Спуск оказался хуже, чем Юто ожидал, хотя ожидал он уже достаточно плохого, чтобы не строить из себя оптимиста с рекламного плаката. Тропа вниз от старой арки когда-то была ровной дорогой Лиора, первой линией, по которой новички шли к городу, но теперь каменные плиты разъехались, между ними проросли корни, а трава скрывала ямы так старательно, будто лично хотела участвовать в его падении.
Юто шёл медленно, держась то за обломки стены, то за стволы тонких деревьев, которые выросли там, где в игре раньше был открытый склон. С каждым шагом сапоги вдавливались в мокрую землю, ноги дрожали, дыхание сбивалось, но он продолжал двигаться, потому что останавливаться было страшнее. Если он остановится слишком надолго, тело может вспомнить, что оно слабое, чужое и вообще не подписывалось на эту жалкую экспедицию.
На середине склона он оступился. Правая нога соскользнула с мокрого камня, колено ударилось о край плиты, пальцы вцепились в ближайший куст, и несколько сухих веток тут же сломались в ладони. Юто упал на бок, скатился на пару шагов вниз и остановился только потому, что плечом врезался в корень.
Боль пришла сразу. Не глубокая, не страшная, просто горячая и честная. Колено горело под тканью, ладонь саднило от царапин, в боку неприятно тянуло после удара. Юто лежал в траве, смотрел на кривые ветви над собой и несколько секунд не мог понять, почему улыбается.
— Больно, — сказал он хрипло, потом медленно поднял ладонь и посмотрел на мелкие красные полосы от веток. — Вот же глупость. Больно.
Он рассмеялся тихо, почти беззвучно, чтобы смех снова не сорвался в кашель. В больнице боль всегда приходила как напоминание о том, что тело проигрывает без боя. Здесь она была другой: он упал, ударился, поцарапался, и теперь тело сердилось на конкретную ошибку. Никакой загадочной слабости, никакого молчаливого ухудшения, просто человек неудачно поставил ногу и получил заслуженную плату. До чего же роскошная тупость, если подумать.
Юто сел не сразу. Сначала перекатился на спину, потом подтянул здоровую ногу, упёрся локтем в землю и только после этого смог подняться. Колено пульсировало, но сгибалось. Он подтянул штанину и увидел ссадину: кожа содрана, вокруг наливается краснота, грязь липнет к краю раны.
Он осторожно коснулся пальцем рядом со ссадиной и тут же поморщился.
— Не смертельно, — сказал он себе, оглядев склон. — Хотя для первого дня новый мир мог бы выдать подушку безопасности.
Ответом ему стал ветер в траве и далёкий колокол снизу. Юто опустил штанину, испачкал пальцы ещё сильнее и попытался встать. На этот раз он не торопился: сначала нашёл устойчивый камень, поставил на него правую ногу, потом перенёс вес, держась обеими руками за корень. Тело качнулось, но удержалось.
Стоять после падения оказалось труднее, чем просто стоять. Ноги уже знали, что земля может уйти из-под них, руки помнили удар, дыхание заранее готовилось сорваться. Юто сделал один осторожный шаг, потом второй, и с раздражением понял, что боится смотреть дальше, чем на собственные сапоги.
В игре он никогда не смотрел под ноги так долго. Камера давала обзор, интерфейс подсвечивал опасности, мини-карта терпеливо врала, что мир можно понять сверху. Здесь приходилось видеть каждую мокрую плиту, каждый корень, каждую яму в траве. Мир не собирался быть удобным, и это было, пожалуй, самым наглым отличием от игры.
Когда тропа наконец стала ровнее, Юто остановился у старого каменного столба. В игре на этом месте стоял указатель с тремя направлениями: Лиор, мельница, побережье. Сейчас деревянная доска исчезла, от креплений остались только ржавые штыри, а на камне кто-то вырезал новые знаки поверх старых. Часть букв была стёрта дождём и временем, часть закрывал мох.
Юто провёл пальцами по надписи. Сначала символы казались чужими, но потом смысл снова поднялся где-то внутри, как запоздалый перевод.
К Старым ступеням.К Нижним домам.К Памяти Пришедших.
Слово “Лиор” нигде не было.
Юто смотрел на надпись, пока пальцы не замёрзли на камне. Названия в игре были простыми и удобными, как будто мир обязан был объяснять себя игроку сразу с таблички. Теперь тот же склон назывался иначе. Люди, жившие здесь после игроков, не стали сохранять старую карту ради его ностальгии. Очень грубо с их стороны, но, видимо, пятьсот лет не обязаны спрашивать разрешения у умершего японца.
