Неужели я не смог?
Эмоции обрушились разом: гнев, горе, а следом — ненависть. Из-за угла горящей хижины, где ещё утром жили его друзья, вывалился горящий труп. И почему-то яснее всего Бенимару почувствовал именно запах. Запах горелой плоти.
Хватка Хикари ослабла, и она соскользнула с его спины, тяжело сев на землю. Она даже не заметила боли — не могла оторвать глаз от этой огненной вакханалии. Бенимару обернулся к ней, чтобы помочь подняться, и душу его обдало мерзким ледяным холодом.
За спиной Хикари стояла женщина. Ухоженная, красивая, в дорогой одежде, с тёмными локонами почти до пят. И с красными глазами, в которых было что-то такое, от чего Бенимару застыл на месте. Она смотрела на него так, будто резала взглядом на мелкие куски.
Женщина подняла руку и медленно сжала кулак.
Горло Бенимару стиснуло. Ноги оторвались от земли. Руки сами потянулись к шее, но там ничего не было — ни пальцев, ни верёвки, ничего, а воздух всё равно не проходил. Неужели перед ним акума с мистической силой? Если так, хуже некуда.
Женщина небрежно отмахнулась, будто отгоняла муху, и Бенимару полетел. Воздух свистел в ушах, пока он не ударился о землю. Сознание начало гаснуть.
Женщина наклонилась к Хикари и ухоженной рукой поправила прядь у неё на лбу. Потом присела и обняла её. Объятия были мягкими и тёплыми, как у покойной матери. Но через пару мгновений они стали вязкими и начали душить. Демоница улыбалась и гладила Хикари по голове, а та от безысходности расплакалась.
Сначала пришла боль — будто её режут на тысячу кусочков, и на месте каждого пореза остаётся пустота. Пустота понемногу заполняла её изнутри.
— Ну что ты, дитя, почему плачешь? — ласково спросила тварь. — Скоро боль уйдёт, и останется только покой.
Красноглазая начала ощупывать её, будто что-то искала.
— Как тебя зовут, дорогая?
— М-мой дядя вернётся... Когда он вернётся...
Плач перешёл во всхлипы, а потом и они стихли. Сердце Хикари едва билось, блеск из глаз ушёл. Мысли путались, и ей казалось, что её душа становится частью чужой — нет, кормом для чужой. Но одно желание она ещё держала крепко и смогла выдохнуть его шёпотом:
— Бе-ни... спа... си...
Боль вскипела у шеи и испарилась. Силы кончились. Перед помутневшими глазами поплыли лица тех, кого она любила. А в отголосках сознания звучал ласковый женский голос:
— Лазурный дракон вернётся, конечно. Только успеет ли? Его дом разрушен, а близкие... ну, почти все близкие...
Бенимару не был токусю. Не был закалённым солдатом. Держать голову холодной, когда опасность грозит тебе и тем, кого любишь, он не умел. Медведь рядом с этой тварью в человеческом облике был плюшевой игрушкой.
Разум отключился, остались инстинкты, и новый хозяин тела велел лежать и притворяться мёртвым. Будто закрыв глаза, можно залечить переломы. Будто закрыв глаза, можно вернуть мёртвых.
Но инстинкты не учли одного — того, на что человек способен ради других. Слова Хикари, которые не могло расслышать обычное ухо, прокатились эхом по сознанию, пытавшемуся спрятаться. Разум их не услышал. А душа — услышала.
Всё, что было в Бенимару от отца, вспыхнуло разом. Под надзором наставника его чувства годами держали в узде, а сейчас крик души Хикари пробил его до самого дна. Это был резонанс.
Когда он поднялся, он сам был похож на ту тварь, что отшвырнула его. Одежда изорвана, из порезов от веток течёт кровь, лицо почти целиком в крови. Но стоял он твёрдо. И медленно пошёл к незнакомке.
