Две стороны одного вечера

Неделя пролетела как один длинный день. Сора не заметил, как вторник сменился средой, а среда – четвергом. Каждое утро начиналось с одной и той же мысли: «Скоро фестиваль. Скоро встреча».

Записку, полученную в понедельник, он проверял в кармане пиджака каждый день – она всё ещё была там, сложенная вчетверо, с аккуратным почерком. Он не перечитывал её. Ему достаточно было знать, что она есть.

Во вторник, сразу после занятий, Сато и Судзуки провели встречу по поводу оформления кофейни. Кабинет, который выделили под это дело, был обычным школьным классом – парты, доска, шкафы с учебниками. Но Сато смотрел на него иначе. Он стоял у входа, скрестив руки, и его взгляд скользил по стенам, по потолку, по окнам, выходящим в школьный двор.

– Здесь будет сцена, – сказал он, указывая на место у доски. – Места не много, но достаточно, чтобы разыграть диалог. Ширмы можно взять из актового зала.

– А здесь, – добавила Судзуки, поправляя очки, – мы поставим столы. Не как в столовой, а как в настоящей кофейне: белые скатерти, цветы, свечи. Настоящие или декоративные – пока не решили.

Танака, помощник Сато, стоял чуть поодаль и молча записывал всё в блокнот. Он был единственным, кто не участвовал в разговоре – просто делал своё дело, и это было, пожалуй, самым ценным качеством, которое Сора в нём замечал. Рядом с ним, чуть позади, стояла Кагари. Она слушала, записывала что-то в свой блокнот, но не поднимала головы. Сора заметил, как её пальцы слегка дрожат, когда она выводит слова на бумаге. Она не смотрела на него. Она вообще избегала его взгляда – но оставалась здесь, на том же расстоянии, что и он. Казалось, она была частью этой сцены, но в то же время словно тень, которая не хотела привлекать к себе внимание.

Сора проводил взглядом её фигуру, потом перевёл взгляд на Танаку и подумал, что в этом кабинете собрались те, кто предпочитает наблюдать, а не высказываться. И в этом было что-то, что он понимал лучше всего.

– Свет, – сказал Танака вдруг, поднимая голову. – Если мы повесим бумажные фонарики, это создаст нужную атмосферу. И закроем верхние лампы.

Сато посмотрел на него с лёгким удивлением:

– Танака, ты гений.

– Я знаю, – ответил тот без улыбки и снова уткнулся в блокнот.

В течение недели группа Сато проводила репетиции в актовом зале. Они репетировали сцену бала – ту самую, которую Сато подправлял почти каждую ночь. Девушка в пышном платье кружилась по сцене, парень в строгом костюме пытался произнести свою реплику, не запинаясь. Сато сидел на своём месте, делал пометки в блокноте и иногда вставал, чтобы показать, как нужно двигаться.

– Пауза длиннее, – говорил он. – Ты должен дать зрителю время прочувствовать момент. Не торопись.

А в классе, где должна была располагаться кофейня, группа Судзуки украшала стены. Они вешали украшения, расставляли столики, раскладывали меню. Каждый день комната становилась всё более неузнаваемой – из обычного школьного класса она превращалась в аристократическую гостиную. Белые скатерти с кружевными краями, свечи в серебряных подсвечниках, букеты из полевых цветов, которые приносили из парка. Судзуки командовала, поправляла, поправляла снова, и Сора заметил, что она больше не спорит с Сато. Когда он заходил, чтобы предложить идею, она не отмахивалась – она слушала. И это было, наверное, самым большим изменением за эти две недели.

В четверг вечером состоялась генеральная репетиция. Сценарий был готов. Реквизит был готов. Костюмы – висели на плечиках в подсобке, ожидая своего часа. Сато стоял у входа в актовый зал и смотрел на пустую сцену. Сора подошёл к нему и встал рядом.

– Нервничаешь? – спросил он.

– Нет, – ответил Сато, не оборачиваясь. – Уже нет. Всё, что мы могли сделать, мы сделали. Теперь осталось только показать.

Сора хотел сказать что-то ещё, но Сато вдруг повернулся к нему и улыбнулся – той самой улыбкой, которую Сора видел в беседке, когда тот рассказывал о Судзуки.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За то, что помог нам. За то, что не дал нам разбежаться.

Сора не нашёлся что ответить. Он просто кивнул, и они стояли рядом, глядя на пустую сцену, пока за окном опускался вечер.

Пятница. День фестиваля.

Школа гудела как улей. В коридорах пахло краской, клеем и чем-то сладким – кто-то уже начал печь блины для своей группы. Группа готовки работала в хозяйственном кабинете на втором этаже, в восточном крыле.

