Мира не открыла сразу.
Она стояла у стола с ножом для трав в руке и смотрела на боковую дверь так, будто за ней был не храмовый посыльный, а болезнь, которая научилась говорить вежливо. Орвен сидел на табурете у стены, но вся его ленивая разваленность исчезла. Он держал ладонь у пояса, где под складкой куртки прятался короткий нож, и смотрел уже не как ворчливый возчик, а как человек, который не первый раз выбирает, куда встанет, если разговор станет дракой.
Айн сидел за столом с куском хлеба в руке. Хлеб вдруг стал тяжёлым, почти чужим. Он не успел проглотить последний кусок, и теперь сухая крошка царапала горло. За дверью стоял человек храма, на площади висела весть о новом пришедшем, а сам Айн был найден у места, которое местные называли Памятью Пришедших. Если бы это была игра, над его головой уже мигал бы знак “подозрительный объект”. В реальности никто не ставил значков, что почему-то делало всё хуже.
Снаружи постучали ещё раз. Не громче, не настойчивее, но пауза между ударами стала короче.
— Целительница Мира, — снова произнёс посыльный. Голос у него оставался мягким, даже приятным, и именно это начинало раздражать. — Я пришёл не отнимать у вас пациента. Староста просит только разговора.
Мира медленно положила нож на стол, но не убрала руку далеко.
— Когда люди храма говорят “только разговор”, после них обычно приходится мыть полы, — сказала она достаточно громко, чтобы её услышали за дверью.
— Если бы я пришёл с дурным намерением, я бы стоял у главного входа со стражей, — ответил посыльный.
Орвен тихо фыркнул.
— Слышишь? Умный мальчик. Угрожает отсутствием угрозы.
Мира бросила на него взгляд, потом повернулась к Айну. В её лице не было жалости, и это помогло сильнее, чем если бы она начала успокаивать. Жалость в такие моменты делает человека мягким, а Айну сейчас нужно было не размякнуть прямо перед первым допросом новой жизни.
— Ты ничего не придумываешь сверх того, что уже сказал, — произнесла она тихо. — Очнулся в верхних руинах, помнишь имя, дома нет, голова мутная. Если спросят о песнях, снах, голосах, знаках, чудесах и прочей храмовой наживке, говоришь, что не понимаешь.
Айн посмотрел на неё.
— А если я действительно не понимаю?
— Тогда впервые за день тебе повезло.
Орвен поднялся, поправил ремень и подошёл ближе к двери.
— И не смотри на посыльного так, будто он выпал из старого меню. У них глаза цепкие, особенно у тех, кто улыбается перед тем, как записать твоё имя.
Айн кивнул. Он хотел сказать, что постарается, но это прозвучало бы слишком слабо. Вместо этого он допил воду, поставил чашку на стол и медленно поднялся. Колено отозвалось болью под повязкой, и Мира заметила, как он перенёс вес на другую ногу.
— Хромай, — сказала она.
— Что?
— Хромай, как хромаешь. Не геройствуй даже походкой, это вредная привычка и для здоровья, и для выживания.
Орвен ухмыльнулся краем рта.
— Вот видишь, парень, твоя беспомощность наконец-то стала стратегическим преимуществом. Редкий случай, наслаждайся.
Мира открыла дверь.
Храмовый посыльный стоял на узком проходе между домами. Вблизи он казался моложе, чем на площади, может, лет двадцать пять, не больше. Дорожная одежда была вычищена лучше, чем позволяла эта улица, шарф цвета выцветшего золота лежал ровно, знак ладони со звездой висел на груди. На сапогах всё же была грязь, и Айн почему-то отметил это с облегчением. Значит, даже люди храма не парили над землёй, как плохо написанные пророки.
Посыльный склонил голову Мире.
— Благодарю, что открыли.
— Я не открыла, потому что благодарна. Я открыла, потому что не хочу, чтобы соседи слушали через стену и потом пересказывали хуже, чем было.
— Соседи всё равно перескажут, — сказал Орвен, выходя следом. — Просто теперь у них будет меньше материала, а это жестоко по отношению к местной культуре.
Посыльный перевёл взгляд на него и улыбнулся.
