Тем временем в столице Империи, Хиноде.
Сырой овальный зал давил духотой. Людей в нём было не больше двадцати — все живые эйко, собранные, как и раз в четыре года, перед главным событием для корпуса.
Аоки сидел почти у самого края и говорить не собирался. Хороших воспоминаний об этом зале у него не было. Он думал о Бенимару. Может, ещё не поздно уберечь мальчика от пути токусю? В ученике было достаточно света, но Аоки боялся, что мир его проглотит — так же, как когда-то проглотил его самого. После смерти Чоудзи он не переставал сражаться, и ему давно казалось, что вода, которой он управляет, стала красной. Теперь он понимал друга. Годы войны не оставили в нём ничего, ради чего можно было бы пожертвовать всем, как пожертвовал Чоу. Время забирает всё. Лазурный дракон похоронил почти всех товарищей, и в сердце осталась пустота.
Почти всех.
Напротив, через весь зал, развалился на подушке огромный человек в выцветшем пепельно-сером хаори и лениво крутил в пальцах маленькую чашку. Заметив взгляд Аоки, Хаттори Ханзо поднял чашку, будто чокаясь. Аоки едва заметно кивнул.
В центре зала, не двигаясь, сидел сёгун. Аоки поймал себя на том, что разглядывает его. Каково это — прожить три сотни лет? Откуда у этого человека силы продолжать, какая цель может быть настолько огромной, чтобы ради неё не брезговать ничем? Человеческая жизнь для Орахайме, кажется, стоила грош. И всё же Аоки понимал: будь сёгун хоть немного мягче, человечество давно легло бы под тварей, крадущих души.
На собраниях Орахайме почти не говорил, словно берёг силы. За него говорил стоявший рядом первый эйко — Исами Бендзиро, Клинок Спокойствия, сильнейший токусю со дня основания корпуса. Он был намного старше Аоки, но всё ещё сражался. Его белые волосы — не седина, такими они были с рождения — будто светились в полумраке. Ростом ниже Аоки, но под кимоно угадывалось тело, натренированное до жути, а голос остался таким же лёгким и приятным, как в день их знакомства.
С противоположной стороны зала заговорил кто-то молодой. Голос строгий, ровный, а самого человека Аоки разглядеть не смог — тёмные одежды, маска до глаз. «Шиноби?» По слухам, этот получил титул эйко всего за год службы.
— За четыре года стало больше акума, способных говорить. И говорят теперь не только представители первого рода. В их речи есть смысл — правда, краденый. Мне даже показалось, что они пытаются быть похожими на людей. — Он помолчал, будто его самого насторожило то, что он собирался сказать. — Неопытные токусю вполне могут пойти на поводу у эмоций. Чем дольше длится война, тем тяжелее будет сражаться.
Бендзиро кивнул.
— Спасибо за точные доводы, Мурамаса-сан. Вы правы, и о психологической подготовке новобранцев нам стоит позаботиться. Мы решили ввести наставничество — не только до поступления, но и после. Старший товарищ будет брать на попечение младшего. Возможно, так мы сократим и потери. Кроме того, испытание Доран но Дзитай больше проводиться не будет.
По залу прокатился ропот.
— Вы ведь понимаете, — перебил Зетсубо Мурамаса, — что ваша система приведёт к лишней привязанности между солдатами.
— Не секрет, что корпус держится вовсе не на благородстве, — мягко улыбнулся Бендзиро. — Если токусю дорожит товарищем, у него на одну причину больше сражаться до конца.
— Вздор. Ещё бы семьи внутри асигару создавать заставили. Старшие — родители, младшие — дети. Вам ведь так легко распоряжаться чужими чувствами.
— Пока это эксперимент. Если с напарником-новичком токусю будет работать хуже, мы его прекратим.
— Всё равно...
Орахайме открыл глаза.
Зетсубо ощутил на себе тяжесть взгляда и понял, чей это взгляд, раньше, чем повернул голову. Ему показалось, что скажи он ещё одно слово — и голова скатится с плеч.
— Решение неоспоримо, — сказал сёгун. Голос походил на демонический.
Взгляд отпустил его.
— Меня в эту бессмыслицу не впутывайте, — бросил Мурамаса.
— Сайкьё и выше освобождены, — ответил Бендзиро. — Если сами не пожелают.
Зетсубо цокнул и замолчал.
— Собрание окончено, — объявил Бендзиро. — Куукьё Аоки, задержитесь, пожалуйста, на пару слов.
