— Сядь, — сказала Хикаёми.
Рин села. Прямо на землю, у поленницы, поджав ноги и прижимая к груди лист, будто его могли отобрать. Хикаёми сунула ей в руки недоеденный рисовый шарик. Рин машинально откусила, не глядя.
— Рассказывай. Медленно.
— Медленно не могу, — сказала Рин с набитым ртом. — Ладно. Могу. Слушайте. Я всё время думала, что это шифр. Что каждый знак — слово, как у нас, и надо понять, какое. А это не так. Каждый знак — это звук. Не слово — звук! Как будто кто-то записал речь по слогам, только слоги у них маленькие, по одному-два звука. Понимаете?
Бенимару не понимал. Хикаёми, судя по лицу, тоже.
— Ладно, не понимаете, неважно. — Рин отмахнулась. — Главное: если это звуки, значит, имена можно прочитать, даже не зная языка. Имя — оно и есть имя, как его ни запиши. И я стала искать имена. Знаете, какое нашла первым?
Она ткнула пальцем в лист, в короткую цепочку знаков.
— Ха-я-то. Хаято. Хаято Яе. Основатель. Он там есть, три раза! А вот тут — На-на-ми. Понимаете? Это писали люди, которые знали Семерых. Может, сами Семеро писали. А когда у меня были их имена, я узнала, как звучат знаки, и смогла прочитать остальные звуки.
— И что там? — тихо спросил Бенимару.
Рин помрачнела.
— Звуки. Только звуки. Я могу прочитать, но не знаю, что это значит, — язык чужой. — Она провела пальцем по строчке. — Кроме имён. Есть ещё одно. Тоже три раза. Рядом с Хаято, как будто они говорят друг о друге. — Она прищурилась и прочитала по слогам, медленно, пробуя на языке: — Джон. Лам-пард. Джон Лампард.
Она подняла глаза.
— Кто это?
Хикаёми покачала головой.
— Никогда не слышала.
— И я не слышала. А я слышала всех. — Рин снова уткнулась в лист. — В архиве его нет. Ни в летописях, ни в списках экспедиции, ни в песнях. Я проверила, пока шла сюда. Ну, не проверила — вспомнила. Нигде. Как будто его и не было.
— Я читал про историю варварских земель и там было упоминание Джона Ла...? Возможно это тот самый Лампард, — добавил Бенимару задумчиво.
Вдруг под рёбрами у Бенимару на миг стало пусто и холодно — так, будто голос, который только что сказал «отлично», задержал дыхание. Потом тепло вернулось.
«Ну здравствуй, — сказал он. Лениво, как ни в чём не бывало. — Соскучился?»
Бенимару дёрнулся. Хикаёми покосилась на него, но Рин в этот момент снова затараторила про звуки, и та отвернулась к ней.
«Ты, — подумал Бенимару так громко, как мог. — Ты где был?! Столько дней. Я звал. Я...»
«Знаю. Слышал. — Пауза. — И, кстати, давай договоримся о главном. Не „ты“, не „голос“, не „эй“. Зови меня Отречённым».
«Почему?»
«Потому что мне так нравится. — Голос хмыкнул. — Не дуйся. Я не просто так молчал. Мне нужно было кое-что проверить. Первое — насколько хороша твоя учёная. Вон, полюбуйся: язык, который никто не читал тысячу лет, она раскусила за три ночи. Хороша. Очень хороша. Запомним».
«А второе?»
«Второе — ты. Насколько ты умён без подсказок. — Голос лениво растянул слова. — И знаешь, ты меня порадовал. Ты ведь ей так и не сказал. На крыше, когда она сидела рядом и в первый раз в жизни говорила, что ты ей нужен. Про меня — ни слова. Даже сам не понял почему. Умница. Правильно».
Бенимару стиснул зубы так, что заныла челюсть.
«Я не сказал не потому, что так правильно. Я не сказал, потому что боялся. Я не такой, как ты. Я не бесчувственный».