Кабинет, который выделили под аристократическую кофейню, располагался прямо по соседству с хозяйственным. Это оказалось идеальным решением: через общую подсобку повара передавали готовые блюда, и официанты тут же разносили их по столикам, не пересекая коридор и не мешая гостям.

Раньше это был обычный кабинет литературы – с высокими окнами, выходящими во внутренний двор, и старыми деревянными партами, которые вынесли ещё в понедельник. За неделю комната преобразилась до неузнаваемости. Шторы были заменены на тяжёлые портьеры, которые Судзуки принесла из дома. По стенам развесили рамки с репродукциями старых картин – копии Рембрандта и Вермеера, распечатанные на цветном принтере и аккуратно вставленные в деревянные рамки. У входа стоял столик, где гостей встречали официанты в костюмах – белые рубашки, пиджаки, бабочки. Девушки были в лёгких платьях, которые больше напоминали официанток XIX века.

Столы были расставлены в три ряда, на каждом лежала белая скатерть, на которой стояла свеча в небольшом подсвечнике и маленькая вазочка с полевыми цветами. Освещение было приглушённым – верхние лампы не горели, вместо них светили бумажные фонарики, развешанные по всему классу, и свечи, мерцающие на столиках. Создавалось ощущение, что ты попал не в школьный кабинет, а в старую европейскую гостиную, где время остановилось. В углу, почти незаметно, из небольшого динамика тихо играла музыка – Boccherini, String Quintet In E Major, Op. 11 No. 5: III. Minuet. Её мягкие, изящные ноты смешивались с голосами гостей и звоном посуды, создавая ту самую атмосферу, которую Сато так старательно выстраивал всю неделю.

И вот сейчас, в этот момент, на небольшом возвышении у доски, где обычно стоял учитель, разыгрывалась пьеса. Это место оказалось идеальным для импровизированной сцены – небольшая деревянная платформа, которая поднималась над уровнем пола ровно настолько, чтобы актёров было видно из любого уголка класса. Судзуки накрыла её тёмной тканью, по краям расставила декоративные свечи, и теперь она выглядела как настоящая театральная сцена – пусть и крошечная, но живая и дышащая.

На ней стоял бутафорский стол с чайным сервизом. За столом сидела девушка в бледно-голубом платье – она играла хозяйку дома. Напротив неё стоял парень в строгом костюме – он был гостем.

– Вы не можете просто так уйти, – сказала девушка, и её голос дрогнул. – Ваше поместье, ваша честь, всё, что вы строили годами – всё это рухнет.

– А что мне остаётся? – ответил парень, и в его голосе звенела хорошо отрепетированная боль. – Я потерял всё. Даже вас.

– Вы не потеряли меня. Я всё ещё здесь.

– Вы здесь только потому, что этого требует ваш долг. А не потому, что вы этого хотите.

Она опустила голову. Её плечи дрогнули. Он сделал шаг вперёд и остановился на полпути, не решаясь коснуться её.

– Если бы я мог выбрать, – сказала она тихо, – я бы выбрала вас.

Тишина. Парень шагнул к ней, взял её руку. Она подняла глаза, и в них блеснули слёзы.

– Не надо. Прошу вас. Вы ещё можете всё исправить.

– Я не хочу ничего исправлять, – ответил он. – Я хочу быть там, где вы.

Занавес опустился. И через мгновение зал взорвался аплодисментами. Гости хлопали – искренне, от души. Кто-то свистнул. Кто-то встал, не скрывая восторга.

Сора в это время стоял у одного из столиков, держа поднос с двумя чашками чёрного чая. На нём была белая рубашка с отложным воротником и пиджак – на удивление сидевшие почти идеально, словно шитые на заказ. Тёмные брюки, чёрные туфли, аккуратно завязанная бабочка. Он чувствовал себя чужим в этом наряде, но Судзуки, увидев его перед началом фестиваля, одобрительно кивнула и сказала: «Не ожидала. Ты выглядишь почти прилично». Он не знал, было ли это комплиментом, но решил воспринять его как таковой.

Он разнёс чай, аккуратно поставив чашки перед гостями, и на мгновение замер у края сцены, где было представление. Всё получилось. Фестиваль, который ещё неделю назад казался обречённым на провал, жил и дышал. И он был частью этого.

Когда очередной столик опустел, а гости ушли, Сора на мгновение задержался у края сцены, делая вид, что поправляет скатерть. Он оглянулся – никто не смотрел. Засунул руку в карман пиджака. Пальцы нащупали сложенный листок бумаги. Он вытащил его и, прикрывая ладонью, бросил быстрый взгляд. Тот же аккуратный почерк, те же слова, которые он знал почти наизусть: «Курокава, давай встретимся после фестиваля. В кабинете 3-3». Он не перечитывал её. Ему просто нужно было знать, что она всё ещё здесь. Сора аккуратно сложил записку, убрал обратно в карман и провёл ладонью по ткани, проверяя, что она никуда не выпадет. Потом поправил пиджак и снова взял поднос.