— Возчик Орвен. Рад видеть вас в добром здравии.
— Значит, видишь плохо.
— Староста ждёт, — посыльный не стал цепляться за ответ. Потом посмотрел на Айна, и улыбка стала чуть тоньше. — А это и есть найденный у Памяти?
Айн заставил себя не отступить. Посыльный смотрел не грубо, без открытой подозрительности, но его взгляд ходил по деталям: слишком новая рубаха, перевязанное колено, грязь на сапогах, пустой пояс, отсутствие сумки, мокрые волосы, руки с мелкими царапинами. Он не просто видел человека. Он собирал его по частям, как список признаков. Неприятное умение. Очень человеческое, что хуже всего.
— Его зовут Айн, — сказала Мира. — И пока он мой пациент, а не твоя храмовая находка.
— Я запомню, — посыльный снова чуть поклонился. — Меня зовут Сейл. Я служу дороге Пяти Ступеней и передаю волю храмов только там, где меня просят.
— Тогда сегодня тебя никто не просил, — сказал Орвен.
— Староста попросил.
— Староста иногда слишком вежливый.
Сейл не обиделся. Или хорошо сделал вид, что не обиделся. Он отступил в сторону, пропуская их в переулок, и Айну пришлось выйти первым после Миры. На улице стало светлее. Утро окончательно поднялось над Нижними домами, но солнце пряталось за серыми облаками, и весь посёлок казался вымытым, холодным, пахнущим дымом, мокрой шерстью и хлебом.
К площади они не пошли. Сейл свернул в боковую улицу, которая шла вдоль старой стены. Айн ожидал, что их поведут туда, где все смогут смотреть, но, видимо, староста предпочитал разговор без лишних ушей. Это было разумно, а потому тревожно. В хороших историях мудрые старосты часто бывают полезными. В жизни мудрые старосты могут просто лучше задавать вопросы.
Пока они шли, Айн успевал рассматривать дома. В некоторых стенах попадались белые плиты с остатками резьбы, но поверх них висели сушёные травы, детские куртки, связки лука, старые инструменты. На одном углу он увидел каменную голову статуи, вмурованную в основание колодца. Лица почти не осталось, только гладкий подбородок и часть маски. В игре похожие статуи стояли у входа в храм наставников, где новички получали первые классовые уроки.
Теперь голова держала ведро.
Айн смотрел на неё слишком долго, и Мира легонько толкнула его локтем.
— Глаза ниже. Не надо влюбляться в каждый камень.
— Здесь всё знакомое, — сказал он почти беззвучно.
— Вот это особенно не надо говорить, — ответила Мира так же тихо.
Сейл шёл впереди, но Айн не был уверен, что тот не услышал. Храмовый посыльный ни разу не обернулся, однако шаг его на мгновение стал медленнее. Потом снова обычным.
Дом старосты оказался не самым большим. Он стоял у внутренней стены, сложенный из серого камня и тёмного дерева, с низким крыльцом и двумя окнами, закрытыми ставнями. Над дверью висел не герб, а старая железная скоба, потемневшая от времени. У порога сидела рыжая собака, которая подняла голову, посмотрела на Айна и тихо зарычала.
Орвен остановился.
— Умная псина. Мне тоже не нравится, когда храмы приводят гостей.
Сейл впервые позволил себе усталый вздох.
— Я никого не веду на цепи.
— Просто идёшь впереди, и все почему-то идут следом. Удобно устроился.
Мира щёлкнула пальцами перед носом Орвена, не глядя на него.
— Хватит. Собака умнее вас обоих, и она хотя бы рычит честно.
Рыжая собака фыркнула, будто приняла комплимент. Сейл постучал в дверь дважды, и изнутри сразу ответили. Когда дверь открылась, Айн увидел небольшую комнату с длинным столом, низкой печью у стены и полками, на которых лежали связки документов, деревянные таблички, мешочки с печатями и старые камни с вырезанными знаками. Здесь пахло сухими травами, воском и бумагой. После улицы запах казался почти спокойным, но спокойствие это было канцелярское, а значит, обманчивое. Люди придумали бумагу, чтобы даже беду можно было аккуратно сложить в стопку.
