавки на пол и забился под стол, в тень.
В соседней комнате у окна сидела женщина. Ей могло быть и сорок, и шестьдесят — горе стирает возраст, как вода стирает камень. Седые волосы под простым платком, на коленях недовязанное полотно, спицы не двигаются. Лицо повёрнуто к свету, а светлые мутные глаза не смотрят никуда.
Слепая, понял Странник.
Шаги она услышала раньше, чем Сая вошла.
— Мэй? — Голос был тихий, надтреснутый, и в нём вспыхнула такая надежда, что у кота под столом встала дыбом шерсть. — Мэй, ты? Вы так долго...
— Это я, мама.
Сая остановилась на пороге — спина прямая, как древко копья.
— Саечка. — Мать улыбнулась на голос. — А сестра где? Опять с булочником заболталась? Скажи ей, пусть...
И осанка Саи сломалась.
Сначала дрогнули плечи, потом колени. Она сделала два шага, упала у ног матери и уткнулась ей лицом в колени, в недовязанное полотно. Спицы со звоном раскатились по доскам. Звук, который она издала, плачем не был — на плач нужен воздух, а воздуха у неё не было. Только тонкий сдавленный вой.
Руки матери замерли над её головой, не решаясь опуститься.
— Сая. — Голос стал совсем другим. — Где Мэй?
— Её больше нет, мама.
Кот под столом слышал, как бьётся сердце слепой женщины. Потом её руки всё-таки опустились — на волосы Саи, на плечи, на мокрое лицо — и стали гладить, раз за разом, как гладят ребёнка, которому снится плохой сон.
— Расскажи, — прошептала она. — Всё расскажи.
И Сая рассказала. Про три тюка тонкого сукна, которые отчим велел отвезти в Гарденфорд старому Бирку, задолжавшему с осени. Про то, что Королевским трактом вышло бы на день дольше, а пошлина у моста стоила два серебряка, и отчим сказал: «Лесом пойдёте, нечего деньги на ветер бросать». Про то, что Мэй спорила, что в трактире болтали о банде Слепца и купце без головы, найденном на прошлой неделе. Про то, как отчим ударил Мэй по лицу и сказал: «Или идёте, или к вечеру собирайте свои тряпки».
Про лес. Про то, как всё было хорошо до самого полудня и как Мэй пела.
Про троих.
Дальше Сая говорила обрывками. Как Мэй велела ей бежать и сама встала у них на пути со смешным тупым ножом, которым дома резали лук. Как Сая не убежала, не смогла. Как лысый смеялся. Про то, что было с Мэй потом, она не сказала ничего — только сильнее вцепилась в колени матери.
Под столом кот закрыл глаза. Он помнил ту поляну. Помнил, как пришёл слишком поздно.
— А потом... — Сая подняла голову. Глаза опухли, но в них мелькнуло что-то, чего Странник там не ждал. — Потом пришёл он, мама. Человек. То есть я не знаю, человек ли он. Он...
Дверь за её спиной распахнулась.
Вошедший был крупным и рыхлым, с тяжёлой челюстью и маленькими глазками на мясистом лице. Камзол из хорошего сукна жал ему в плечах — шили явно не на него. На безымянном пальце поблёскивал перстень с якорем, как на вывеске. Кот почуял вино, лук, чужой пот и что-то кислое и липкое.
Мужчина окинул взглядом комнату — спицы на полу, слепую, Саю — и задержался на её изорванном подоле.
— Ну? Где сукно?
Сая медленно поднялась.
— Мэй убили, Корвен.
Ни одна складка на его лице не дрогнула. Маленькие глаза только сузились, будто он что-то прикидывал.
— А сукно?
— Ты меня слышал?! — Голос Саи сорвался. — Мэй убили! Разбойники! В том самом лесу, куда ты нас...
— Слышал. — Корвен взял со стола кувшин и надолго приложился прямо к горлышку, потом вытер рот тыльной стороной ладони. — Значит, шлюшка всё-таки сдохла. Жаль. Она была полезнее тебя — по три медяка в день из трактира таскала. А ты что таскаешь? Сопли?
Даже колокол за окном будто замолчал.
Потом Сая бросилась на него. Замахнулась, целя в лицо, но Корвен даже кувшин не отставил — поймал её запястье на полпути и сжал. Сая вскрикнула. Он подтянул её к себе, почти уткнув носом в свою грудь, и наклонился к самому уху.
— Слушай сюда, девка, — сказал он тихо, почти ласково. — Дом мой. Мебель моя. Тряпки, что на тебе, куплены на мои деньги. Мать твоя — слепая курица, подписала бумаги не глядя, потому что глядеть ей нечем. — Он хмыкнул собственной шутке. — Вы мясо. Мясо, которое я кормлю из жалости. Захочу — сегодня же выкину на улицу, захочу — завтра. И ни один судья в Эрне головы не поднимет. Поняла?
Он разжал пальцы. Сая отшатнулась, прижимая руку к груди, — на запястье наливались красные полосы.