Он на мгновение задержал взгляд на возвышении у доски, где только что разыгрывалась пьеса. Занавес уже был закрыт, и ткань мягко колыхалась от сквозняка, но в воздухе всё ещё чувствовалось напряжение финальной сцены – голоса актёров, их движения, тишина перед аплодисментами. Девушка в бледно-голубом платье смеялась, поправляя причёску, а парень в строгом костюме что-то оживлённо обсуждал с ней, размахивая руками. Они выглядели уставшими, но довольными. Всё прошло так, как они репетировали целую неделю.

«Неплохо сыграли в итоге, – подумал он. – Отлично Сато постарался».

Сато в это время сидел в подсобке – маленькой комнатке за сценой, где хранились запасные скатерти, декоративные свечи, бумажные фонарики и всё, что могло понадобиться во время фестиваля. В углу стоял складной стул, на котором сидел Сато.

Бип. Бип. Бип.

Часы Соры запиликали, сигнализируя, что пора меняться.

– Пора меняться, – сказал он себе.

Сора поправил на ходу сбившийся пиджак и направился к двери подсобки. Поднос он уже оставил на сервировочном столике у входа – смена подходила к концу, и руки наконец-то могли отдохнуть от металлической поверхности, которая за последние часы стала почти продолжением его пальцев. За спиной всё ещё звучали голоса гостей и звон посуды – живой, тёплый гул аристократической кофейни, которая, кажется, только сейчас начала по-настоящему дышать.

Он толкнул дверь и шагнул в тишину подсобки. Здесь было теснее, чем в основном зале, но именно здесь, в этом хаосе из запасных скатертей, бумажных фонариков и стопок чистой посуды, Сора чувствовал себя почти дома. Свет здесь был тусклым – только одна лампа над столом освещала комнату, делая её похожей на задник театральной сцены.

Сато сидел на своём складном стуле, как и раньше. Рядом с ним стояла Судзуки – больше не строгая, не проверяющая, не командующая. Она просто стояла рядом, и Сора заметил, как её рука слегка касается его плеча, будто она проверяла, что он всё ещё здесь.

– Неплохо получилось, – сказал Сора, закрывая дверь за собой.

Сато поднял на него взгляд и улыбнулся – той самой улыбкой, которую Сора видел в беседке.

– Неплохо – это слабо сказано, – ответил он. – Это идеально.

– Я бы сказала, почти идеально, – поправила Судзуки, и в её голосе не было привычной жёсткости. – Но для первого раза – достаточно.

Сора не стал спорить. Он подошёл к двери, ведущей из подсобки в коридор, и уже взялся за ручку, когда услышал голос Судзуки.

– У тебя всё на всё час, – сказала она, поправляя очки. – Не опаздывай.

Сора обернулся на мгновение и кивнул:

– Хорошо.

Он повернул ручку, вышел в коридор и на мгновение зажмурился от контраста. После полумрака подсобки свет показался почти ослепительным, а гул голосов – оглушительным. Школьный коридор жил своей жизнью: ученики сновали туда-сюда, кто-то нёс стопку бумажных тарелок, кто-то тащил стремянку, группа первогодок в ярких футболках что-то оживлённо обсуждала, размахивая руками. Из открытых дверей классов доносились музыка, смех, запах попкорна и чего-то сладкого. В воздухе витал тот особенный фестивальный шум, в котором голоса, шаги и звуки игр переплетались в один живой, дышащий поток.

Сора остановился на мгновение, привыкая к этому шуму после тишины подсобки. Он поправил бабочку, которая снова сбилась набок, и уже собирался шагнуть вперёд, когда услышал знакомый голос.

– Отлично поработал.

Возле него, прислонившись плечом к стене, его уже поджидала Хина. На ней была та же форма официантки, что и у всех: белая рубашка, пиджак, аккуратная юбка до колена. Но она умудрялась выглядеть в ней иначе – может быть, из-за того, что бантик в её коротких волосах был повязан немного набок, делая её образ мягче и уютнее. Короткая стрижка обрамляла её лицо, и кончики волос слегка вились от влажности, а концы бантика – два небольших хвостика – торчали в стороны, как ушки, придавая ей почти озорной вид. На щеке у неё красовалась маленькая полоска муки – видимо, она помогала на кухне перед тем, как выйти.