Староста Рейд сидел за столом. Рядом стоял стражник со шрамом. На столе лежал тот самый храмовый лист, несколько местных дощечек и маленькая чашка с чёрными камешками. Рейд поднял глаза на вошедших и сначала посмотрел на Миру.
— Он может стоять?
— Может, если не делать вид, что здоров, — ответила она. — Колено содрано, голова, возможно, ударена, голодный, слабый. Ничего чудесного не нашла, если вы это хотели услышать.
Рейд кивнул и указал на лавку у стены.
— Пусть сядет.
Айн сел, стараясь не слишком явно радоваться возможности убрать вес с больной ноги. Орвен остался у двери, Мира встала рядом с лавкой, Сейл занял место у стола, но не сел. Стражник закрыл дверь, и комната сразу стала меньше.
Рейд несколько секунд молча рассматривал Айна. Его взгляд был не острым, как у Сейла, а тяжёлым. Староста не собирал детали. Он будто ждал, какая из них сама упадёт не туда.
— Имя? — спросил он.
— Айн.
— Дом?
— Нет дома.
— Род?
Айн замешкался. В этом мире слово могло означать семью, фамилию, клан, место, всё сразу или что-то ещё. Прекрасный момент для неправильного ответа, как будто день и так бедноват на угрозы.
— Не помню, — сказал он.
Сейл сделал едва заметное движение пальцами, будто отметил что-то. Рейд же просто продолжил:
— Орвен нашёл тебя у Памяти Пришедших.
— Да.
— Ты туда пришёл сам?
— Я очнулся там.
— До этого где был?
Айн смотрел на столешницу. На дереве были следы ножа, чернильные пятна и маленькая выжженная отметка в форме листа. Он мог сказать “в больнице”. Мог сказать “в другом мире”. Мог сказать правду и получить место либо в храмовой телеге, либо в запертой комнате до выяснения, сколько беды помещается в одном пареньке с перевязанным коленом.
— Не знаю, — сказал он. — Я помню обрывки. Комнату. Голоса. Воду.
Мира не шелохнулась рядом, но Айн почувствовал, что ответ она приняла. Не как правду целиком, а как правду, которую можно оставить жить.
Сейл наклонил голову.
— Воду?
Айн поднял взгляд на него.
— Море.
Слово вышло слишком тихо, но в комнате его услышали все. Орвен у двери перестал возиться с рукавом. Стражник со шрамом посмотрел на Рейда. Сейл, наоборот, улыбнулся, как будто получил ожидаемую монету.
— В старых песнях пришедшие часто видят море перед явлением, — сказал он.
— В старых песнях пришедшие ещё разговаривают с огнём, женятся на звёздах и едят драконьи сердца, — резко сказала Мира. — Песни удобны тем, что в них можно найти любую глупость, если петь достаточно долго.
Рейд постучал пальцем по столу.
— Сейл, здесь спрашиваю я.
— Разумеется, староста, — посыльный склонил голову, но улыбка ушла не полностью.
Рейд снова посмотрел на Айна.
— В Памяти ты что-нибудь трогал?
— Камни. Землю. Я пытался встать.
— Надписи читал?
Айн не сразу ответил. Вот оно. Не самый страшный вопрос, но плохой. Если скажет, что читал, его спросят, как. Если скажет, что нет, а кто-то проверит следы у арки или просто поймёт по лицу, ложь станет слишком явной.
— Одну, — сказал он после паузы. — На разбитом камне.
— Какую?
Айн сглотнул.
— “Здесь первые чужие сделали шаг”. Дальше было стёрто.
В комнате стало тихо. Не так, как на площади, где молчала толпа. Здесь молчали люди, которые знали цену фразе.
Сейл первым нарушил тишину:
— Старые буквы Памяти не читаются без храмового обучения.
Айн очень медленно повернул к нему голову.
— Значит, у меня получилось плохо нарушить правило.
Орвен тихо кашлянул, пряча смешок. Мира едва заметно сжала губы, возможно, чтобы не сказать что-нибудь хуже. Рейд не улыбнулся.
— Ты понял буквы сразу? — спросил староста.
— Не сразу. Сначала видел знаки, потом смысл будто... дошёл.
