Рейд не сразу открыл дверь.
Он стоял у порога, положив ладонь на потемневшую скобу, и слушал улицу. За стеной шептались люди. Голоса путались, то приближались, то стихали, кто-то осторожно кашлял, кто-то просил ребёнка не лезть вперёд. Старый дом Миры принимал этот шум тяжело: половицы чуть дрожали, сушёные травы под потолком едва заметно качались, в миске на столе остывала вода после промывки ран.
Айн стоял у лавки. Ладони под свежими повязками саднили, колено тянуло так, будто под тканью затянули узел. Он держался ровно, но Мира всё равно видела, как он переносит вес на здоровую ногу.
— Сядь, — сказала она.
— Если сяду, вставать будет хуже.
— Тогда не строй из себя крепкого. У тебя это всё равно выходит жалко.
Орвен, стоявший у стены, тихо хмыкнул. Но шутка не пошла дальше. Он поглядывал то на дверь, то на узкое окно, занавешенное светлой тканью. За тканью двигались тени.
Рейд повернулся к Айну.
— Снаружи не враги.
Айн кивнул, хотя староста ещё не договорил.
— Поэтому хуже, — сказал он.
Рейд на миг задержал на нём взгляд. Мира перестала поправлять сумку с перевязками. Орвен опустил глаза, будто впервые за утро решил не вставлять лишнего слова.
На столе рядом с хлебом лежала красная лента Лири. Маленькая, неровная, с белой точкой у края. Айн посмотрел на неё и вспомнил, как Нио сказал: “Она не для людей. Она для Лири”. От этих слов лента стала тяжелее.
Снаружи снова постучали.
Не резко. Вежливо. Слишком ровно.
— Староста Рейд, — донёсся голос Сейла. — Люди ждут. Я не войду без приглашения.
Орвен поморщился.
— Какой заботливый. Стоит у двери и не входит. Почти святой, если забыть, что дверь уже окружена.
Мира бросила на него взгляд.
— Молчи хоть минуту.
— Я стараюсь. Мир мешает.
Рейд открыл дверь.
Холодный воздух вошёл в комнату вместе с запахом мокрой земли, дыма и чужого ожидания. Под навесом стоял Сейл. Золотистый шарф лежал на плече ровно, храмовый знак на груди был вытерт от дождевых капель. За ним собрались жители Нижних домов: Тальма с Нио, женщина с ведром, старик с узкими плечами, плотный мужчина в кожаном переднике, несколько соседок. У дальнего забора стояла Эйва в тёмном платке.
Она не шепталась с другими.
Просто смотрела.
Сейл склонил голову.
— Благодарю, что открыли.
— Благодари позже, если будет за что, — сказал Рейд.
Сейл принял это без улыбки.
— После случившегося у старого колокола люди хотят сказать слова. Закрытая дверь сделает их тяжелее.
— Двери иногда для того и нужны, чтобы тяжёлое не входило сразу.
Рейд отступил, но не отошёл далеко. Айн вышел под навес, Мира сразу встала рядом, чуть сбоку, как будто проверяла не его раны, а расстояние между ним и улицей. Орвен появился у дверного косяка, сложив руки на груди.
Шёпот на улице просел.
Айн почувствовал взгляды на лице, на мокрых волосах, на повязках, на грязных сапогах. Кто-то смотрел открыто, кто-то исподлобья, кто-то украдкой. Нио стоял рядом с матерью и сжимал край её рукава, но глаз не отводил.
Тальма шагнула первой.
Она держалась прямо. Только пальцы на плече сына дрожали.
— Лири спит, — сказала она. — Рука цела. Мира сказала, заживёт.
Мира коротко кивнула.
Тальма посмотрела на Айна. Несколько секунд она не могла продолжить, и Нио вдруг положил свою ладонь поверх её руки. Маленький жест, почти незаметный. После него она вдохнула глубже.
— Я принесла хлеб. Уже отдала. Но этого мало. Если бы ты не сказал про верёвку и плиту, я бы сейчас сидела у ямы.
Айн хотел ответить сразу, но горло стянуло. Он увидел перед собой не благодарную женщину, а мать у края провала: грязные колени, сорванный голос, руки, прижимающие к себе двух детей.
Он сжал пальцы под повязками. Боль помогла.
— Я сказал только часть, — произнёс он. — Верёвку держал Орвен. Нио удерживал стражник. Мира вытаскивала Лири. Люди подняли плиту. Если убрать любого, всё могло сорваться.
Орвен отвёл взгляд в сторону и пробормотал:
— Зря ты меня приплёл, теперь ещё работать заставят.