«Бесчувственный, — задумчиво повторил голос. — Хорошее слово. Запомни его. Потом обсудим, кто из нас какой».
— Бенимару.
Он вздрогнул. Хикаёми смотрела на него в упор.
— Ты с кем разговариваешь?
— Что?
— У тебя губы шевелятся. Третий раз уже. — Она прищурилась. — Ты сам с собой разговариваешь?
— Он и с каштанами разговаривает, — тут же сказала Рин, не поднимая головы от листа. — Мне Ватари рассказывал на празднике. Говорит, стоял у жаровни и шептался с каштаном.
— Это было один раз!
— Один раз — это уже научный факт, — назидательно сказала Рин. — Не переживай, Машири. Я тоже сама с собой разговариваю. Постоянно. Это признак большого ума. Я вот и в хранилище, когда замок вскрывала, полчаса с ним разговаривала, он меня так и не послушал, пришлось...
Она осеклась на полуслове. Тишина упала такая, что стало слышно, как за сараем капает вода из опрокинутого ведра.
— В хранилище, — повторила Хикаёми ровно.
— В каком хранилище? — Рин моргнула. — Я сказала «хранилище»? Я сказала «хранилище свитков». У меня в комнате. Там замок на сундуке, он заедает, я его...
— Рин.
— Честно! Сундук! Деревянный! С замком!
— Ты врёшь, — сказала Хикаёми. Не громко. Очень тихо. — Ты всегда начинаешь частить, когда врёшь. — Она медленно поднялась. — Три года ты не могла прочитать ни одного знака в других текстах. И вдруг — за три ночи. С кольца, на котором две строчки? Нет. Тебе нужно было больше текста. Тебе нужен был тот свиток, о котором ты мне все уши прожужжала. Из нижнего хранилища. — Она перевела взгляд на Бенимару. — И кто-то же держал тебе свечу.
Бенимару открыл рот.
— Хикаёми-сан, я...
— В ночь праздника. — Она не повышала голоса, и от этого было хуже. — Ты сказал, что пойдёшь к Хикари. Рассказать ей про салют.
Он не смог ответить. Хикаёми смотрела на него ещё мгновение. Потом повернулась к Рин.
— Ты знаешь, что будет, если Ханзо узнает? Нижнее хранилище — это приказ сёгуна. Не устав Журавля, не правило корпуса. Приказ сёгуна. Ханзо вас прикончит. Обоих. И будет в своём праве.
Рин съёжилась в сером шарфе.
— Хикаёми-сан, послушайте, там был... — начал Бенимару.
Но она уже уходила. Быстро, прямо, не оборачиваясь, как уходила когда-то Чика у развилки. Она свернула за угол сарая и исчезла.
«Был Бендзиро, — закончил Бенимару в пустоту. — Там был Бендзиро».
Рин сидела на земле, обхватив колени, и смотрела на лист.
— Прости, — сказала она тихо. — Машири. Прости меня. Я дура.
Ночью Бенимару лежал на футоне в спальне Журавля и не спал. Сота храпел. Кто-то из младших бормотал во сне заученные названия школ синдзюцу. Девочка с косой опять тихо плакала в подушку.
Он думал о Хикаёми. О том, как она уходила за угол сарая — прямо, быстро, не оборачиваясь. О том, что у него за пазухой лежит хаори, зашитое её кривым третьим стежком.
«Хватит», — сказал голос.
«Отстань».
«Не отстану. Ты так переживаешь, что от тебя пахнет на весь Журавль. Зола соскальзывает, малец. Я чую. А если чую я — может учуять и кто-нибудь ещё. Тот же Ханзо. Ему до тебя через двор — пара шагов».
Бенимару закрыл глаза и укрыл огонь. Получилось с третьего раза.
«Вот. Уже лучше. — Голос помолчал. — Теперь слушай внимательно, потому что это важнее твоей зеленоглазой. Завтра испытание. Ты обязан его пройти».