Сейл посмотрел на Рейда.
— Это признак касания к Памяти.
— Это признак того, что парень мог удариться головой и теперь говорит честнее, чем нам удобно, — сказала Мира.
— Целительница, вы защищаете его слишком быстро.
— А ты слишком быстро хочешь сделать из него знак. У каждого своё хобби.
Рейд поднял ладонь, и они замолчали. Староста взял из чашки чёрный камешек и положил его на дощечку перед собой. Айн заметил, что на дощечке были вырезаны три колонки. Возможно, местный способ отмечать ответы. Очень мило. Его, кажется, допрашивали с бухгалтерским сопровождением.
— Ты видел песни? — спросил Рейд.
Вопрос был странный. Не “слышал”, а именно “видел”. Айн вспомнил белую строку на воде, голос в темноте, просьбу не верить первым песням. По спине прошёл холод.
— Я не знаю, что это значит, — сказал он.
— Хороший ответ, если правда, — Рейд положил второй камешек на другую колонку. — У Памяти иногда слышат голоса. Иногда видят свет. Иногда возвращаются с чужими словами во рту. С тобой такое было?
Мира смотрела на Айна не мигая. Орвен у двери стал неподвижным. Сейл ждал слишком внимательно.
— Я помню голос, — сказал Айн, выбирая каждое слово. — Но не знаю, был ли он там или раньше.
— Что он сказал?
Не верь первым песням.
Живи сначала.
Прости.
Я не успела спросить.
Каждая фраза могла быть ключом. Каждая могла стать петлёй.
— Не помню полностью, — сказал Айн. — Только ощущение.
— Какое? — спросил Сейл раньше Рейда.
Айн посмотрел на него. Внутри поднялась усталость, злая и липкая. Его вытащили из смерти, бросили в мир, который носил память игроков как старый ожог, а теперь люди вокруг пытались понять, удобный ли он знак. Может быть, они имели право. Но у него тоже оставалось право не быть табличкой на чужой двери.
— Что меня не спросили, — сказал он.
На этот раз даже Сейл не нашёлся сразу.
Рейд долго смотрел на Айна, потом взял третий камешек и положил отдельно, не в колонку. Этот жест никому в комнате не понравился. Айн не знал правил, но понял по лицу Орвена: отдельные камешки редко означают “всё прекрасно, можете идти пить чай”.
— Не спросили о чём? — тихо спросил староста.
— Хочу ли я здесь быть.
Слова повисли в комнате тяжело. В них было слишком много правды, чтобы казаться безопасными. Мира отвела взгляд первой. Стражник со шрамом опустил глаза на своё копьё. Орвен перестал ухмыляться. Даже Сейл выглядел так, будто на секунду вспомнил, что за храмовыми формулировками иногда стоят живые люди, отвратительная помеха для красивых доктрин.
Рейд медленно отодвинул дощечку с камешками.
— Тогда слушай меня внимательно, Айн без дома. Я не знаю, кто ты. Сейл хочет узнать, не явился ли ты вместе с вестью о втором зове. Мира хочет, чтобы тебя сначала накормили и не тащили на верёвке. Орвен, скорее всего, хочет, чтобы ему вернули две монеты за мазь.
— Три, если считать моральный ущерб, — сказал Орвен.
— Молчи, — сказал Рейд, даже не повернув головы. — А я хочу, чтобы Нижние дома пережили эту неделю без пожара, храмовой проверки и толпы паломников у верхних руин. Поэтому ты останешься здесь, пока мы не решим, как отвечать храмам.
Айн выпрямился.
— Здесь, в доме старосты?
— Нет. У Миры. Она ругается громче стражи, и это иногда полезнее замков.
Мира коротко хмыкнула.
— Наконец-то официальное признание.
Сейл сделал шаг вперёд.
— Староста, храмовая дорога имеет право осмотреть любого найденного у Памяти в день вести о пришедшем.
— И осмотрела, — ответил Рейд. — Ты его видел, слышал, убедился, что он не сияет, не поёт и не превратил мой стол в алтарь. Для первого дня достаточно.
— Если он связан со вторым зовом, промедление опасно.
— Если он просто мальчишка с провалами в памяти, твоя спешка опаснее.