Под столом кот не дышал. Когти сами вышли и вонзились в доски так глубоко, что, уходя, он оставит на них царапины. Где-то на самом дне, куда Странник старался не заглядывать, что-то перевернулось на другой бок и открыло один глаз.
— Сая.
Голос матери прозвучал негромко, но обернулись оба.
Слепая поднималась со стула, держась за подлокотник. Платок сполз, седые волосы рассыпались по плечам. Видеть она не могла, но лицо её было повёрнуто точно туда, где стояла дочь.
— Сая, дай мне руку.
— Мама...
— Дай мне руку, девочка. И отведи меня к двери.
Корвен лающе рассмеялся.
— И куда ты пойдёшь, Ильзе? В канаву? Ты ж без меня до нужника не дойдёшь.
Она не ответила. Протянула руку в пустоту, туда, где должна была стоять дочь, и ждала. Рука дрожала, но не опускалась.
Сая взяла её.
— Когда Эдмунд утонул, — сказала Ильзе, и голос у неё был ровным, как натянутый канат, — я выплакала глаза. Думала, ничего у меня не осталось. А ты пришёл, сказал, что был его другом, и держал меня за руку, пока я плакала. Я была слишком слепа, чтобы понять, чью руку держу. — Она шагнула к двери, потом ещё раз. Сая вела её, и было видно, как трудно ей идти прямо. — Теперь вижу. Оставайся с домом, Корвен. С мебелью, с тряпками, со своими деньгами. Ты их заслужил.
Дверь за ними закрылась тихо, без хлопка.
Корвен постоял, глядя на неё, потом пожал плечами, сплюнул на пол и снова приложился к кувшину.
— Вернутся, — сказал он пустой комнате. — К ночи вернутся. Куда им деваться.
Щелчок.
Вместо пола с мышиными корками — каменный зал над бездной. Где-то внизу ревело пламя, и от рёва дрожали колонны, а воздух обжигал горло. У балкона, как и в прошлый раз, стояла она — высокая, в красном платье, с волосами цвета раскалённой меди, которые шевелились сами собой.
Но на этот раз она обернулась. Вполоборота, через плечо: острый подбородок, высокая скула, улыбка — шире, чем могут растянуться человеческие губы. И один жёлтый глаз с вертикальным зрачком, который сузился в нитку, найдя его.
«Ты слышал? — Голос мурлыкал, с хрипотцой, от которой бежали мурашки. — Ну конечно слышал. „Шлюшка всё-таки сдохла“. Ах, какие слова! Какие честные! Он даже не притворялся, Странничек. Ни капельки».
Она засмеялась — легко, переливчато, почти по-девичьи.
«Он послал их в лес, чтобы сберечь два серебряка. Два! Я посчитала: одна девочка — один серебряк. А вторую он только что назвал мясом. Знаешь, что делают с мясом, милый?» — Она облизнула губы. — «Его разделывают».
Странник хотел ответить и не смог: горло сжалось, по вискам тёк пот.
«Дай мне тело, — шёпот прозвучал у самого уха, хотя она не сдвинулась с места. — На час. Нет, на полчаса, мне хватит. Я не буду торопиться, обещаю. Начнём с пальцев — с той руки, которой он держал её запястье. По одному. Огонь умеет быть медленным, ты знал? Может греть кость, пока она не запоёт. Потом язык. Тот самый, которым он сказал „мясо“. Хочу, чтобы он учуял запах самого себя».
Жёлтый глаз сверкнул.
«Это же справедливость. Ты ведь любишь справедливость? Я видела, как ты на них смотрел. Тебе было больно. Отдай мне эту боль — я верну её ему. С процентами».
И часть его хотела согласиться. Не маленькая — большая. Та, что вонзала когти в доски под столом и видела красные полосы на запястье Саи. Она шептала: права ведь. Заслужил. Судьи Эрна головы не поднимут, Небеса молчат. Остаёшься только ты.
Странник закрыл глаза и вспомнил поляну. Тлеющие стволы, две горстки пепла — и взгляд Саи после. Не благодарность. Тот же ужас, что был в глазах разбойников.
Если он сделает это, кем станет для неё? Ещё одним Корвеном. Только сильнее.
— Нет, — сказал он вслух.
Пламя внизу на миг притихло. Улыбка госпожи в красном не исчезла — она стала шире.
«Нет? — переспросила она с детским любопытством. — Ну и ладно. Ну и хорошо. Я терпеливая, Странничек. Ты будешь говорить „нет“ снова и снова, а потом однажды скажешь „да“. И знаешь, что самое смешное?»
Она перегнулась через перила, глядя вниз, в огонь.
«Тебе понравится».
Щелчок.
Кот лежал под столом, тяжело дыша, шерсть на загривке дыбом.
Корвен сидел на стуле слепой жены перед раскрытым сундучком, окованным медью. Рядом росли столбики монет — медь, серебро, даже несколько золотых. Он пересчитывал их третий раз, шевеля губами и прикладываясь к кувшину, и перстень с якорем звякал о монеты. К закату кувшин опустел, Корвен уронил голову на руки поверх столбиков и захрапел.