«Я знаю».
«Нет, не знаешь. Думаешь, это про звание? Про знак на форме? — Голос хмыкнул. — Подумай головой. Ханзо сидит и складывает. Мальчишка пережил смерть эйко. Мальчишка пережил Энма Кай. У мальчишки странный ожог на ладони и странное второе дно в ауре. А теперь мальчишка ещё и не может зажечь огонёк, который зажигают тринадцатилетние девочки. Знаешь, что он подумает?»
Бенимару молчал.
«Он подумает: а точно ли этот мальчишка тогда лежал без сознания? Точно ли Сумирэ пришла одна? А может, она пришла к нему? — Голос стал тише, почти ласковым. — И вот тогда, малец, он спросит уже не про ожог. Тогда он спросит, что тебя с ней связывает. И меч будет не у горла. Он будет глубже».
Бенимару открыл глаза и уставился в потолок.
«Тогда помоги, — подумал он. — Ты же знаешь, как. Ты же знаешь про золу, про огонь, про всё. Научи меня. Огонёк над пальцем — и всё. Один огонёк».
Голос молчал так долго, что Бенимару решил — опять ушёл.
«Твоё синдзюцу, — сказал он наконец, — для твоего возраста и так прекрасно».
«Прекрасно? Оно рассыпается!»
«Над пальцем — рассыпается. На кулаке — держится. Не все огни для того, чтобы на них любовались, малец. Некоторые — чтобы бить. — Пауза. — Спи. Завтра понадобятся силы. И перестань вонять на весь Журавль».
И тепло стало ровным и сонным. Бенимару лежал ещё долго. Потом перевернулся на бок, подтянул колени и, сам того не замечая, положил ладонь на плечо — туда, где под рубахой белели странные знаки.
Утром, до гонга, он пошёл в лазарет. Целительница ещё спала, и в коридоре было пусто. В дальней комнате Хикари лежала всё так же, в зелёном свете, у окна с маленьким садом. Ветка вишни в вазе отцвела, и кто-то поставил вместо неё ирис. Бенимару сел на пол рядом с ней.
— У меня сегодня испытание, — сказал он. — Если не пройду — полгода с младшими. Сота уже пройдёт, он лучше всех. Мио тоже. Иссэй вообще... — Он замолчал. — Неважно.
Хикари дышала. Медленно, ровно.
— Хикаёми-сан мне хаори подарила. Чёрное, с огнём, как то оби, помнишь? Говорит, купила. Сама вышивала, у неё третий стежок всегда кривой. А вчера на крыше сказала, что рада нашей встрече. Она так сказала, будто ругается. А сама...
Голос дрогнул. Он сглотнул.
— А я ей соврал. Она попросила только одно — быть честным. Один подарок, Хикари. Я даже этого не смог. Пошёл ночью с Рин в... А ей сказал, что иду к тебе. К тебе! — Он засмеялся, и смех вышел мокрым. — Я тобой прикрылся. А она узнала... Она даже не кричала. Просто ушла. Лучше бы отчитала меня, лучше бы избила меня...
За окном в пруду плеснула рыба. Он не заметил, когда заплакал. Слёзы капали на циновку рядом с коконом, и он не вытирал их. Ему казалось, если вытрет — придётся встать и пойти на площадку, а он не мог. Не мог пока.
— Ты бы мне сказала, что я дурак, — прошептал он. — Ты всегда говорила. И сразу становилось легче. Скажи, а?
Хикари не ответила. Бенимару посидел ещё немного, прижав ладонь к краю зелёного света. Потом вытер лицо рукавом хаори — того самого, — встал и пошёл к Журавлю. Гонг ударил, когда он был на середине двора.
Утром на площадке Журавля было тихо, как на похоронах. Гэнсай сидел на своём камне у колодца, в чистом кимоно, без палки — палка лежала у его ног. Вдоль галереи стояли несколько токусю постарше: кто-то из наставников, кто-то просто пришёл посмотреть. Бенимару обвёл их взглядом. Хикаёми среди них не было.
