Тысячи лет назад ткань бытия не была такой упорядоченной, как сегодня. Империи вырастали на руинах своих предшественниц, а императоры носили имена, от которых стыла кровь. И подобно случайности, что когда-то породила наш мир, явилась новая. Далеко от нынешней Империи Хякки вспыхнул свет, возвестивший Его пришествие.
Первым первого Принца бездны нашёл светлейший ум той эпохи — Тот, кто считает звёзды. Случайно ли? Принц явился в эпоху сумрака. В эпоху, единственным светом которой был тот, кто этот сумрак и призвал.
Принц не помнил ни имени, ни рода, и Звездочёт стал ему отцом, братом и другом. Но душу Принца грызла тоска — по тому, что он забыл, и по тому, чего никогда не было. Пустота внутри него была почти осязаемой, и Звездочёт решил его отпустить. Пусть странствует. Раз в сто лет они будут встречаться.
Под пером рассказчика век проходит за мгновение. Сотню лет Странник скитался по миру, сотню лет светоч считал звёзды. Встретились они в безвестную эпоху, в бесславной империи, в безымянной чайной. Звездочёт не бросился обнимать друга: он не знал, во что того превратила дорога. А когда увидел тяжёлый взгляд Странника, понял, через что тому пришлось пройти.
— Вы, люди... — заговорил Странник тихо и устало. — Вы настолько же слепы и жестоки, насколько добры и умны. Эти сто лет... Сначала было любопытно. Я просто смотрел. Видел несправедливость, видел агонию, но боялся что-то менять. А потом...
Звездочёт удивился. Он никогда не учил его, что такое справедливость. Но то, что он услышал дальше, потрясло его до глубины души.
Странствовал он всего вторую неделю, когда узнал слово «авантюрист». Ремесло это позволяло ходить где угодно, браться за что угодно и смотреть на людей вблизи. Мир он изучал меньше, чем самих людей. И пристрастился к их еде, хотя голода не чувствовал никогда.
День был солнечный. Странник с утра собирал травы на продажу, подстрелил к обеду пару куропаток и теперь сидел в тени высокого широкого дерева, неторопливо ел и был почти счастлив.
Крик пронзил ему уши. Еда выпала из рук, и он зажал уши ладонями. Рядом с чужой болью ему до сих пор было не по себе.
А потом пришла злость. Кто посмел испортить ему обед? Деньги даются тяжело, и этот кто-то только что пустил по ветру несколько дней его труда. Наказать. Обязательно наказать.
Он поднялся и пошёл на звук. И где-то на дне сознания снова услышал женский голос. Тот звучал тихо и раньше, пару раз, но теперь Странник отчётливо различал слова, хотя смысла пока не понимал.
На поляне хозяйничали трое. Скорее всего, из банды Слепца — о ней болтали в таверне неподалёку от Эрна, которому принадлежали здешние земли.
Лысый, жилистый, с медной серьгой в ухе, сидел на корточках над телом девушки постарше и срезал с её ушей серёжки. Под ногами валялась перевёрнутая корзинка, и лепёшки из неё разлетелись по траве. Молодой, с жидкими усиками, ходил по ним, вдавливая в землю каблуками. Третий, толстый, держал за связанные руки вторую девушку — помоложе — и скучающе ковырял в зубах.
— Глянь, Хряк, серебро! — Лысый подбросил серёжки на ладони. — Небось мамкино. Ничего, мамке ещё родит.
— Чего с мелкой делаем? — Молодой пнул лепёшку, и она отлетела под дерево. — Слепец говорил — свидетелей не оставлять.
— Дурак ты, Шило. За такую у Северных ворот на рудники три серебряка дадут. Ещё и спасибо скажут.
— Она вам ничего не сделала! — Голос у связанной сорвался на крик. — Она нож только для хлеба взяла, она...
— Вот-вот. — Лысый поднял с травы короткий тупой нож и повертел его, ухмыляясь. — Хлеб резать — это пожалуйста. А людей таким не зарежешь, хоть обстарайся.
Он швырнул нож в кусты и вытер сапог о платье мёртвой.
— Тихо сиди, а то тебя и на рудник не возьмут. Кому там кривые нужны?
Толстый Хряк загоготал.
Странник подошёл к лысому и вежливо тронул его за плечо.
— Простите, господин. Вы, кажется, здесь главный. Вы испортили мне обед. Две куропатки, и ещё лепёшка с сыром, я её с утра берёг. По-моему, будет честно, если вы...