Он попытался вспомнить карту побережья, но образ сразу начал расходиться с тем, что видел вокруг. Лес был гуще, склон ниже, город внизу не совпадал с силуэтом Лиора. Башни не было. Красных крыш почти не было. Вместо главной дороги у подножия холма тянулась кривая тропа, по которой кто-то явно ходил, но не так часто, чтобы она стала широкой.
Юто опёрся о столб и выдохнул.
— Старые ступени, значит. Хорошо. Нижние дома звучат как место, где хотя бы есть вода, еда и, возможно, кто-то, кто не начнёт с убийства.
Он помолчал, прислушался к собственному голосу и решил, что разговаривать с каменными столбами в первый день после смерти не самый худший признак. Худший будет, если столб ответит.
Столб не ответил. Это обнадёживало.
Юто сделал ещё несколько шагов вниз. Колено болело при каждом сгибе, но боль уже не пугала, а раздражала. Это было почти приятно: раздражаться на конкретную ссадину гораздо легче, чем на болезнь, у которой нет лица и чувства честной игры. Он выбрал более пологую часть тропы, держась ближе к кустам, и вскоре вышел к остаткам старой дороги.
Здесь каменные плиты сохранились лучше. Они уходили в сторону поселения, но поверхность была покрыта царапинами, трещинами и тёмными пятнами, которые не смыли ни дождь, ни мох. У края дороги стояла низкая каменная чаша. В игре это был фонтан восстановления для новичков: игрок подходил, нажимал кнопку, и персонаж получал немного здоровья. Очень удобно, почти оскорбительно удобно.
Теперь в чаше лежали сухие листья, монеты странной формы и несколько красных лент. На внутренней стенке кто-то поставил маленькую деревянную фигурку без лица. Фигурка была грубой, детской, с руками, вытянутыми вперёд.
Юто наклонился ближе и почувствовал запах воска. На камне виднелись следы от свечей.
Он хотел коснуться чаши, но остановился. В игре он трогал всё: алтари, двери, подозрительные камни, чужие сундуки, мёртвые механизмы, потому что мир был сделан для взаимодействия. Здесь эта чаша, возможно, была не объектом, а местом, куда кто-то приходил молчать.
Юто убрал руку.
— Извини, — сказал он тихо, сам не зная кому.
В ту же секунду перед глазами вспыхнула тонкая полупрозрачная строка. Не яркое меню, не привычное окно Eternal Chronicle, а дрожащий белый текст, будто его писали на стекле изнутри.
Имя: ...
Строка погасла и появилась снова.
Имя: Айн.
Юто застыл, всё ещё склонившись над каменной чашей. Слова висели в воздухе не больше пары секунд, потом потускнели, но не исчезли полностью. Вместе с ними всплыло ещё несколько строк, обрывочных, как испорченный интерфейс.
Путь: не закреплён.Первый слой: доступен.Подклассы: недоступны.
Он протянул руку к тексту, но пальцы прошли сквозь пустоту. Строки дрогнули, будто от дыхания, и рассыпались мелкими белыми точками.
Юто медленно выпрямился. Голова кружилась сильнее, чем до этого, а в груди появилось неприятное чувство, словно кто-то произнёс его имя неправильно и теперь ожидал, что он привыкнет.
— Айн, — повторил он вслух.
Имя легло на язык странно. Короткое, чужое, без больничной карты за спиной, без школьных документов, без врачей, которые произносят “Юто-кун” слишком мягко перед плохими новостями. В нём не было ничего, кроме звука. Может быть, именно поэтому оно и осталось.
Он снова сказал тише:
— Айн.
Ветер прошёл по дороге, красные ленты у каменной чаши дрогнули и зашелестели. Никаких фанфар, сияния, поздравительного окна и бесплатного набора новичка. Система, если это вообще была система, выдала ему имя и исчезла, как стеснительный чиновник после подписи. Великолепный сервис, оценка два из пяти, но зато без рекламы.
Юто, или уже Айн, посмотрел вниз на поселение. Отсюда было видно больше: несколько десятков домов, часть из камня, часть из тёмного дерева, узкие проходы между ними, дым над крышами. За домами тянулась старая стена, но не высокая городская, а скорее защитная ограда, собранная из обломков прежних построек. На воротах висел колокол, тот самый, который он слышал сверху.