– Ты тоже отлично поработала, – ответил он, и это было правдой. – У тебя мука на щеке.

Хина моргнула, провела рукой по щеке, посмотрела на пальцы и усмехнулась.

– А, это. Я пыталась помочь на кухне, пока они не прогнали меня. Сказали, что я слишком много мешаюсь под ногами.

– Звучит как ты.

– Я знаю, – она улыбнулась и, не глядя, стёрла остатки муки тыльной стороной ладони. – Ну раз у нас есть свободное время, – она оттолкнулась от стены и шагнула к нему, – давай пройдёмся по школе, посмотрим, над чем другие классы занимались.

– Давай, – кивнул он.

Они двинулись по коридору, и Сора заметил, как Хина то и дело заглядывает в открытые двери, бросает короткие взгляды на вывески, иногда останавливается, чтобы прочитать объявление. Она шла чуть впереди, и он видел, как концы её бантика – два небольших хвостика – подпрыгивали в такт шагам. Он почти улыбнулся – это было так знакомо, так по-детски, что на мгновение ему показалось, что они снова в начальной школе и она тащит его на очередной школьный праздник.

Коридоры были украшены гирляндами из цветной бумаги, на стенах висели плакаты, приглашающие на выступления, и стрелки, указывающие путь к главным событиям. Везде было шумно и многолюдно, но в этом шуме было что-то родное – тот самый дух фестиваля, который Сора не чувствовал уже много лет.

Они зашли в картинную галерею – бывший кабинет рисования, где стены были увешаны работами учеников. Здесь пахло красками и лёгкой пылью. Сора задержался у одного рисунка – масляный пейзаж с видом на реку, выполненный кем-то из старшеклассников. Он вспомнил, как сам когда-то пытался рисовать, но у него не получалось. Теперь он писал словами. И, возможно, это было не хуже.

Рядом с ним остановилась Хина. Она посмотрела на рисунок, потом на него.

– Ты тоже так умеешь?

– Нет, – ответил он. – Я умею по-другому.

– Это хорошо, – сказала она просто. – Иногда хорошо что-то уметь по-своему.

Они вышли из галереи и направились в западное крыло, где была организована фотовыставка. На стендах висели чёрно-белые снимки – город, природа, лица. Одна из фотографий привлекла его внимание: силуэт человека, стоящего под фонарём в дождливую ночь. Сора задержался перед ней дольше, чем планировал, чувствуя, как где-то внутри отзывается что-то невысказанное. Хина, заметив его взгляд, ничего не сказала – она просто стояла рядом, пока он смотрел.

– Знакомая фотография? – спросила она тихо.

– Что-то вроде того, – ответил он.

– Фонари, – она чуть улыбнулась. – Вечно они тебя притягивают.

Он не нашёл что ответить, и они пошли дальше.

В конце коридора их привлёк запах выпечки, и они заглянули в класс, где организовали небольшую ярмарку сладостей. Студенты продавали печенье, кексы, ириски, завёрнутые в цветную бумагу. Хина купила два маленьких кекса – один себе, один протянула Соре. Он взял, не отказываясь. Кекс был тёплым и сладким.

Заглянули и в тихий павильон с шахматами, где несколько учеников сидели за партами и играли в них. Один из них, сосредоточенно хмурясь, двигал пешку, а его соперник, наоборот, сидел с лёгкой улыбкой, будто уже видел всю партию на несколько ходов вперёд. Сора и Хина задержались здесь на пару минут, но потом пошли дальше.

Были и другие классы – какая-то импровизированная комната страха, откуда доносились приглушённые крики, и небольшое кафе, где подавали чай с печеньем, но Сора решил не заходить – там было слишком много народу.

Они вышли в небольшой внутренний двор, где было чуть тише. Здесь стояли скамейки, и несколько учеников сидели, отдыхая от суеты. Сора заметил, как солнце уже начало клониться к закату, окрашивая стены школы в золотистый. Он посмотрел на часы – оставалось ещё около двадцати пяти минут до смены.

– Забавно, – заметила Хина, садясь на скамейку. – Руководство решило, что за вход в любой павильон нужно платить хотя бы пятьдесят йен. С одной стороны, странно, а с другой – отличный способ подзаработать.

– А потом отвечающим за павильон надо будет разделить на всю группу, – ответил Сора, садясь рядом. – Но это уже не наша забота.

– У них будет немало хлопот, – она улыбнулась и откинулась на спинку скамейки. – Но с другой стороны – это было весело. Настоящий фестиваль. Давно я такого не чувствовала.

Она замолчала, и Сора тоже молчал. Ветер чуть шевелил её короткие волосы, и концы бантика слегка подрагивали. Они сидели так несколько минут, глядя на то, как солнце медленно опускается за крышу школьного здания.

