Глава 41: «Я и впрямь не человек.»
На следующий вечер, едва покончив с ужином, Тао Юймо юркнула в комнату к Линь Чаояну и сестре. Лицо её горело, а голос дрожал от возбуждения – она взахлеб пересказывала подробности сегодняшнего поэтического семинара.
— Студенты Яньда такие смелые, они не боятся возвысить голос! — Восторженно восклицала она.
— Все в один голос твердят, что нынешней поэзии не хватает искренности. Она избегает острых углов, боится говорить о том, что на самом деле на уме у простого народа.
— Самый глубокий спор разгорелся вокруг вопроса: «Где путь к спасению поэзии?». Стихи Ай Цина «На гребне волны» и Бай Хуа «Солнце никем не может быть монополизировано» получили высочайшие оценки!
… …
Линь Чаоян слушал болтовню свояченицы без особого интереса. Он любил читать стихи, но подобные мероприятия, напоминающие коллективный прием допинга, его не прельщали.
Зато Тао Юйшу слушала очень внимательно. Она сочла новости, принесенные сестрой, весьма полезными – на их основе вполне можно было набросать критическую статью о состоянии современной отечественной поэзии и перспективах её развития.
Когда Юймо наконец ушла, супруги заговорили о приближающемся празднике. Новый год по лунному календарю в этом году выпадал на 28 января – до него оставалось меньше двадцати дней.
Это был их первый совместный год после свадьбы, и по всем правилам им следовало бы наведаться в родную деревню Линя.
Однако Юйшу только в августе оттуда вернулась, и ехать снова спустя такой короткий срок казалось странным.
Но дело было даже не в этом. Главная проблема – деньги и время.
Дорога в оба конца занимала четверо-пятеро суток. У Юйшу на каникулах времени было в избытке, а вот Линь Чаояну нужно было работать. Выходило так, что на дорогу они потратили бы больше времени, чем провели бы дома.
— Знаешь, мне кажется, чем выбрасывать кучу денег на дорогу, лучше просто отправить их родителям, — предложила Юйшу.
Если ехать на плацкарте, то только билеты на двоих туда-обратно обойдутся в сотню юаней. Добавь сюда подарки – и поездка встанет минимум в две сотни.
Слова жены удивили Линь Чаояна:
— Отправить деньги домой?
— Ну да. Мама ведь дала мне пятьсот юаней, когда я уезжала. Ты же понимаешь, какой вес имеет эта сумма для двух стариков? Я думаю, мы можем отправить эти деньги обратно. Скажем, что это твоя зарплата, твой сыновний дар родителям.
— Послать домой сразу пятьсот юаней? — Засомневался Линь Чаоян. — Так мы же сами без гроша останемся.
Он вовсе не был против помощи родителям, просто опасался, что Юйшу говорит это из простой вежливости.
— Я же не сказала – всё сразу. Отправляй по сто юаней в год.
Он задумчиво проговорил:
— Ты хорошо подумала? Ведь если начнем слать, останавливаться нельзя. Когда те пятьсот юаней кончатся, придется уже свои кровные отдавать.
— Ты что, думаешь, мне на своих жалко? — Юйшу одарила его мимолетным укоризненным взглядом. — Родители уже в возрасте, живут в деревне. Сейчас тебя нет рядом, чтобы о них заботиться, так разве не наш долг – поддержать их деньгами?
Линь Чаоян никогда не заводил разговоров о содержании родителей, поэтому он понял, что Юйшу не просто любезничает. Её слова вызвали в нем смесь облегчения и стыда.
Облегчение – от того, что в жены ему досталась такая разумная и добродетельная женщина. Стыд – от того, что сам он планировал только «светлое будущее», мечтая когда-нибудь перевезти стариков в Пекин, но совсем не думал о дне сегодняшнем. Юйшу заполнила именно ту брешь, которую он не замечал.
Он притянул её к себе и обнял:
— То, что я встретил тебя, – величайшая удача в моей жизни!
— Я тоже так считаю! — Она заглянула ему в глаза, и в её взгляде промелькнуло лукавство.
В этот момент нежности совесть Линь Чаояна снова заворочалась. «Взял в жены такую прекрасную женщину, а сам только и думаю, как бы заначку спрятать. Ну и сволочь же я!»
— Жена! — Позвал он.
— М-м? — Юйшу прильнула к нему, светясь счастьем.
— Вообще-то… есть кое-что, что я от тебя скрывал, — он стиснул зубы.
— Что такое?
Линь Чаоян взял её за плечи и посмотрел прямо в глаза. Юйшу взирала на него с кротким недоумением. И чем невиннее был её взгляд, тем сильнее грызла его совесть. «Признать ошибку – это уже полпути к исправлению. Всю жизнь я по-крупному не грешил, но по мелочи косячил постоянно, так чего мне стоит один раз повиниться?»