Люди двигались там, внизу. Маленькие фигуры у домов, кто-то вёл козу или похожее на козу упрямое создание, кто-то нёс ведро, двое детей бежали вдоль стены. Всё было слишком далеко, чтобы разглядеть лица, но достаточно близко, чтобы Юто почувствовал, как внутри снова сжимается страх.
В игре NPC ждали, пока игрок подойдёт. У них были реплики, циклы движения, значки над головой, терпение мебели и память золотой рыбки. Люди внизу не выглядели так, будто будут ждать. Они жили утром, которого он не понимал, в месте, которое когда-то было стартовой зоной, но давно перестало ею быть.
Он сделал шаг к поселению и тут же остановился.
На нём была странная одежда. Лицо в грязи. Колено содрано. Он не знал местного языка, хотя надписи почему-то понимал. Он не знал денег, законов, названия страны, текущего года и того, как объяснить, что умер в больнице, вошёл в игру и проснулся в их кустах. Даже для жанра, который терпит говорящих мечей и богинь с плохим расписанием, это звучало сомнительно.
Айн огляделся в поисках воды. Недалеко от дороги, за заросшими камнями, журчал ручей. Он осторожно спустился к нему, держась за кусты, и сел на корточки, хотя колено сразу высказало мнение о таком решении. Вода была прозрачной, холодной, быстрой. На дне лежали мелкие камни, между ними шевелилась тонкая зелёная трава.
Он опустил пальцы в воду и резко втянул воздух.
Холод был настоящим. Настолько резким, что кисть заболела почти сразу. Айн зачерпнул воду, умыл лицо, закашлялся, когда капли попали на губы, потом снова умылся, уже аккуратнее. Грязь ушла не полностью, но хотя бы перестала превращать его в дикое существо, найденное под мостом.
В отражении он увидел своё лицо.
Не совсем своё.
Черты были моложе, здоровее, чем в последние месяцы, но не чужие до конца. Тёмные волосы, мокрые пряди у висков, худое лицо, глаза слишком большие от усталости и страха. В нём оставался Юто, но болезнь больше не сидела под кожей так явно. Не было впалой больничной серости, не было следов трубок, не было этой тонкой прозрачности человека, которого долго держали на границе.
Айн коснулся щеки.
Отражение повторило движение.
Он долго смотрел на себя, пока вода не дрогнула от упавшей капли. Сначала он решил, что это с ветки, потом понял, что капля упала с его подбородка. Он вытер лицо рукавом, раздражённо, почти грубо.
— Потом, — сказал он себе. — Плакать потом. Сейчас нужно не умереть второй раз за сутки.
Слова прозвучали глупо, но помогли. Айн набрал немного воды в ладони, выпил, тут же закашлялся от холода и сделал вывод, что новое тело, как и старое, не любит резких решений. Зато вода была вкусной. Не сладкой, не чистой по больничным меркам, не фильтрованной и не поданной в пластиковом стакане. Просто вода из ручья, с холодом камней и железистым привкусом.
Он выпил ещё немного.
Когда Айн поднялся от ручья, ноги держали его чуть увереннее. Не сильно. До гордого похода героя было как до моря пешком через всю карту, но хотя бы мир перестал качаться при каждом движении. Он вернулся на дорогу, поправил рубаху, отряхнул штаны и попытался выглядеть как человек, который имеет право спуститься к поселению.
Получилось средне.
На дороге впереди послышался скрип.
Айн замер.
Из-за поворота медленно выехала тележка. Небольшая, деревянная, с двумя высокими колёсами и тёмным животным в упряжке. Животное напоминало осла, если ослу однажды надоело быть ослом и он решил отрастить густую шерсть на шее и два коротких загнутых рога. На тележке сидел мужчина лет пятидесяти с широкими плечами, серой бородой и шляпой, которая пережила дождь, солнце и, возможно, войну.
Мужчина увидел Айна, натянул поводья и прищурился.
Айн стоял посреди дороги с мокрым лицом, содранным коленом и руками, на которых всё ещё оставалась земля. Он хотел сказать что-нибудь нормальное. Например, спросить дорогу или попросить помощи. Но язык прилип к нёбу, а в голове всплыло только абсолютно бесполезное “здравствуйте, я недавно умер”.
Мужчина оглядел его с головы до ног, потом посмотрел на склон за его спиной.
— Ты что, с верхних руин свалился? — спросил он.
Айн понял слова не сразу. Смысл пришёл с небольшой задержкой, как надпись на камне, но пришёл. Значит, язык он всё-таки понимал. Или мир переводил. Или мозг после смерти получил пакет локализации, потому что без него сюжет окончательно застрял бы в кустах.