Плотный мужчина в кожаном переднике усмехнулся, но быстро притих. Тальма посмотрела на Орвена, потом на Миру, потом снова на Айна.
— Но ты увидел.
Нио поднял голову.
— Взрослые тоже видели. Только не знали.
Мира щёлкнула пальцами.
— Нио.
Мальчик втянул голову в плечи, но не спрятался. Айн посмотрел на него и тихо сказал:
— Иногда человек вспоминает то, что когда-то делал много раз. Это не значит, что он особенный.
— А что значит? — спросил Нио.
Айн не успел ответить.
Эйва вышла вперёд.
Люди разошлись перед ней сами, без просьбы. Она шла медленно, опираясь на тонкую палку, но спина у неё была прямая. Тёмный платок закрывал седые волосы, на груди висел маленький деревянный знак, затёртый пальцами.
— Это значит, что Память не молчит, — сказала она.
Рейд повернул голову.
— Эйва.
— Не запрещай мне говорить, Рейд. Я ещё не пою.
Сейл стоял позади и молчал. Он чуть опустил глаза, будто не вмешивался, но Айн заметил, как его пальцы легли на край шарфа.
Эйва остановилась перед навесом.
— Парень найден у верхних руин в день храмовой вести. Он читает старые надписи. Он видит, как удержать ребёнка там, где взрослые растерялись. И ты хочешь сказать нам, что это просто утро вышло странным?
— Утро вышло дрянным, — сказал Орвен. — Странным оно было ещё до него.
Эйва не посмотрела на него.
— Когда чужой шаг возвращает кровь дому, дом отвечает голосом. Так было раньше. Так держались дороги.
Тальма побледнела. Нио повернулся к матери, не понимая, почему её пальцы сильнее вцепились в его плечо.
— Не надо, — сказал Айн.
Слова вышли тихо, но Эйва услышала.
— Ты отказываешься от благодарности?
— Нет.
— Тогда почему отворачиваешься от голоса дома?
Айн посмотрел на людей за её спиной. Некоторые ждали ответа от него, некоторые уже смотрели на Рейда, кто-то переговаривался шёпотом. У девушки у дальнего забора из-под плаща выглядывал край красной ткани.
— Потому что голос дома сейчас не один, — сказал Айн. — Тальма принесла хлеб. Лири передала ленту. Нио стоит здесь, хотя ему страшно. Это их благодарность. Если вы сейчас споёте, она станет другой.
Эйва сжала палку.
— Песня не крадёт благодарность. Она сохраняет её.
Мира шагнула вперёд.
— Иногда сохраняет. Иногда сушит, пока от живого ничего не остаётся.
— Ты всегда боялась песен, Мира.
— Я боюсь того, что люди делают после них.
Эйва наконец посмотрела на неё. Между ними повисло что-то старое. Не ссора сегодняшнего утра, а годы, которые стояли за каждым словом.
Сейл поднял голову.
— Никто не заставляет Нижние дома петь сейчас, — сказал он мягко. — Но отказ от благодарственного голоса тоже станет ответом. Храмы услышат его.
Рейд ударил посохом по доске навеса.
Глухо.
Достаточно, чтобы разговоры стихли.
— Храмы услышат мой ответ после совета домов. Не раньше.
Сейл склонил голову.
— Совет важен. Но люди уже стоят здесь.
— Люди стояли и у старого колокола. Там им помогли руки, не песня.
Эйва повернулась к Тальме.
— Твоя дочь жива. Ты правда хочешь оставить это без голоса?
Тальма опустила взгляд. Нио прижался к ней боком, не говоря ни слова. Айн увидел, как её губы дрогнули. Она была благодарна. Ей хотелось сделать что-то большее, чем хлеб, поклон и дрожащие слова у чужой двери. Эйва попала точно.
Айн сделал шаг вниз с порога.
Колено отозвалось болью. Мира резко повернулась к нему, но он не дошёл до падения. Просто встал чуть ближе к Тальме, не выходя из тени навеса.
— Лири спит? — спросил он.
Тальма кивнула.
— Спит.
— Ей больно?
— Мира дала отвар. Проснётся, будет больно.
— Тогда пусть первый голос будет её, когда она проснётся. Не наш.
Тальма подняла глаза.
Айн говорил ей, не Эйве и не Сейлу.
— Не нужно сегодня делать из неё часть песни. Она ещё не успела понять, что случилось. Пусть сначала проснётся. Пусть сама скажет, хочет ли ленту у Памяти или у Миры в шкатулке.
Нио тихо сказал:
— Лири хотела, чтобы лента была у тебя.