Сейл посмотрел на Айна, и в его взгляде впервые появилась не мягкая вежливость, а раздражение. Небольшое, тщательно закрытое, но настоящее.
— Храмы не забудут такой ответ.
Рейд взял храмовый лист и аккуратно сложил его пополам.
— Вот и хорошо. Значит, память у них крепкая, письмо дойдёт без повторов.
Орвен тихо присвистнул. Стражник со шрамом опустил голову, будто прятал улыбку. Сейл поклонился старосте, но поклон был слишком ровным, чтобы быть искренним.
— Тогда я останусь в Нижних домах до вечера. Мне нужно записать ответ совета и присутствовать при решении о песнях приветствия.
— Оставайся, — сказал Рейд. — Только если начнёшь сам петь на площади, Мира даст тебе отвар для голоса. После него неделю молчат даже самые преданные.
— С удовольствием приготовлю, — сказала Мира.
Сейл улыбнулся ей тонко, как лезвием, и вышел первым. Стражник открыл дверь, проводил его взглядом и только потом закрыл. Комната выдохнула не сразу. Несколько секунд никто не говорил, будто все слушали, действительно ли посыльный ушёл от двери.
Рейд повернулся к Айну.
— Теперь без храмовых ушей. Ты понимаешь, почему я не отдаю тебя ему?
— Потому что не доверяете храмам? — осторожно сказал Айн.
— Я не доверяю никому, кто просит песни раньше хлеба. Но дело не только в этом. Ты прочитал старую надпись, пришёл в день вести и говоришь так, будто верхние руины для тебя не чужие. Это плохо. Если ты опасен, нам нужно узнать раньше храмов. Если нет, тем более нельзя отдавать тебя тем, кто сделает из тебя опасность.
Айн опустил взгляд на свои руки. На пальцах всё ещё оставались следы грязи, хотя он умывался у ручья. Мир не давал легко отмыться от того, что случилось наверху.
— Я не хочу никому вредить, — сказал он.
— Это хорошо, — Рейд встал из-за стола, взял посох и подошёл к полке со старыми камнями. — Но вред редко спрашивает, хочет ли его носитель участвовать.
Он снял с полки небольшой обломок белого камня и положил его перед Айном. На камне была вырезана часть круга путей, почти такая же, как на заставке Eternal Chronicle, но линии были грубее, глубже, а по центру шла трещина.
— Знаешь этот знак? — спросил Рейд.
Айн не мог сказать “нет”. Слишком поздно учиться врать с убедительным лицом, да и лицо у него сейчас было уставшее, грязное и вообще не созданное для политической карьеры.
— Видел похожий.
— Где?
Айн поднял глаза.
— До того, как очнулся.
Рейд кивнул, будто именно этого и ждал, хотя в глазах у него стало тяжелее.
— Тогда у нас мало времени до вечера, Айн без дома. Мир снова начал вспоминать пришедших, а когда мир вспоминает старую беду, он обычно требует новых имён, чтобы повесить на неё колокольчики. Твоя задача простая: не стать первым удобным именем.
Айн посмотрел на каменный знак, на трещину в центре круга, и вдруг увидел перед глазами экран входа, старую дорогу Лиора, море, белую строку поверх воды.
Не верь первым песням.
За дверью снова послышались голоса. Площадь жила, спорила, ждала вечера. Храмы хотели песен, староста хотел времени, Мира хотела спрятать его достаточно хорошо, Орвен, наверное, всё ещё хотел свои монеты. Айн хотел только понять, как пройти следующий час и не разрушить чужую жизнь одним неправильным словом.
Он коснулся пальцами края камня.
На миг, совсем коротко, в воздухе перед ним дрогнула белая строка.
Первый слой отзывается.
Айн резко убрал руку.
Рейд увидел. Мира увидела. Орвен тоже, разумеется, увидел, потому что именно в такие моменты никто не моргает. Снаружи кто-то засмеялся, обычным утренним смехом, не зная, что в маленькой комнате стало настолько тихо, будто даже пыль решила не падать.
Рейд медленно положил ладонь на трещину в камне, закрывая знак.
— Вот теперь, — сказал он тихо, — разговор стал хуже.