Эйко расходились. Когда в зале остались только они двое — даже сёгун куда-то исчез, как он умел, — Бендзиро достал из рукава письмо и протянул Аоки.
Писала Кэйшо Рин, одна из лучших учёных корпуса. На собрание она не пришла — болезнь снова уложила её в постель. В письме Рин сердито, через строчку, признавалась, что так и не смогла разгадать шифр на кольце. На том самом кольце, которое Аоки недавно нашёл на руинах поместья Машири и на пару дней оставил ей.
Аоки дочитал и сунул письмо за пазуху.
— События пятнадцатилетней давности давят на тебя, старый друг, — сказал Бендзиро.
— Неважно. — Аоки посмотрел на него пустыми глазами. — Это кольцо — наследство Чоудзи. Если поймём, что это такое, может, поймём, что случилось той ночью.
Бендзиро задумчиво посмотрел в сторону.
— Может, отдать его Кэйшо-сан ещё раз? Если торопишься, я передам сам.
— Я отдал его близкому человеку. — Аоки поднялся. — Если судьба позволит, этот человек сам придёт сюда за ответами.
Бендзиро улыбнулся и пожал ему руку.
— Судьба — капризная госпожа.
Ханзо ждал его у ворот, привалившись плечом к сосне.
— Наконец-то! Я уж думал, Бендзиро тебя усыновил. — Он отлепился от дерева, и Аоки в очередной раз удивился, что на свете бывают люди выше него. — Пошли. Я знаю место, где вино не разбавляют, а хозяйка не спрашивает, почему у гостя меч длиннее её ноги.
Место оказалось тесной забегаловкой на краю северного квартала: шесть столов, жаровня, пар от лапши, гул голосов. Хозяйка и правда ничего не спросила, только молча поставила перед Ханзо кувшин, будто он здесь жил.
— Ну. — Ханзо разлил по чашкам. — За то, что мы ещё не сдохли.
— Сомнительный повод.
— Лучшего у нас не бывает. Пей.
Выпили. Ханзо откинулся к стене и прищурился.
— Поседел ты, Ао. Совсем как старый пень.
— Зато ты, смотрю, бриться бросил.
— Это не щетина, это мудрость. Отрастает с годами. — Ханзо хохотнул, а потом вдруг посерьёзнел. — Был у неё?
— У кого?
— У могилы. Чоу с Аки. Сегодня же пятнадцать лет.
Аоки помолчал.
— Был. С мальчишкой.
— Как он?
— Похож на мать. — Аоки покрутил чашку. — А злится — точь-в-точь Чоу. Я его как-то забыл заперев за проделки, так у меня рукав задымился.
Ханзо расхохотался так, что за соседним столом обернулись.
— Ха! Уголёк! Помнишь, как Чоу повару в Тюгоку брови спалил? За то, что тот рис пересолил?
— Он потом три недели ходил к нему извиняться. С рисом.
— С пересоленным! — Ханзо вытер глаза. — А Аки его за это неделю к себе не пускала. Ох, как он ныл... Великий Багряный дракон под дверью скулит, как щенок.
Смеялись оба. Потом замолчали, как молчат люди, у которых на двоих слишком много мёртвых.
— Странная она была, — сказал вдруг Ханзо. — Аки. Помнишь перевал Императоров? Мы все там чуть не околели, а она в одном хаори шла и даже не дрожала. Я её, честно, побаивался. Смотрела так, будто видит тебя насквозь. До самой подкладки.
— Чоу на неё смотрел, как на солнце смотрят.
— Ага. Щурился. — Ханзо налил ещё. — Пятеро нас было. Чоу, Аки, ты, я и...
Он осёкся. Рука сама легла на грудь, туда, где под хаори висели обереги.
— Не надо о ней, — сказал он совсем другим голосом.
Аоки и не стал.
Ханзо выпил залпом, шумно выдохнул, и злость с его лица ушла так же быстро, как пришла.
— Видел этого, в маске? Мурамасу? Сопляк. За год в эйко. За год! Мы в его годы за лошадьми дерьмо убирали.
— Ты убирал. Я в разведке был.
— Вот и я говорю — сопляк. — Ханзо подпёр щёку кулаком. — Хотя дело своё знает, надо признать. Про говорящих акума — это он верно. А наставничество... — Он хмыкнул. — Бендзиро прав. Человеку нужен кто-то, ради кого он вернётся. Мне вот Амаи каждое письмо пишет: «Вернись к празднику». А я опять не успею. Нана, говорят, уже сама читает. Сай мои обереги по всему дому таскает, Амаи жалуется.
Аоки долго смотрел в свою чашку.