Сумирэ — так звали акуйру — почувствовала резонанс сразу. Часть её ауры будто загорелась мрачными тёмно-кровавыми языками. А душа Хикари всё равно продолжала светиться — непостижимо, вопреки всему. Обычный глаз этого не увидел бы, но такие, как Сумирэ, такие души чувствовали прекрасно. Резонанс такого рода короткий, зато сильный. Пришлось прервать трапезу. Сумирэ цокнула, отпустила полуживую Хикари и пошла навстречу.
В истинный облик она не переходила и не собиралась. Где-то рядом мог оказаться Лазурный дракон, а его чутьё в Энма Кай знали слишком хорошо. Под маской красивой женщины её аура почти не видна. Зато и силы у маски вдвое меньше.
Скрежет его зубов она услышала издалека. Кто бы мог подумать, что такая слабая девчонка разбудит в парне такую силу? Бенимару разогнался и в прыжке ударил туда, где мгновение назад стояла Сумирэ. Хлопок воздуха, второй, третий — она уходила от каждого удара. Опыта у мальчишки не было, и его движения она читала как открытую книгу.
Два десятка ударов в пустоту. Сумирэ только ухмылялась. Бенимару тяжело задышал, но снова замахнулся. Она шагнула навстречу и двумя пальцами ткнула ему в летящую руку. Правую сторону тела свело судорогой. Он согнулся, голова повисла, длинные волосы закрыли перекошенное злостью лицо.
— Даже так стоишь? — Сумирэ зажала нос, чтобы не дышать его смрадом. — Неужели ты думал, что, впустив в себя демона, победишь?
Акума не должны разговаривать. Сенсей ничего такого не рассказывал. Значит, совесть уже мучает? Голова вдруг стала холодной. Тело сковывала невидимая сила, но, пока тварь болтала, Бенимару нашёл способ: пламя, бушующее внутри. Его надо разогнать по всему телу и сжечь невидимые оковы.
Он отчаянно вспоминал всё, что успел заложить наставник. Первым пришло название. Имя техники — это не красота: чем чаще произносишь его, применяя синдзюцу, тем лучше тело и разум запоминают нужные движения. Опытные токусю, выкрикнув имя, делают всё машинально.
Сумирэ обходила его кругом. Её занимал один вопрос: почему он до сих пор не обратился? Взгляд упал на кровь, капавшую с его тела. По спине пробежали мурашки, и её мгновенно захлестнула ярость.
— Эта кровь... — Она схватила его за волосы, вздёрнула голову и ткнула пальцем в лежащую Хикари. — Слушай-ка. Что будет, если я у тебя на глазах разорву её на кусочки, а потом...
Договорить она не успела. Пламя вспыхнуло с новой силой — ненависть снова накрыла Бенимару, и это стало щелчком. Огонь залил всё тело, окутав его тёмно-кровавой аурой. Сумирэ не сразу поняла, почему ладонь, державшая его волосы, вдруг стала невыносимо горячей. Отдёрнула руку — но оковы уже сгорели.
Бенимару схватил её за челюсть и вырвал её.
Округу наконец залило кровью падали, которая кормится бывшими братьями и сёстрами. От огня у его ног плавилась земля, поднимался дым, и сквозь гарь была видна кровожадная улыбка Машири Бенимару.
Акуйру рухнула на колени. Едва она взяла себя в руки и начала восстанавливать горящую голову, как удар кулаком сверху раскрошил ей череп. Сумирэ не умерла, но мысли замёрзли. Регенерация в зоне ожогов отказала, и запах горелой плоти, только было утихший, усилился снова.
В голове у Бенимару не осталось ничего, кроме ненависти. Холодный разум сошёл где-то на остановке под названием «Снеси этой дряни голову!».
И кто-то в глубине шептал ему: поддайся. Шёпот был таким тихим и таким близким, что Бенимару принял его за собственные мысли.
Тело начало меняться. Кожу затянула чёрная чешуя, зубы вытянулись в клыки, рост прибавил в полтора раза — больше двух метров. Это была вторая стадия превращения в акума: сначала ломается тело, потом разум. У токусю и тех, кто близок к ним по силе тела и духа, есть ещё и самая первая — пробуждение синдзюцу.