Лысый медленно поднял голову и оглядел его с ног до головы.
— Хряк. — Он даже не обернулся. — Слышь. Нам тут за обед счёт выставили.
— Глупый что ли? — хохотнул толстый.
— Нет, — растерянно ответил Странник. — Я просто голодный странник.
Висок прошила боль. Он даже не заметил, когда лысый успел отмахнуться. Странник сел на землю, ветка зацепила плащ и разорвала рукав. Двое других загоготали. Лысый ударом ноги опрокинул его на спину и уселся на грудь.
— Голодный, говоришь? — Он сгрёб с земли горсть грязи вперемешку с раздавленной лепёшкой и запихнул Страннику в рот. — На. Жри. Возмещаю.
И принялся бить — методично, не торопясь, со смаком. Странник, который до сих пор только собирал травы и стрелял куропаток, и представить не мог, что человека можно вот так бить — смеясь.
Щелчок — и реальность сменилась.
Странник стоял в каменном зале, высоко над обрывом. Где-то далеко внизу ревело пламя. У балкона, спиной к нему, стояла высокая женщина в красном платье. Волосы у неё тоже были красными — будто сам огонь, сам вулкан принял женское обличье. Она заговорила, не оборачиваясь, теми самыми словами, которые он слышал раньше. Только теперь он понимал каждое.
«Как долго ты прятал клыки и когти, Странничек. Притворялся исследователем, как тот, кто тебя нашёл. А мы-то с ним знаем, кто ты такой на самом деле. Ты... нет. Мы. — Она тихо засмеялась. — Слышишь, как они гогочут? Ответить на это можно только одним — рыком дракона. Взойти, как солнце, опалить землю и превратить её в пепел. Пустота у тебя внутри хочет крови, милый, и эти трое станут первым шагом. Сегодня мы выкрасим мир в багровый. Пусть горит в твоём гневе. Во мне».
Щелчок вернул его на поляну.
Что-то изменилось. Он чувствовал себя лучше. Сильнее. И эта сила была его собственной.
Лысый перемены не заметил. Он снова замахнулся — и этот удар стал для него последним. Странник просто выпрямил руку, и голова лысого слетела с плеч. Случайно. Он даже не целился.
Гогот оборвался.
Странник спихнул с себя тело, которое ещё не успело понять, что умерло, и поднялся во весь рост. Вокруг его силуэта задрожал воздух. Он медленно, неестественно, как сова, повернул голову и заговорил — и голос его смешался с голосом женщины в красном:
— Ах, оцепенели. Охотник вмиг стал добычей. Жаль, что лысый сдох так быстро. Хотелось подарить ему смерть подольше и побольнее. Ну ничего. Отыграюсь на вас.
Один разбойник бросился бежать. Земля под ним вспыхнула раньше, чем он сделал третий шаг. Пламя появилось сразу, будто всегда там лежало и ждало своего часа. Он закричал — совсем не так, как кричала девушка минуту назад: без капли достоинства, одним животным ужасом. Огонь не спешил. Обвивал ноги, полз выше, нарочно тянул с развязкой.
Второй, помоложе, выставил перед собой клинок. Металл потёк, как воск на солнце, и стёк с его руки прежде, чем он понял, что клинка больше нет. Он уставился на пустую невредимую ладонь с таким недоумением, будто вопрос, почему он ещё жив, волновал его больше, чем то, что будет дальше.
Странник не торопился. Он шёл к нему медленно, чувствуя, как под кожей бурлит что-то чужое и при этом странно своё, и смаковал этот страх так же, как недавно смаковал еду. Голос в голове довольно мурлыкал, как кошка, дорвавшаяся до сливок:
«Вот так. Дай ему прочувствовать. Пусть каждая секунда покажется часом».
— Это не я! — Шило пятился, пока не упёрся спиной в дерево. Усики у него тряслись. — Это Лысый, он главный, он резал! Я только держал! Возьми мою долю — всё возьми, слышишь? Серёжки, вот, на, серебро!
Он протянул на дрожащей ладони окровавленные серёжки Мэй.
— Ты уже всё отдал, — сказал Странник чужим голосом, склонив голову набок. — Тогда, когда встал на этот путь.