Успокоив себя этой мыслью, он с трудом выдавил:
— На самом деле всё это время я… пробовал писать.
Услышав это, Юйшу просияла:
— Правда? Я так и знала, что у тебя есть талант к литературе! Ну что, написал что-нибудь? Дай взглянуть, может, я что подскажу.
В последний момент Линь Чаоян снова заколебался.
Юйшу решила, что он просто стесняется показывать сырую работу – обычное дело для новичка.
— Ничего страшного, у всех бывает первый раз. И потом, если ты не доверяешь другим, неужели не доверяешь мне? Я всё-таки учусь на филфаке, у меня публикации в «Литературной газете» есть. Позволь мне взглянуть профессиональным глазом – это куда полезнее, чем корпеть в одиночку.
Глаза Юйшу так и горели желанием наставлять и поучать.
В душе Линь Чаояна шла нешуточная борьба, но прежде чем последние остатки совести окончательно испарились, решение было принято.
Он подошел к полке и достал одиннадцатый номер журнала «Яньцзинская литература и искусство» за 1978 год, который Юйшу читала на днях.
— Что это? — Недоуменно спросила она, принимая журнал.
Линь Чаоян раскрыл его на страницах, где был напечатан «Табунщик».
— Вот это… — он указал на текст, и взгляд его стал предельно серьезным. — …написал я!
Юйшу посмотрела на заголовок, потом на мужа. Ей показалось, что у неё начались галлюцинации.
— «Табунщик» – это твоё?
Линь Чаоян уверенно кивнул:
— Именно так.
Юйшу почему-то прыснула:
— Да ну тебя, не шути так. Я знаю, что у тебя интересные мысли о литературе, но…
Она осеклась, увидев, что выражение его лица ничуть не изменилось. Помолчав секунду, она переспросила:
— В самом деле ты написал?
— Подлинник, без обмана!
Юйшу долго всматривалась в его лицо. Постепенно она стала серьезной, не проронив ни слова, присела на край кровати и, опустив голову, принялась заново перечитывать «Табунщика», которого и без того знала почти наизусть.
Линь Чаоян занервничал. Что за реакция? Ну, хоть бы слово сказала – казнить или помиловать, а она уткнулась в журнал. Прошло две минуты в томительном ожидании, и тут его осенило.
Он вспомнил приемы ведения переговоров: в критический момент, когда напряжение достигает пика, нужно молчать и ждать, кто сорвется первым. Молчание – лучший способ психологического давления.
«Ну ладно, надо держать лицо. Я же это ради семейной гармонии сделал».
Минуло двадцать минут. Линь Чаоян уже успел перебрать в голове сотню способов, как вымолить прощение, когда Юйшу наконец подняла на него глаза. Почувствовав на себе её взгляд, он непроизвольно выпрямился, приняв самый благородный и невозмутимый вид.
— Чего ты так разнервничался? — Спросила она.
— Я нервничаю?
— А разве нет?
— Нисколько!
Юйшу нетерпеливо тряхнула журналом:
— Ну, выкладывай. Как всё было?
— Это долгая история…
— Значит, рассказывай вкратце.
Почуяв недоброе, Линь Чаоян решил отбросить всякое краснобайство.
— Понимаешь, я деревенский парень, а взял в жены студентку, стал зятем профессора, да еще и в библиотеку Яньда пристроился. Почувствовал, что надо как-то соответствовать. В карьере за короткий срок прыгнуть выше головы не получится, а в литературе у меня были кое-какие идеи. Вот и решил на удачу написать рассказ и отправить в «Яньцзин вэньи». Кто ж знал, что они его напечатают.
По мере того как он говорил, взгляд Юйшу смягчался. Она считала себя понимающим человеком и знала, что переезд в Пекин был для мужа тяжелым психологическим испытанием. Но теперь она поняла, что недооценивала силу этого давления.
Пусть он говорил скупо, Юйшу легко дорисовала в воображении картину его внутренних терзаний. При мысли о том, как он день за днем мучился, не находя покоя, и при этом старался казаться сильным, скрывая свои труды даже от неё, её сердце сжалось от нежности.
— Но почему ты не сказал мне раньше?
Линь Чаоян, видя, что гроза миновала, с облегчением выдохнул. Половина дела сделана.
— Гордость! А вдруг написанное – ерунда, и журнал бы его завернул? Позорище же.
Юйшу рассмеялась:
— Ты – и боишься позора? Гордец!
— Это не гордость, а уверенность в себе.
И вот, когда он уже расслабился, полагая, что всё обошлось, Юйшу внезапно нанесла прицельный удар:
— А когда рассказ опубликовали, почему промолчал?
«Вот черт! Прямо в яблочко!»
(Конец главы)