— Тогда я приму её, — ответил Айн. — Но не на руке. Не перед всеми. Пусть лежит у Миры. Так она останется от Лири, а не от толпы.
Нио подумал и кивнул. Серьёзно, как взрослый, которому очень не хочется соглашаться, но он уже понял.
Тальма выдохнула.
— Тогда без песни, — сказала она. — Не сегодня. Я не хочу, чтобы имя моей дочери пели, пока она спит и не знает.
Эйва закрыла глаза.
На её лице не было злости. Только усталость, такая глубокая, что Айн невольно опустил взгляд. Тальма отвернулась первой, будто ей было стыдно перед старухой за отказ.
— Ты думаешь, я хочу забрать у неё голос? — спросила Эйва тихо.
Тальма не ответила.
Эйва открыла глаза и посмотрела уже на Айна.
— Мой сын тоже однажды ушёл на голос. Не на песню. На обещание. Нам сказали, что знак дороги явился у южного камня. Трое мальчиков пошли смотреть. Вернулся один. Без языка.
На улице никто не шевелился.
Даже Орвен перестал хмуриться.
Эйва сжала деревянный знак на груди.
— С тех пор я ждала настоящего. Не красивого посыльного, не листа с печатью, не чужих сборщиков. Настоящего шага от Памяти. И теперь ты стоишь здесь и просишь нас молчать.
Айн не нашёл ответа сразу.
Он мог сказать, что не её сын. Не знак. Не ответ. Всё это было правдой, но правда иногда звучит как удар по больному месту, если бросить её без рук.
Рейд сделал шаг к Эйве.
— Он не просит молчать о твоём сыне.
— Не тебе отвечать за него.
Рейд остановился.
Эйва продолжала смотреть на Айна.
Он медленно поклонился ей. Не глубоко. Не как святой, не как виноватый, а как человек перед чужим горем.
— Я не знаю вашего сына, — сказал он. — И не могу сделать так, чтобы его смерть получила смысл. Если я позволю вам спеть мне ради этого, я украду его имя ещё раз.
Эйва побледнела.
Мира резко вдохнула, но не вмешалась. Сейл чуть прищурился. Тальма закрыла ладонью рот.
Айн не поднялся сразу.
— Я могу принять хлеб. Могу принять ленту. Могу помочь чинить яму, если ноги не откажут раньше. Но если вы споёте обо мне вместо него, ему от этого не станет легче. И вам тоже.
Эйва смотрела на него долго.
Потом её рука соскользнула с деревянного знака. Пальцы дрожали.
— Ты жестокий мальчик.
— Наверное.
— Нет, — сказала Мира тихо. — Он просто не дал тебе соврать себе красиво.
Эйва повернулась к ней, и на мгновение казалось, что она ударит Мирy палкой. Но старуха только отступила на шаг. Плечи у неё опустились. Совсем немного, но все увидели.
Сейл выбрал этот момент.
— Боль не нужно превращать в спор у двери, — сказал он. — Храмы как раз для того и хранят песни, чтобы каждый дом не оставался один со своей потерей.
Рейд посмотрел на него так, что даже Орвен не решился вставить шутку.
— Уйди с моей улицы до совета, Сейл.
— Я стою на дороге Нижних домов.
— Пока стоишь. Ещё слово, и будешь стоять за воротами.
Посыльный молчал несколько секунд. Потом склонил голову.
— До совета.
Он повернулся и пошёл вниз по улице. Но не к площади. К нему почти сразу подошла молодая девушка с корзиной. Из корзины свисали красные ленты. Эйва не пошла за ним сразу. Она стояла у навеса, глядя на Айна, будто пыталась решить, ненавидеть его или благодарить за то, что он не позволил ей сделать.
— Ленту Лири не трогайте, — сказала она наконец. — Детские вещи нельзя мешать с храмовыми.
Мира кивнула.
— Не тронем.
Эйва повернулась и ушла следом за Сейлом. Не быстро, но прямо. За ней двинулись ещё двое жителей. Девушка с корзиной держалась рядом с посыльным. Красные ленты качались у её локтя.
Рейд смотрел им вслед.
— Не к площади, — сказал Орвен.
— К старой дороге, — ответила Мира.
Айн сделал шаг к краю навеса, но колено тут же напомнило о себе. Он ухватился за столб, переждал боль и увидел, как золотистый шарф Сейла мелькнул между домами внизу.
Рейд повернулся к людям, которые ещё оставались у дома.
— Все по делам. Кто благодарен за Лири, идёт к старому колоколу с досками. Кто хочет спорить о песнях, подождёт совета. Кто потащит ребёнка к Памяти, будет неделю чистить канаву у нижней стены.