– Сора, – сказала она вдруг.

– М?

– Ты счастлив? – она повернулась к нему, и в её глазах не было привычной лёгкости – только тихий, серьёзный вопрос.

Он задумался. Вопрос застал его врасплох.

– Я не знаю, – честно ответил он. – Наверное, да. Во всяком случае, я чувствую себя... более живым, чем раньше.

Она кивнула, не отводя взгляда.

– Это хорошо. Это самое главное.

Она поднялась, отряхнула юбку и улыбнулась – уже прежней, тёплой улыбкой.

– Ну что, – сказала она, – идём дальше? У нас ещё есть время.

Они прошли дальше, и Сора, сам не замечая того, начал чувствовать, как усталость медленно отпускает его. Прогулка по фестивальным коридорам – без обязанностей, без обязательств – была почти целительной.

И вдруг Хина остановилась. Так резко, что Сора чуть не налетел на неё.

– Смотри, – сказала она, указывая на доску объявлений, которая висела на стене.

Сора проследил за её взглядом. Доска была забита постерами – яркими, цветными, приглашающими на различные павильоны. Афиши сменяли друг друга, накладываясь одна на другую, создавая пёстрый, почти хаотичный узор из названий и расположений. Кто-то явно перестарался с расклейкой. Но среди них висел один, который явно не должен был там оказаться. Большой, яркий, нарисованный от руки – постер театральной постановки Сато. Той самой, которую он готовил до примирения с Судзуки. На нём был изображён герой в строгом костюме и девушка в пышном платье, а внизу крупными буквами было написано: «Бал в поместье. Не пропустите!».

Сора замер. Он узнал этот постер. Он видел его в актовом зале на репетициях, но думал, что Сато убрал его, когда они решили объединиться с Судзуки. А он висел здесь. Среди всех остальных. Как напоминание о том, что могло бы быть, если бы они не помирились.

Хина стояла рядом, глядя на постер. Она ничего не говорила, и в её молчании было что-то, что Сора не мог объяснить словами.

Он перевёл взгляд с постера на Хину, потом снова на постер. Что-то в этом не состыковывалось. Сато не раз упоминал, что та версия постановки была отменена после того, как они с Судзуки помирились.

– Разве Сато не отменял эту версию постановки? – спросил Сора, нахмурившись.

Хина подошла ближе, всматриваясь в мелкий текст внизу постера. Её пальцы слегка коснулись выцветшей бумаги, будто она пыталась нащупать ответ.

– Смотри, тут написано: «Приходите в актовый зал», – сказала она, зачитывая вслух. – Но без даты и времени.

Сора подошёл ближе. Он заметил, что постер висит поверх нескольких других объявлений, которые точно были расклеены только на этой неделе – он помнил их с утра, когда проходил мимо доски. Это означало, что постер появился здесь недавно. Может быть, его повесили в тот же день, когда Сато и Судзуки помирились – как последнее эхо отменённой идеи. Или кто-то другой.

– Может, это постер к кофейне? – предположила Хина, но в её голосе звучало сомнение.

– Если бы это был постер к кофейне, – ответил Сора, – то здесь был бы основной акцент на неё. Или хотя бы упоминание. А здесь – только сцена. И название той самой пьесы.

Хина задумалась на мгновение, потом сказала:

– Может, показать это Сато?

– Думаю, пару вопросов ему не помешают, – ответил Сора. – Но сначала я хочу понять, что это вообще такое.

Он осторожно взялся за край постера и начал отклеивать его от доски. Это оказалось сложнее, чем он думал – бумага прилипла к поверхности основательно, особенно по углам, где кто-то явно перестарался с клеем. Сора действовал медленно, стараясь не повредить соседние объявления, но любопытство брало верх. Он не знал, зачем ему это, но чувствовал: за этим постером что-то есть.

Хина стояла рядом и молчала – она понимала, что сейчас не время для вопросов.

– Заранее извиняемся, – пробормотал Сора, когда один из углов постера наконец поддался, и он аккуратно потянул его вниз.

Постер был успешно снят. Конечно, часть задней бумаги осталась на доске, и Сора на мгновение задумался, стоит ли её отчищать, но потом решил, что это уже не его проблема.

Он перевернул постер обратной стороной и увидел цифры, нацарапанные карандашом – мелко, почти незаметно, но вполне разборчиво.

«27072026».

Сора нахмурился. Это выглядело как дата. Двадцать седьмое июля 2026 года. Не шифр, не код – просто дата. Но почему она была на обратной стороне? И что она означала?

– Ну пошли обратно, – сказал он, пряча постер под руку.