Лес заполнил огонь. Сухие ветки трещали, кора чернела и осыпалась хлопьями пепла, и пепел ложился Страннику на плечи, как первый снег. Дым поднялся столбом и закрыл солнце, и поляна на миг утонула в багровых сумерках. Для Странника сейчас существовали только двое. Потом — один. Потом — никого.
Тишина пришла густая, как дым. Пламя нехотя опадало, будто сделало своё дело. Гнев откатывался, как волна от берега, унося с собой обломки и пену, а вместе с ним уходил и второй голос — тот, что секунду назад говорил его губами. Он оседал куда-то на дно, будто ждал следующего зова.
Он обернулся — и увидел её.
Девушка сидела там же, где он её оставил, прижав колени к груди. Широко распахнутые глаза смотрели не на трупы и не на огонь. На него. И благодарности в этом взгляде не было. Только тот же ужас, что минуту назад был в глазах разбойников.
Странник замер. Будто чья-то рука сжала ему сердце. Огонь под кожей погас и стёк обратно внутрь, как вода в трещину. Воздух вокруг него перестал дрожать, шея встала на место.
— Прости, — тихо сказал он уже своим голосом и растерянно посмотрел на свои руки, будто видел их впервые. — Я не хотел, чтобы ты это видела. Я не...
Она не ответила. Только сильнее сжала колени, а потом выдохнула сквозь зубы, едва слышно:
— Не подходи.
Странник огляделся: тлеющий лес, две горстки пепла там, где только что стояли люди, и тело девушки постарше, к которой он опоздал. Стыд оказался тяжелее гнева. Он медленно, без резких движений, опустился на одно колено — не рядом, а чуть поодаль.
— Меня зовут... — Он запнулся. Имени, которое можно было бы назвать своим, у него не было. — Люди зовут меня просто странником. Я тебе ничего не сделаю. Тебе нужно в город?
Сая вытерла лицо рукавом, размазав сажу, и упрямо поднялась, хотя колени у неё тряслись.
— В Эрн. Сама дойду.
— Конечно. — Он поднялся и отряхнул плащ с порванным рукавом. — Тогда я просто пойду в ту же сторону. В двух шагах позади. И постараюсь больше никого не поджигать.
— Только попробуй подойти ближе, — бросила она через плечо.
В голосе не осталось и следа от прежнего — только неловкость существа, которое впервые узнало, каково это, когда тебя боятся.
Шли молча. Странник и правда держался позади и считал шаги, будто это могло хоть что-то искупить. Тропа петляла между обгоревшими стволами, дым понемногу оставался за спиной, и воздух снова пах смолой и прелой листвой. Девушка иногда оглядывалась — коротко, будто проверяла, не померещилось ли ей, что он всё ещё идёт следом.
— Ты не человек, — сказала она, когда лес начал редеть и впереди показались первые крыши Эрна.
Это был не вопрос.
— Не знаю, кто я, — честно ответил Странник. — Меня нашёл один человек. Звал сыном, хотя мы совсем не похожи. Я думал, я просто путник, который слишком любит еду и слишком мало спит.
— А теперь?
Он посмотрел на свои ладони — те самые, что только что плавили сталь и превращали людей в пепел.
— А теперь вопросов у меня опять больше, чем ответов. Вот и вся правда.
Сая смотрела на него во все глаза.
— Ты их убил из-за обеда?
Странник помолчал. Врать ей почему-то не хотелось.
— Я не хотел убивать их, — признался он. — Потом...
Она ничего не сказала. Но шаг больше не ускоряла, хотя первые полчаса почти бежала. Может, ужас понемногу уступал место чему-то другому. Не доверию — хотя бы любопытству.
У самых ворот она остановилась.
— Меня зовут Сая, — сказала она, глядя не на него, а куда-то в сторону, на стражников. — Мою сестру звали Мэй. Она...
Голос дрогнул, и Сая замолчала.
— Я... — тихо начал Странник. — Прости.
— Ты пришёл поздно. — Голос у неё сорвался. Потом она упрямо вскинула подбородок. — Но пришёл. Я твоя должница. А я не люблю быть должной.
Она развернулась и пошла к воротам, больше не оглядываясь. Странник стоял и смотрел ей вслед и впервые за долгое время думал не о том, что он видит в людях, а о том, что люди могут увидеть в нём.
Где-то в глубине женский голос молчал — то ли устал, то ли выжидал. Но Странник отчётливо чувствовал: это не конец. Это пауза перед следующим щелчком.
Он шагнул к воротам. Надо было убедиться, что с Саей всё будет в порядке.