Плотный мужчина в кожаном переднике первым почесал затылок.
— Доски длинные нужны?
— Длинные и не гнилые, Берт.
— Тогда это уже не благодарность, а разорение.
— Жадность оставь на рынок.
Несколько человек тихо засмеялись. Шум начал расходиться. Тальма увела Нио, но мальчик всё равно обернулся у поворота. Айн поднял руку, не думая. Нио ответил коротким кивком и исчез за матерью.
Когда улица опустела, Мира закрыла дверь. В доме стало тихо. Не спокойно, а именно тихо, как бывает перед новым криком.
Айн сел на лавку, потому что стоять больше не мог. Мира поставила перед ним воду и сразу потянулась к повязке на колене.
— Не надо, — сказал он. — Сейчас не время.
— Мне виднее, когда время для раны.
— Сейл пошёл к Памяти.
— Знаю.
— С лентами.
— Тоже знаю.
Она всё равно проверила повязку. Увидела, что кровь не проступила, и только после этого отпустила ткань.
Рейд взял красную ленту Лири со стола и положил её в маленькую деревянную шкатулку. Крышка закрылась с мягким стуком.
— Пока она здесь, это подарок, — сказал он. — У камня она станет другим.
Айн посмотрел на шкатулку.
— Песни правда могут связать человека?
Рейд не ответил сразу. Он подошёл к полке, снял оттуда старый каменный обломок, потом передумал и поставил обратно.
— Человека связывает не песня, — сказал он. — Люди вокруг неё.
Орвен сел у двери, не снимая сапог.
— Сначала тебе поют. Потом говорят, что ты принял. Потом напоминают, что дом отдал голос. Потом просят защитить дорогу. Потом зерно, люди, кровь, клятвы. А если откажешься, ты уже не скромный парень, а неблагодарная сволочь с дурным знаком на лбу.
Мира вытерла руки о полотенце.
— Двадцать семь лет назад так увели мальчишек к южному камню. Не песней. Обещанием песни. Одному вырезали язык, чтобы он не рассказал, что знака не было.
Айн посмотрел на дверь, за которой недавно стояла Эйва.
— Поэтому она ждёт настоящего.
— Поэтому она хочет, чтобы ложь наконец стала правдой, — сказала Мира. — Это разные вещи, но больным сердцем их легко спутать.
За окном кто-то быстро прошёл. Потом ещё один. Орвен приоткрыл дверь и выглянул.
— Они уже у нижнего поворота. Сейл, Эйва, Ларна с корзиной и двое стариков. Если идут тем же темпом, через четверть часа будут на старой дороге.
Рейд взял посох.
— Я иду.
Мира подняла сумку с перевязками.
— Я тоже.
Орвен встал.
— Я, видимо, снова дверь, ноги и здравый смысл в одном лице. Ужасная судьба.
Айн поднялся. Боль в колене прошла вверх, к бедру, и на несколько секунд в глазах потемнело. Он удержался за край стола. Мира обернулась и уже открыла рот, но он посмотрел на неё раньше, чем она успела приказать ему сесть.
— Если песня будет обо мне, я должен быть там.
— Ты должен лежать и не мешать ранам закрываться.
— Тогда они споют без меня.
Мира сжала губы.
— И что ты сделаешь? Выйдешь к камню и скажешь старухе, что её мёртвый сын опять не получил ответа?
Айн молчал.
Потом посмотрел на шкатулку с лентой Лири.
— Нет. Скажу, что ответ нельзя украсть у мёртвого и повесить на живого.
Орвен почесал затылок.
— Звучит так, будто тебя там побьют. Не сильно, надеюсь. Я сегодня уже устал таскать людей.
Рейд посмотрел на Айна долго. Потом кивнул один раз.
— Идёшь рядом. Не впереди.
— Хорошо.
— Не касаешься камней.
Айн вспомнил белую строку над старым обломком в доме старосты.
— Постараюсь.
— Плохой ответ, — сказала Мира.
— Честный.
— От честности тоже умирают.
Она подошла, туже завязала ему повязку на ладони и только после этого отпустила.
Они вышли через боковую дверь. Небо над Нижними домами потемнело, хотя до вечера было ещё далеко. Ветер шёл сверху, с заросшей дороги, где за мокрыми деревьями стояла старая арка.
Внизу между домами мелькнул золотистый шарф Сейла. Рядом с ним двигалась тёмная фигура Эйвы. Девушка с корзиной несла красные ленты, и ткань шевелилась на ветру так, будто кто-то уже пробовал напевать без слов.