Он уже сделал шаг в сторону лестницы, но Хина остановила его, коснувшись плеча.

– Может, сперва сходим, посмотрим? – предложила она. – Вдруг там что-то есть?

– Не думаю, – ответил Сора, но в его голосе не было уверенности. – Актовый зал должен быть закрыт.

– Да брось, – она улыбнулась. – Всё равно время ещё есть. Если там никого нет – мы просто вернёмся.

Сора вздохнул. Он посмотрел на постер под рукой, потом на пустой коридор, ведущий к актовому залу. Любопытство уже взяло верх.

– Ладно, пошли.

Они направились к лестнице. Третий этаж был закрыт для посетителей, и табличка на дверях предупреждала об этом, но Сора уже знал, куда идти. Актовый зал находился на третьем этаже, сразу после лестницы. Они поднялись по ступеням, и каждый шаг отдавался эхом в пустом пролёте. Здесь было тихо – слишком тихо после шумных первых двух этажей, где кипел фестиваль. Только их дыхание и шум шагов нарушали эту тишину.

Сора подошёл к двери и потянул ручку. Дверь не поддалась.

Он попробовал ещё раз, сильнее. Бесполезно.

– Я же говорил, что там никого не будет, – сказал он, опуская руку.

– Ну, хотя бы удостоверились, – ответила Хина с лёгкой улыбкой, но в её голосе звучало лёгкое разочарование.

Сора уже собирался развернуться и идти обратно, когда с другой стороны двери раздался голос. Глухой, слегка приглушённый, но отчётливый.

– Пароль.

Сора замер. Хина тоже. Они переглянулись и обернулись.

– Пароль? – переспросил он тихо, скорее самому себе.

В голове мелькнула мысль – цифры на обратной стороне постера. Дата. Может быть, это был не просто шифр. Может, это был ключ.

Он сделал шаг ближе к двери и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– 27072026.

На мгновение ничего не произошло. Потом дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть голову.

– Вы одни? – спросил голос.

Сора сглотнул. Он чувствовал, как сердце колотится быстрее обычного.

– Одни.

Дверь открылась полностью.

Перед ними стоял человек в длинном тёмном плаще, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Фигура была неподвижной, и Сора не мог разглядеть ни лица, ни даже очертаний. Тишина в коридоре стала ещё плотнее.

Он уже начал прикидывать, не стоит ли развернуться и уйти, когда силуэт поднял руку и медленно, почти театрально, снял капюшон.

– Курокава? – раздался удивлённый голос. – Ты что здесь делаешь?

Сора моргнул. Перед ним стоял Танака – тот самый сонный парень, который вечно сидел в углу с блокнотом и отвечал на все вопросы «мне всё равно». Но сейчас он выглядел... другим. Более живым, что ли. В его глазах горел тот самый огонёк, который Сора никогда раньше не замечал.

– Танака? – переспросил Сора. – Я это хотел бы у тебя спросить.

Танака бросил быстрый взгляд на Хину, потом снова на Сору.

– Как ты узнал про наш павильон? – спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая настороженность.

Сора показал ему постер под рукой.

– Если вы хотели скрыть свой павильон, – сказал он, – то не стоило вешать плакат с отменённой постановой.

Танака посмотрел на постер, потом поднял взгляд на Сору. Его лицо на мгновение стало задумчивым, а потом он вздохнул – тяжело, почти обречённо.

– Так и знал, что не стоило так делать, – пробормотал он. – Но мне нужно было как-то привлечь людей. Не врываться же к ним с криками «идите гадать». Тем более...

– Гадать? – переспросила Хина, и в её голосе мелькнуло любопытство.

– Это уже не важно, – отмахнулся Танака. – Что вы здесь делаете?

Сора повертел постер в руках и спросил:

– Ну а ты тут что делаешь?

Танака посмотрел на них долгим взглядом. Потом развернулся и сделал приглашающий жест рукой.

– Заходите, – сказал он. – Всё равно раз вы здесь...

Он отступил в сторону, и Сора с Хиной перешагнули порог актового зала.

Внутри было темно. Шторы были плотно задёрнуты, и только тусклый свет из коридора проникал в зал, очерчивая контуры знакомого пространства. Сцена, ряды стульев – всё было на своих местах, но выглядело иначе. Более таинственно, что ли.

В центре зала стояла палатка. Фиолетовая, с золотистыми узорами по краям, она выглядела так, будто её принесли из другой эпохи. Внутри горел мягкий жёлтый свет, и оттуда доносился слабый запах чего-то непонятного.

– Хоть я не хотел, чтобы кто-то из группы знал про это, – сказал Танака, останавливаясь у входа в палатку, – но раз вы тут, то почему бы и не погадать?