— По одному, — сказал Гэнсай. — Выходите, показываете синдзюцу. Что умеете. Не что хотите уметь, а что умеете. Мне нужна форма. Форма — это когда ваше синдзюцу стоит само и не разваливается, пока вы на него не смотрите. Начали. Ватари.
Сота вышел первым, как будто только этого и ждал. Поднял ладонь — и над ней встал огонь: столб рыжего пламени в локоть высотой, ровный, как свеча в безветренной комнате. Сота подержал его, потом сжал кулак — и пламя сжалось в шар размером с яблоко, повисло над ладонью и закрутилось.
Кто-то на галерее одобрительно хмыкнул. Гэнсай кивнул.
— Годится. Следующая. Ватари-младшая.
Мио вышла, бледная до синевы. Протянула руки над ведром с водой — и вода поднялась. Тонкой лентой, как шёлк, закрутилась вокруг её запястий и легла в воздухе ровным кольцом. Руки у Мио дрожали. Кольцо — нет.
— Годится.
Иссэй вышел, не дожидаясь, пока его назовут. Посмотрел на свою тень — и тень отделилась от песка, поднялась тонким чёрным лезвием и застыла в воздухе, острая и неподвижная, как настоящий клинок. Иссэй даже не поднял руки. Гэнсай долго смотрел на лезвие. Потом сплюнул.
— Выпендрёжник. Годится.
Они выходили один за другим. Парень постарше с синеватым огнём. Двое с землёй. Один с ветром, от которого у Гэнсая задрался рукав. Годится. Годится. Годится.
Потом вышла девочка с косой — Йоко. Она встала посреди площадки, подняла ладонь, и Бенимару видел, как она старается: губы сжаты, глаза зажмурены, всё лицо трясётся от натуги. Над ладонью вспыхнул бледный огонёк — и погас. Вспыхнул — и погас. На третий раз не вспыхнул вовсе.
Йоко открыла глаза, посмотрела на пустую ладонь — и разревелась. Громко, некрасиво, прямо посреди площадки.
— Сядь, — сказал Гэнсай. Не зло, просто устало.
Она села у стены галереи, обхватила колени и уткнулась в них лицом.
— Машири.
Бенимару вышел. Песок под ногами был горячим. Все смотрели. Сота — с прищуром, Мио — с тревогой, Иссэй — без выражения. Бенимару ещё раз обвёл взглядом галерею. Хикаёми не было.
Он сжал кулак. Огонь лёг на костяшки — тонко, ровно, как учила наставница. Он поднял руку, показывая. Гэнсай даже не встал с камня.
— Это что?
— Синдзюцу. Огонь. Он держит форму, если...
— Это не форма, — перебил Гэнсай. — Это ты огнём руку обмотал, как тряпкой. Форма — это когда огонь стоит сам, отдельно от тебя, над ладонью. Над пальцем, на худой конец. Так ты одежду спалишь, — Он кивнул. — Давай.
Бенимару разжал кулак. Огонь соскользнул с руки. Он поднял указательный палец, выдохнул и убрал золу.
Над пальцем вспыхнуло — и рассыпалось искрами.
— Ещё.
Ещё. Ещё. Искры падали в песок и гасли с тихим шипением, и над площадкой потянуло горелым. Йоко у стены галереи перестала всхлипывать и застыла, уставившись на шипящие искры. На галерее кто-то хмыкнул. Кто-то засмеялся.
На шестой раз Бенимару опустил руку. Гэнсай поднялся с камня. Подобрал палку. Посмотрел на Бенимару единственным глазом долго, тяжело, и в этом взгляде не было ни жалости, ни насмешки. Только злость.
— Два месяца, — сказал он. — Два месяца ты у меня на площадке. Резонанс есть. Сила есть. Даже голова иногда есть. А формы нет. — Он повертел палку в единственной руке. — Ладно. Не буду говорить, что ты не прошёл. Скажу так: последний шанс. Спарринг со мной. Если я свалюсь — будешь сенси. Не свалюсь — полгода махать деревом с младшими.