Бенимару вдыхал воздух, а выдыхал пепел. Зрачки расплылись в кровавую кашу. Нечто, бывшее Бенимару, опустило взгляд на Сумирэ, тонущую в собственной крови, и направило на неё раскрытую ладонь. Вокруг ладони собрались языки пламени — ещё мгновение, и поток стёр бы её с лица земли.
Пошёл дождь.
Необычный. Капли жгли чешую, как кипяток, и демон заревел так, что задрожала земля. Пламя, охватившее неподвижную женщину, погасло. Оторванная челюсть мгновенно отросла, обгоревшие куски плоти отвалились, уступая место новым. Сумирэ отращивала тело на бегу — подальше от этого бешеного мальчишки. Её не отпускало чувство, что внутри него сидит кто-то другой, во много раз страшнее неё самой. А дождь, жгущий огненного демона, она узнала сразу: это синдзюцу, и очень сильное.
Она растворилась в тени, так и не подобрав Хикари. Но то, за чем приходила, она уже забрала.
На краю разорённой деревни, в вечернем мраке, возникли два силуэта. Мужчина, высокий, как гора. И женщина с волосами, собранными в аккуратный хвост. Сквозь дождь сверкнули её изумрудные глаза.
Этот дождь Аоки поднял ещё на реке, и до деревни он дошёл раньше хозяина. Дождь был не просто дождём. Каждая капля, падая, касалась чьей-то ауры — и Аоки чувствовал её, как пальцами в темноте. Так он ещё издалека почуял тварь, а теперь — как она убегает в тень: сладкую, холодную, как погреб. Сумирэ. Энма Кай. И так же, капля за каплей, нащупал ауру того, кто стоял посреди пепелища.
Демон. Чешуя, огонь, ненависть.
А под ними, на самом дне, — знакомое тепло. Тепло мальчишки, которого он пятнадцать лет назад вынес из горящего дома.
Грохнула молния. Аоки взмахнул рукой, и вода поднялась с земли, окутала лежащую Хикари и понесла её прочь от огня — к краю леса, подальше от того, что сейчас начнётся.
Из грязи метнулась его напарница: одно колено согнуто, тело в стремительном броске. Катана блеснула в её руке.
— Путь очищения, — прошептала она.
Лезвие окутало изумрудное свечение, и в одно мгновение оно рассекло демона. Тот рухнул, но отростки уже тянулись обратно, срастаясь. Хикаёми замерла в стойке, не сводя с него глаз.
Демон взвыл.
— Молчать, — спокойно и жёстко сказал Аоки.
И стало тихо. Только дождь и тяжёлое дыхание.
Демон и сам не понял, почему послушался. Это был отголосок детства: этот приказной тон въелся куда-то глубже разума. Он разозлился ещё сильнее, но не издал ни звука.
Аоки положил руку Хикаёми на плечо.
— Томадороси-сан, у края леса лежит девушка. Блондинка. Заберите её и уходите.
Голос был ровным, но отчаяние в нём она всё равно услышала. Хикаёми открыла рот, чтобы возразить.
— Поверьте в легенду Лазурного дракона.
Она посмотрела на него ещё мгновение. Потом вложила катану в ножны и исчезла — то ли выполнять приказ, то ли исполнять просьбу.
Аура эйко давила страшнее любого демона. Аоки встал напротив ученика, чьё сознание горело в демонической агонии, и впервые за долгие годы принял стойку.
— Длань морская, ответь на зов Андреаса. Путь разума!
Дождь прекратился. Каждая капля, повисшая в воздухе, ждала приказа морского дракона — и каждая превратилась в острый шип. Аоки выбросил вперёд руку и сжал кулак. Все шипы разом ударили в ученика.
Демон застыл. Он не понимал, почему наставник его атакует. Голоса Ао почти хватило, чтобы прояснить разум, но первый же шип вошёл в тело, и боль затопила всё. Пламя, рвавшееся из трещин в чешуе, гасло под ударами одно за другим. Аоки не стал ждать. Шаг — и хаори буквально сорвалось с его широких плеч. Через мгновение катана, одетая слоем воды, пробила противнику грудь, и Аоки отпрыгнул.
Пламя ревело. Земля дымилась.