— Передавай им привет, — сказал он наконец.
— Передам. — Ханзо улыбнулся широко, по-мальчишески. — Они тебя любят. Говорят, ты единственный из моих друзей, кто не свихнулся.
За окном стемнело. Хозяйка повесила у входа фонарь, и он закачался на ветру.
— Иногда я думаю, — медленно сказал Аоки, — что эта война никогда не кончится. Что кому-то не нужно, чтобы она кончилась.
Ханзо перестал улыбаться.
— Осторожнее со словами, Ао, — сказал он негромко. — Я ведь в Каре. Мне за такие слова положено задавать вопросы.
— Так задай.
Ханзо смотрел на него долго. Потом фыркнул и разлил остатки вина.
— Не сегодня. Сегодня мы пьём за Чоу.
Выпили за Чоу. Аоки отставил чашку и сложил руки на столе.
— Хаттори. Я тебя кое о чём попрошу.
— Ох. Когда ты зовёшь меня по фамилии, мне всегда не нравится, что дальше.
— Если со мной что-то случится, присмотри за мальчишкой. За сыном Чоу. — Аоки помолчал. — Я уже попросил Томадороси. Но она одна. А времена сейчас такие, что одного может не хватить.
При имени Томадороси что-то едва заметно дрогнуло в лице Ханзо.
Он долго молчал. Потом поставил чашку ровно в мокрый круг, который она оставила на столе, и ответил.
К воротам Аоки шёл пешком, хотя мог бы нанять носилки. Город за последние годы изменился до неузнаваемости. Среди привычных изгибов зодчества Земель Солнца — тёплого дерева, сёдзи, лёгких крыш — теперь поднимались серые каменные дома с крутыми шпилями и узкими острыми окнами, будто вырубленными из скал северного побережья. Их строили переселенцы из Каэльварума — северного края, формально имперского, но живущего своей судьбой. На их языке это значило «Поднебесье». Или, как переводили красивее, «Там, где начинается небо».
Аоки, сын юга, так и не понял, зачем северянам такие высокие стены, глухие окна и камины, которые топят даже весной. Но одно он знал наверняка: стойкости этим людям было не занимать.
Город не спал. В окнах горел свет, шторы задёргивались одна за другой, а в переулках открывались ночные заведения — одни манили музыкой и беседой, другие хмельным туманом. Всё кипело и жило.
Аоки подумал, что хотел бы видеть такой мир не только в Хиноде, а везде.
Близ города Кенсан, поместье Аоки.
Солнце выползало из-за гор, окрашивая тёмную половину неба в цвет опавшей листвы. Свет просачивался в комнату через окно и заполнял её медленно, как вода заполняет стакан.
Бенимару открыл глаза. Первая мысль была: «Только бы с ней всё было в порядке». Вчера ночью Хикари наплакалась вдоволь. Но где-то внутри он чувствовал гордость: он смог её утешить. Получилось. Как всегда.
Комната была устроена по старинке: мягкий рассеянный свет из-за сёдзи, деревянная рама, затянутая бамбуковой бумагой. На стене у широкого окна висел свиток с каллиграфией: «Да родится спаситель в пепле красном». Бенимару сладко зевнул, потянулся, надел любимое чёрное кимоно, такие же чёрные хакама, затянул красное оби и убрал футон. Он уже подходил к выходу, когда за сёдзи застучали торопливые шаги.
Хикари уверенно отодвинула створку — и охнула от неожиданности. Отступила на шаг, опустила голову и проворчала:
— Доброе утро, Бени. А ведь раньше без меня проснуться не мог.
— Решил тебя удивить. Я же не ребёнок, чтобы до полудня дрыхнуть! — гордо заявил Бенимару.
— Что-то ты резко повзрослел, Бени.
— Да хватит меня так называть!
Хикари наконец подняла голову и посмотрела ему в багровые глаза. Он был уже заметно выше неё, хотя ещё два года назад она дразнила его коротышкой, будучи сама выше от силы на пару пальцев. Теперь так не подколоть. Она шагнула вперёд и легонько стукнула его кулачком по лбу.
— А ты заставь.
И со смехом бросилась прочь, крикнув на бегу:
— Бени! Завтрак готов!
Вот оно — второй раз за утро Машири поймал себя на мысли, какие же красивые у неё глаза. Будто само небо меркло своим цветом пред ними. Особенно когда она чему-то рада. Неужели это он причина её радости? Думать об этом было приятно. На секунду ему даже понравилось это «Бени». Её ласковый голос, казалось, просто не умел произносить ничего некрасивого.