По площадке прошёл шёпот. Кто-то на галерее перестал смеяться.
Гэнсай, прежде чем выйти на середину, на мгновение поднял глаза к верхней галерее западного крыла. Туда, где никого не было видно. Потом опустил взгляд и сплюнул в песок.
Гэнсай дрался без меча. Одной рукой и палкой. Этого хватило: первый удар Бенимару пропустил, даже не поняв откуда. Палка вошла под рёбра, и воздух вылетел из лёгких со свистом. Второй — по колену, и нога подогнулась. Третий — по скуле, и рот наполнился кровью.
Он встал. Палка сбила его снова.
— Медленно, — сказал Гэнсай. — Как баба на базаре.
Бенимару поднялся и сжал кулак. Огонь лёг на костяшки, и он ударил — прямо, в грудь. Гэнсай даже не отступил: повернулся боком, и кулак прошёл в пустоту, а палка опустилась Бенимару на затылок.
Песок. Кровь на песке. Чья-то тень на краю площадки.
— Вставай! Аоки бы тебя за такое выпорол.
Он встал. Гэнсай бил не торопясь. Не в полную силу — Бенимару это понимал, — но ровно настолько, чтобы каждый удар было слышно на всей площадке. По рёбрам. По рукам. По шее, рядом с только что снятым швом. Он бил и говорил — тихо, ровно, так, чтобы слышал только Бенимару.
— Деревню сожгли. Эйко погиб. А ты живой. Целенький. Лежал в траве, пока твой сенсей кровью захлёбывался. Удобно, а? Удобно быть тем, кого защищают?
Под рёбрами полыхнуло. Зола поехала. Бенимару почувствовал, как она соскальзывает — слой за слоем, как снег с крыши, — и под ней краснеет. Жар поднимался к горлу. Кулаки сжались сами. Ещё одно слово, ещё один удар — и огонь вырвется наружу прямо здесь, при всех, при Ханзо, при всём Журавле, и тогда...
«Держи, — очень тихо сказал Отречённый. — Держи, малец. Он этого и ждёт».
— Ну? — Гэнсай опустил палку и посмотрел на него в упор. — Что ты там прячешь? Покажи. Покажи, что у тебя внутри, раз форму показать не можешь.
Бенимару поднял голову. И увидел её:
Хикаёми стояла в тени галереи, у самого дальнего столба, там, где её не было ещё минуту назад. Руки скрещены на груди. Лицо — то самое, неподвижное, каким оно было вчера у сарая. Она не подошла, не крикнула, не сделала ни одного движения.
Но она пришла. Зола легла обратно. Сама, без усилия, ровным слоем. Жар ушёл вниз, под рёбра, и там затих. Бенимару вытер кровь с губ рукавом хаори — того самого, с кривым третьим стежком на плече, — и встал в стойку.
Гэнсай чуть сощурился. На этот раз Бенимару не бросился, а ждал. Когда палка пошла сверху, он не ушёл, а шагнул под неё — так, как Хикаёми уходила от его рук весь месяц, — и палка ударила его по плечу, а не по голове. Больно. Плечо онемело. Но он был уже вплотную, и кулак с огнём на костяшках врезался Гэнсаю в бок.
Старик крякнул. Отступил на шаг. Всего на шаг.
— О, — сказал он. — Это уже что-то.
И ударил так, что Бенимару отлетел на метра и проехался спиной по песку. Мир качнулся. В ушах звенело. Небо над площадкой было синим и очень далёким. Он попытался встать — руки не держали. Попытался ещё раз. Приподнялся на локте. Гэнсай стоял над ним, занося палку для последнего удара.
И упал.