Аоки отступил, вглядываясь сквозь дым и жар, и увидел то, что когда-то любил. Сломанную скамейку под старым деревом. Царапины на камне, где играли в сёги. Там, где теперь лежали трупы, он ел с близкими манджу. Там, где валялись обугленные маски, Хикари когда-то пугала прохожих, играя в призрака.
Горло сдавило. Он сглотнул, но слёзы всё равно подступили.
«Я это уже видел. Война забирает всё. Сначала людей. Потом память о них».
И тут сквозь гул стихии донёсся крик:
— Сенсе-е-ей!
Не рёв зверя. Голос до жути человеческий и родной.
Аоки обернулся. Перед ним стоял он — изуродованный, с вытянутым, похожим на череп лицом и бордовыми горящими глазами. И всё-таки похожий. Осанка, манера стоять.
Рывок был молниеносным. Воздух зашипел, жар взлетел так, что даже дождевая влага испарилась, не долетев до земли. Аоки едва успел накрыть себя водой. Пар заслонил всё, и из пара вылетела фигура.
Первый удар — боковой, кулаком. Аоки закрылся и почувствовал, как треснуло предплечье; катана едва не выпала из пальцев. Второй — апперкот снизу. Уклон, перекат, клинок в землю — и из земли ударили ледяные пики. Бенимару крошил их с яростью. Его кулаки не били, а рубили, как мечи, и каждое движение было отточенной копией стиля Чоудзи.
Аоки всё равно пошёл в атаку: серия прямых, подкрученный выпад, контроль локтя. Бесполезно. Бенимару отвечал рефлексами бойца, рождённого в пламени: колено в солнечное сплетение, кулак в висок, разворот в воздухе и пятка в челюсть. Старик пошатнулся. Ледяные шипы снова вырвались из земли, и Бенимару опалил их одним выдохом.
Из-за пазухи демона что-то выпало. Портрет и кольцо — и оба целые. Аоки опустил взгляд, и у него перехватило дыхание: со старого портрета смотрели Акихико и Чоудзи.
В голове у Бенимару, сквозь ненависть и боль, вдруг прозвучали слова — тихие, ясные, будто он сам их вспомнил. Он не знал, откуда они. Но выкрикнул их, как свои:
— Палящее солнце, ответь на зов Амуре. Путь разума!
И бросился вперёд — уже не по-звериному, а грациозно, как Машири. Захват запястья, разворот, захват шеи, попытка броска. Аоки выставил ледяной щит, провернулся, вывернулся из захвата и ударил кулаком под рёбра.
Вспышка, рёв.
Они сошлись. Столб пламени взвился вверх, меч встретил кулак, лёд вынырнул из земли, как лапы мертвецов. Клинок Аоки пробил Бенимару плечо, а раскрытая ладонь Бенимару вошла сенсею в живот. Треск, пар, кровь.
Аоки отшатнулся. Кровь пошла из горла. Но вместо того чтобы отступить, он шагнул вперёд и положил ладонь ученику на грудь, у самого раненого плеча.
Он чувствовал всё. Ауру мальчишки, разорванную превращением в клочья, — потоки, которые больше не знали, куда течь, и рвали тело изнутри. И он сделал то, что умел лучше всего: повёл их. Как воду, по руслу. Связал оборванные концы своей аурой, стянул, сшил, закрепил — и оставил поверх печать, чтобы держалось, когда его самого не станет.
Под его ладонью на плече Бенимару проступили белые знаки — похожие на щит Каэльварума.
Чешуя начала осыпаться пеплом. Клыки уменьшились. Демон съёживался обратно в мальчишку.
— Вот, значит, как, — прохрипел Аоки. Кровь капала с губ, но голос был спокойным. — Ты пытался защитить...
Он собрал последние силы для последнего урока.
— Даже если сожжёшь этот мир... согрей тех, кто рядом.
Он медленно, почти бережно опустился на колени. Пальцы сжались в пепле.
— Прости, Чоудзи. Прости меня.
И Куукьё Аоки упал лицом в обугленную землю — ту самую, на которой когда-то учил мальчишку держать клинок.