Он сглотнул.
— Почти, — ответил Айн, и собственный голос опять прозвучал странно. — Я... проснулся там.
Мужчина ещё раз посмотрел на склон. Лицо у него стало не испуганным, а настороженным. Очень практичная эмоция для человека, который нашёл у дороги мокрого незнакомца с сомнительным объяснением.
— В Памяти Пришедших не спят, парень, — сказал он. — Туда даже дети без взрослых не лезут, если мозги на месте.
Айн посмотрел на старую арку наверху. С этого расстояния она почти скрывалась за деревьями, виднелись только белые обломки между ветвями.
— Значит, с мозгами у меня спорно, — сказал он тихо.
Мужчина хмыкнул. Животное в упряжке фыркнуло, будто поддержало оценку.
— Имя есть? — спросил мужчина.
Айн открыл рот и едва не сказал “Юто”. Слово поднялось первым, привычным, старым, полным больничного света и сообщений в чате. Но перед глазами снова вспыхнула белая строка у каменной чаши.
Имя: Айн.
Он задержал дыхание, потом ответил:
— Айн.
Мужчина кивнул так, будто имя было обычным. Не удивился, не увидел в нём знака судьбы, не начал пророчествовать, и за это Айн почти почувствовал к нему благодарность.
— Я Орвен, — сказал возчик. — В Нижние дома идёшь?
Айн посмотрел на поселение внизу. Дым над крышами, люди у ворот, колокол. Он мог бы сказать “да”, но в горле застрял страх, и несколько секунд он просто стоял, пытаясь решить, что страшнее: пойти к людям или остаться на дороге одному.
Орвен заметил паузу. Он почесал бороду, сплюнул в траву у колеса и кивнул на заднюю часть тележки, где лежали мешки, связки хвороста и несколько пустых корзин.
— Садись, если ноги не держат. Вид у тебя такой, будто ты подрался с холмом и проиграл по очкам.
Айн посмотрел на тележку, потом на свои дрожащие ноги. Гордость, если она где-то была, лежала наверху у старой арки вместе с первой попыткой красиво встать.
— Я могу идти, — сказал он.
Орвен снова хмыкнул.
— Можешь. Только медленно, криво и до первого камня. Садись уже, герой руин.
Слово “герой” неприятно кольнуло, хотя Орвен явно сказал его без всякого смысла, просто как деревенскую насмешку. Айн сделал шаг к тележке, ухватился за деревянный борт и попытался забраться. С первого раза не вышло. Колено подвело, рука соскользнула, и он едва не рухнул обратно на дорогу.
Орвен не стал смеяться. Просто протянул руку, крепко схватил Айна за предплечье и помог подняться на тележку.
— Лёгкий ты, — сказал он, когда Айн сел между мешками и попытался не показать, как сильно стучит сердце. — Болел?
Айн посмотрел на свои руки.
— Долго.
Орвен не стал спрашивать дальше. Он щёлкнул поводьями, рогатый осёл тронулся с места, и тележка медленно покатилась вниз по дороге.
Айн сидел на жёстких досках, держался за борт и смотрел, как старая арка скрывается за деревьями. Колёса скрипели, мешки пахли зерном и пылью, Орвен тихо ворчал на животное, называя его упрямой шерстяной ошибкой природы. Дорога трясла на каждом камне, колено болело, ладони саднили, живот тянуло от голода.
И всё это было его.
Боль, холод, грязь, дрожь, страх перед людьми внизу. Даже то, как он неуклюже залез в тележку и чуть не опозорился перед первым встречным местным мужиком. Всё это принадлежало не персонажу на экране, не больничной карте, не аппарату рядом с кроватью.
Айн опустил взгляд на свои сапоги. На одном всё ещё держался комок мокрой земли со склона. Он шевельнул пальцами внутри, и сапог едва заметно сдвинулся.
Орвен обернулся через плечо.
— Что, совсем плохо?
Айн поднял голову. Дома внизу становились ближе, и за ними, далеко-далеко за серой полосой леса, не было видно моря. Пока не было.
— Нет, — сказал он после короткой паузы. — Просто проверял, на месте ли ноги.
Орвен посмотрел на него так, будто окончательно решил, что парень из руин всё-таки ударился головой.
— И как?
Айн снова шевельнул пальцами в сапогах. Больное колено отозвалось, ступни мёрзли, тело трясло на каждой кочке, но ноги были на месте.
Он улыбнулся не сразу, медленно, осторожно, будто боялся спугнуть собственное лицо.
— На месте.