Странник вернул себе человеческий облик и стукнулся затылком о столешницу. Корвен, к счастью, не проснулся.
Красть Странник никогда раньше не крал. Ни разу. Охотился, продавал травы, нанимался в караваны, ел заработанное и спал, где пускали. Что красть неправильно, он понимал без всяких учителей. Но он смотрел на монеты и думал о двух серебряках за мост. О трёх медяках в день из трактира.
Он сгрёб всё в кожаный кошель со дна сундука. Подумал — и двумя пальцами стянул с руки спящего перстень с якорем. Корвен всхрапнул, причмокнул и спал дальше.
«И что, оставишь его в живых? — лениво протянул голос откуда-то из глубины. — Обокрал, как мелкий воришка, и всё? Скучно. Трогательно. Ты меня разочаровываешь».
Странник не ответил. Вышел через кухню тем же окном — только теперь пришлось распахнуть его настежь. На подоконнике остались четыре глубокие царапины.
Он нашёл их у храма, когда уже стемнело.
Две фигуры на нижней ступени под каменным навесом, который почти не спасал от холодного мелкого дождя. Ильзе сидела прямо, сложив руки на коленях, лицом к площади. Сая прижималась к её плечу и смотрела в никуда. Слёзы у неё, похоже, просто закончились.
Странник остановился на краю площади с тяжёлым кошелём в руке и перстнем в кармане — и понял, что совершенно не знает, что сказать. С трактирщиками и караванщиками он говорить умел: про дорогу, ночлег, цену на сушёные коренья. Но как подойти к девушке, на глазах у которой ты превратил живых людей в пепел, и предложить ей денег, его никто не учил.
Он подошёл и остановился в двух шагах, как обещал.
Сая подняла голову, глаза у неё расширились, она дёрнулась, заслоняя мать плечом, — и узнала.
— Ты.
— Я, — согласился Странник и, не зная, что ещё сделать, протянул ей кошель.
Сая смотрела на кошель так, будто он мог укусить.
— Это что?
— Деньги. — Он подумал. — Не мои. Его. Того человека. Он уснул.
— Ты... — Она запнулась. — Ты был в доме? Ты слышал?
Врать ей он не мог — это он понял ещё на поляне.
— Слышал. Прости.
Дождь стучал по навесу. Ильзе пошевелилась.
— Сая, с кем ты говоришь?
— Это... — Сая сглотнула. — Это тот человек, мама. Про которого я не успела.
Слепая повернула лицо на голос Странника и долго молчала.
— От вас пахнет гарью, — сказала она наконец. — И лесом. И ещё чем-то...
Странник не нашёл, что ответить. Вместо этого достал перстень и, помедлив, вложил его в её протянутую ладонь.
Пальцы Ильзе сомкнулись на металле и ощупали его — быстро, жадно, как в темноте ощупывают лицо любимого человека. Ободок. Камень. Выпуклый якорь, стёртый годами до гладкости.
И женщина, которая не заплакала, услышав о смерти дочери, и не заплакала, уходя из собственного дома под насмешки чужого человека, согнулась над перстнем пополам и зарыдала — беззвучно, всем телом, прижимая кольцо к губам.
Сая обняла её и посмотрела на Странника поверх материнского плеча. Что было в её взгляде, он разобрать не смог. Но ужаса там больше не было.
— Почему? — спросила она одними губами. — Зачем ты это делаешь?
Он думал об этом весь вечер: под столом, в огненном зале, на мокрых улицах.
— Не знаю, — честно сказал он. — Кажется, по-другому не могу. — Помолчал. — У меня нет имени, которое я мог бы тебе назвать. Но у Северных ворот есть постоялый двор, где хозяйка не задаёт вопросов. Я провожу. На два шага позади.
Сая смотрела на него ещё мгновение. Потом взяла кошель.
— Я остался в Эрне на всю зиму, — сказал Странник. — Впервые не ушёл из города, пока не выпал снег.
Звездочёт наконец отставил чашку. Чай в ней покрылся тонкой плёнкой.
— А она? — тихо спросил он. — Та, что говорит в тебе.
Странник медленно поднял глаза. За сто лет он ни разу никому о ней не рассказывал. Ни в одной из версий этой истории, которые репетировал по дороге в эту безымянную чайную, её не было.
— Ты знал.
Звездочёт ответил не сразу. Он смотрел в окно, где над крышами проступали первые звёзды. Одна, низко над горизонтом, горела тусклым неровным красным светом.
— Я считаю звёзды, сын мой. Эта загорелась в ту ночь, когда я тебя нашёл. И с тех пор ни разу не погасла.
「Тот, кто сказал гневу „нет“ однажды, ещё не победил его. Он лишь выиграл первую ночь из тысячи.」— Записи Хикифуне Чимико.
P.S: Телеграм канал автора можно найти перейдя в описание его профиля или в комментариях под главой. Желаю всем добра и позитива!