Бенимару стоял на коленях и бил кулаками в землю, будто хотел пробить саму реальность — ту, в которой всё рухнуло. На плече белели незнакомые знаки.
— Сенсей! Почему вы извиняетесь?! Это я не справился... Это я никого не защитил... Это я вас...
Голос дрожал, боли в нём было больше, чем ярости. Огонь вокруг незаметно утихал, хотя воздух над пеплом всё ещё плавился. Хотелось свернуться клубком и исчезнуть.
«Я был слаб. Я всё уничтожил. Я... остался один?»
Сквозь треск углей и тишину смерти прозвучал голос:
— Кое-кого ещё можно спасти.
Он поднял голову. Женщина с изумрудными глазами, полными грусти, держала на руках Хикари. Она бережно опустила её на землю рядом с ним, потом подошла к Аоки, наклонилась и кончиками пальцев закрыла ему глаза.
— Пусть сам Андреас проводит тебя до садов Хаято. Прощай, Лазурный дракон.
Потом она посмотрела на Бенимару. Он дрожал всем телом. Лицо снова стало человеческим, но слёзы текли не переставая.
— Эта девочка была дорога вам обоим, — сказала она. — Её ещё можно спасти. Может быть, твоё пламя всё ещё умеет согревать. Согреть её тлеющую душу.
Он поднялся медленно, будто сам вытаскивал себя из ямы. В груди — дыра, в теле — боль, в душе — уголь. На тело наставника он взглянул лишь мельком и тут же отвёл глаза: принять это он не мог.
Он опустился рядом с Хикари. Огонь, который сжёг деревню, не пощадил и её: страшные ожоги на руках, на плече, на щеке, кожа местами почернела. Женщина с изумрудными глазами уже склонилась над ней с другой стороны, и над самыми страшными ожогами задрожал бледно-зелёный свет. Но тепла не было. Кожа Хикари была холодной, дыхание — едва заметным.
Бенимару взял её руку. Тихо, осторожно, будто боялся окончательно сломать что-то хрупкое. Внутри всё было не просто выжжено — высушено до трещин. Он чувствовал себя пеплом в теле человека. Ни сил, ни веры, только слабое болезненное дрожание, как у огня в последние секунды перед тем, как погаснуть. Он не знал, что делать. Ни приём, ни синдзюцу, ни крик не вернут того, кто уже на краю. Его сила рождалась из гнева, а сейчас в нём осталась только тишина — холодная, как её пальцы.
Он прижался лбом к её лбу. Её сердце билось медленно. Слишком медленно. Будто его собственное подстраивалось под её дыхание — и умирало вместе с ним.
— Мой светлячок... Пожалуйста... — прошептал он. — Я никого не смог защитить. Ты же обещала... дотянуться до звёзд вместе...
Он прижал её к себе — так, как в детстве прижимал деревянную куклу, которую подарила ему сама Хикари. Тогда он тоже боялся уронить и сломать. Только теперь страх был не детским. Теперь он не знал, спасает ли её — или просто держит на руках мёртвую.
Ему было пятнадцать. Раны не затянулись, голос ещё ломался, а на плечи уже рухнула боль, под которой не выдерживают и взрослые. Он вспоминал, как она улыбалась, как вытирала ему лицо, когда он ревел после тренировок, как обзывала дурачком, когда он пытался быть серьёзным. Всё это отодвинулось далеко-далеко, будто кто-то вырезал эти сцены из прошлого и сжёг, оставив только пепел.
Все звёзды разом погасли.
Сумирэ бежала долго. Когда всё стихло, она остановилась перевести дух и достала кольцо, которое вытащила из кармана Хикари.
Красивое колечко с символами вдруг стало водой и утекло у неё сквозь пальцы.
В бешенстве она одним ударом переломила толстый ствол дерева.
「Когда солнце встанет в ряд со звёздами — родится легенда, что погрузит мир во мрак.」— Четверокнижие мастера Элмы.
P.S: Телеграм канал автора можно найти перейдя в описание его профиля или в комментариях под главой. Закрыв начало истории желаю всем добра и позитива!