Сора перевёл взгляд с палатки на Танаку.

– Погадать? – переспросил он.

– Если ты не знал, – Танака усмехнулся, но в его глазах мелькнула искренняя гордость, – я состою в клубе по изучению паранормальных событий. Одним из наших занятий является гадание.

– Впервые слышу о таком клубе, – признался Сора. – Но почему вы именно в актовом зале сидите? Разве вам не выгодно быть на нижних этажах, где больше народу?

Танака замялся на мгновение, бросил быстрый взгляд в сторону сцены, словно проверял, что никто не подслушивает, и ответил понизив голос:

– Тут такое дело... Наш павильон не зарегистрирован. Мы не подавали заявку, не получили разрешение. Нам просто... дали ключ от актового зала, чтобы мы могли закрыться от посторонних.

– Но зачем вам это? – спросила Хина, подходя ближе к палатке. – Вы же могли бы просто зарегистрироваться и сидеть на первом этаже, как все остальные.

– В том-то и дело, – усмехнулся Танака. – Если бы мы зарегистрировались, нам бы пришлось следовать правилам. А наш павильон... ну, он немного неформальный. Не для широкой публики. Да и ещё, – он чуть понизил голос, – не хотелось, чтобы учителя узнали про наш павильон. Иначе его закроют. А нам бы этого совсем не хотелось.

Сора поднял постер, на котором всё ещё виднелись очертания отменённой постановки.

– И поэтому вы решили подальше от всех скрыться и оставили различные подсказки на свой павильон?

Танака вздохнул и кивнул. На его лице появилось выражение «попался».

– Всё верно. Я повесил постер на доску объявлений, думал, что его заметит кто-то из тех, кто хочет приключений. Но чтобы дойти до него, нужно было заметить, что он висит поверх новых объявлений. И тогда можно было бы попытаться отклеить его... если у тебя есть терпение. А если тебе удастся отклеить его, то на обратной стороне ты увидишь пароль. Ну и дальше ты сам всё понял.

Сора внимательно посмотрел на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно. Лицо Танаки, впрочем, было абсолютно невозмутимым, как и всегда, за исключением того странного огонька в глазах, которого раньше не было.

– Я не знал, что ты умеешь придумывать такие вещи, – сказал он.

– Я много чего умею, – ответил Танака. – Вы просто редко меня замечаете.

– Ну, – Сора развернул постер и ещё раз посмотрел на дату, потом перевёл взгляд на палатку, стоящую в центре зала, – раз уж мы здесь, я надеюсь, это того стоит.

Танака усмехнулся и приоткрыл полог палатки, приглашая их внутрь.

– Заходите, – сказал он. – Вы не пожалеете.

Сора переглянулся с Хиной. Она пожала плечами, но в её глазах плясал тот самый огонёк, который он видел у неё много раз – когда она собиралась сделать что-то неожиданное и необъяснимое.

– Ладно, – сказал он, обращаясь к Хине. – Хина, ты не против?

– Я всегда за! – она уже стояла у входа в палатку, и в её голосе слышалось предвкушение.

Сора шагнул следом за ней, чувствуя, как внутри – где-то на границе рационального и любопытного – разливается то самое чувство, которое он всегда испытывал перед чем-то новым.

После того, как они вошли внутрь палатки, тканевый полог мягко опустился за их спинами, отрезая тусклый свет актового зала и оставляя их в полумраке, освещённом лишь несколькими свечами, расставленными по углам. Воздух здесь был гуще, пропитанный запахом сухих трав, старой бумаги и чего-то сладковатого – то ли ладана, то ли чего-то другого, чему Сора не мог подобрать названия.

Он огляделся. Внутри палатка оказалась больше, чем казалась снаружи. По стенкам висели ткани с необычными узорами – звёзды, луны, какие-то символы, которые он не мог расшифровать. На низких столиках лежали предметы: колода старых карт с потёртыми краями, несколько прозрачных камней разного размера, маленькие статуэтки, изображающие не то животных, не то существ. В центре стоял круглый стол, накрытый тёмной бархатной скатертью. На нём покоился магический шар – сфера из тёмного стекла, внутри которой медленно кружились мерцающие частицы, словно звёзды в ночном небе.

– Хм... – прошептал Сора, разглядывая всё это. – Выглядит интересным.

Хина, стоящая рядом, тоже осматривалась, и в её глазах горело любопытство.

В глубине палатки, за столом, сидела фигура в длинном тёмном плаще с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Сора не мог разглядеть ни черт лица, ни даже очертаний – только руки, лежащие на столе, бледные и спокойные.