Сбоку, из-за его спины, мягко и бесшумно, как кошка с крыши, мелькнула тонкая фигура с косой до пояса, и деревянный меч с глухим стуком врезался Гэнсаю под колено. Нога старика подломилась. Второй удар — по запястью — выбил палку. Третий пришёлся в грудь, и Гэнсай, потеряв равновесие, сел в песок.
Йоко стояла над ним с деревянным мечом в трясущихся руках. Лицо у неё было мокрым от слёз, нос красным, коса растрепалась.
— П-простите, — сказала она и всхлипнула. — П-простите, Гэнсай-сэнсэй, я... вы сказали... свалить...
На площадке стало так тихо, что было слышно, как капает вода с ведра у колодца.
Гэнсай сидел в песке. Посмотрел на Йоко. Посмотрел на Бенимару, который всё ещё лежал на локте. Потом запрокинул голову и захохотал — хрипло, громко, до кашля.
— Свалить, — выдавил он сквозь смех. — Я сказал — свалить! Я не сказал — кто! Ах ты, лиса. Ах ты, мелкая лиса. Сидела, ревела в коленки, а сама смотрела, куда я ногу ставлю. — Он вытер глаза. — Хитрость! Вот это я понимаю — хитрость.
Он с трудом поднялся, опираясь на руку подбежавшего парня с синеватым огнём, отряхнул кимоно и посмотрел на Бенимару.
— А ты, Машири, — сказал он, и голос стал серьёзным, — встал восемь раз, огонь держал. Хотя тебе очень хотелось его отпустить. — Он сплюнул в песок. — Формы у тебя нет. А стойкость есть. Со стойкостью я ещё никого не видел, чтобы умер раньше времени.
Он повернулся к галерее и рявкнул:
— Сенси асигару Журавль! Йоко! Машири! И не смейте подходить — оба мне шею свернёте раньше, чем я до пенсии доживу.
Кто-то на галерее засвистел. Сота орал что-то неразборчивое и колотил Иссэя по плечу. Мио плакала и смеялась одновременно.
Бенимару лежал на спине и смотрел в небо. Потом медленно повернул голову к дальнему столбу галереи.
Хикаёми там ещё стояла. До галереи он дошёл сам. Медленно, хромая на правую ногу, придерживая онемевшее плечо. Сота попытался подставить ему руку — Бенимару мотнул головой. Это надо было пройти самому.
Хикаёми смотрела, как он идёт, и не двигалась с места. Он остановился в шаге от неё. Кровь из рассечённой брови заливала глаз, и он вытер её тыльной стороной ладони. Хотел сказать много. Про хранилище. Про Рин. Про то, что пошёл к Хикари только после. Про человека с белыми волосами под лампой. Про то, что на крыше хотел сказать — и не смог.
Всё это застряло где-то в горле, и вышло только одно:
— Извините.
Хикаёми подняла руку.
Он зажмурился, ожидая пощёчины. Вместо этого получил щелчок по лбу — лёгкий, костяшкой согнутого пальца, тот самый, которым Хикари когда-то будила его по утрам.
— На первый раз прощу, — сказала Хикаёми. — На первый.
Бенимару открыл глаза. Она смотрела на него всё тем же неподвижным лицом, но уголок рта у неё дрогнул.
— Хикаёми-сан, там, в хранилище... я хотел сказать, там был...
— Потом. — Она взяла его за подбородок и повернула лицо к свету, разглядывая бровь. — Сначала я тебя зашью. Опять. Потом ты поешь. Опять. А потом расскажешь мне всё. С самого начала. И если я ещё раз узнаю что-то от Рин, а не от тебя...
Она не договорила. Ладонь у неё засветилась бледно-зелёным, как первая листва, и легла ему на рассечённую бровь. Боль уходила медленно, но верно.
— Сенси, — сказала она тише, не глядя ему в глаза. — Гэнсай восемь лет никому не давал свалить себя. Даже исподтишка.
— Это Йоко его свалила. Не я.
— Знаю. — Свет под её ладонью стал ярче. — Но встал восемь раз — ты. Молодчина.