– Добро пожаловать, – раздался низкий женский голос, мягкий и чуть хрипловатый, словно его обладательница говорила редко и слышала свой голос нечасто. – Благодарим за то, что смогли посетить наш павильон. Желаете погадать?

Хина шагнула вперёд, и Сора увидел, как её глаза загорелись предвкушением.

– Конечно! – ответила она с лёгкой дрожью в голосе.

– Тогда присаживайтесь, – девушка в капюшоне сделала приглашающий жест, указывая на два стула, стоящие напротив неё.

Сора и Хина сели. Стулья были низкими и неудобными, но Сора не обратил на это внимания. Его взгляд всё ещё был прикован к гадалке, к её рукам, к шару на столе, внутри которого продолжали кружиться светящиеся точки.

– На что желаете погадать? – спросила она, и в её голосе послышалось лёгкое ожидание.

Сора задумался. «На что можно погадать? Может, на любовь?» – подумал он и тут же отбросил эту мысль. Слишком лично. Слишком близко. – «Хотя нет».

Он посмотрел на Хину, которая уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но он опередил её.

– Давайте на будущее, – сказал он.

Гадалка кивнула, и её руки медленно поднялись над шаром. Она не касалась его – просто держала ладони на расстоянии, и Сора заметил, как свет внутри сферы начал двигаться быстрее, словно отзываясь на её движения.

Она закрыла глаза. На несколько мгновений в палатке воцарилась тишина – только тихое потрескивание свечей и едва слышное дыхание Хины, сидевшей рядом.

– Я вижу... – начала гадалка, и голос её стал глубже, словно она произносила слова, которые не принадлежали ей. – Вижу тебя, девушка с белым бантиком.

Хина вздрогнула, услышав это. Сора почувствовал, как она напряглась рядом с ним.

– Вижу неудачу, – продолжила гадалка. – Что-то, что ты планировала, не сбудется. Ты можешь стараться, но результат будет не тем, чего ты ждала.

Хина побледнела, но ничего не сказала.

– Ещё вижу... – голос стал тише, почти шёпотом, – беду с любовью.

– Беду с любовью? – переспросила Хина, и её голос дрогнул. – Что вы имеете в виду?

Гадалка молчала несколько секунд. Её руки всё ещё парили над шаром, но свет внутри него начал медленно угасать.

– Этого я не могу рассказать, – сказала она наконец. – Духи предпочитают, чтобы некоторые вещи оставались тайной до тех пор, пока не наступит их время.

Хина открыла рот, чтобы возразить, но гадалка уже повернулась к Соре.

– А теперь вы, молодой человек, – сказала она, и её голос стал чуть мягче. – Я вижу... ссору с близким вам человеком. Кем-то, кто важен для вас. С кем-то, с кем вы связаны не только сейчас, но и в прошлом.

– Ссора с близким человеком... – повторил Сора, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то неприятное. Он думал о Хине, о Нано, о ней.

– Также вижу, – продолжила гадалка, – что вы потеряете нечто важное для вас. Что-то, что имеет для вас значение. Возможно, вещь. Возможно, возможность. Возможно, человека.

Сора почувствовал, как холодок пробежал по спине.

– А что именно? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но не получалось.

– Духи предпочитают молчать об этом, – ответила гадалка, и в её голосе послышалась лёгкая усталость.

Сора замолчал, обдумывая её слова. «Ссора с близким и потеря нечто важного... Может ли они быть связаны?»

– Ссора с близким и потеря нечто важного... Может ли они быть связаны? – спросил он вслух.

Гадалка покачала головой. Её руки опустились на стол, и свет внутри шара окончательно погас.

– Это абсолютно разные события, – сказала она. – Неизвестно, какой промежуток времени между ними. И неизвестно, как они будут связаны. Духи не всегда говорят ясно – они лишь показывают то, что могут. А остальное мы должны понять сами.

Сора хотел спросить ещё что-то, но в этот момент его часы запиликали – резко, настойчиво, вырывая его из тишины палатки. Он взглянул на экран: 5 минут до начала смены.

– Извините, – сказал он, поднимаясь. – Нам уже пора.

Гадалка кивнула.

– Я вас не имею права задерживать, – сказала она. – Благодарю за то, что заглянули.

Сора и Хина вышли из палатки, оставляя за спиной запах трав и свечей. Они быстро пересекли тёмный актовый зал и вышли в коридор, прикрыв за собой дверь. Танаки нигде не было – возможно, он ушёл по своим делам, возможно, скрылся в темноте. Сора не стал искать его.

Они спустились по лестнице, и только когда оказались на втором этаже, Сора позволил себе выдохнуть.

Они шли по коридору, и Сора чувствовал, как слова гадалки всё ещё звучат в его голове, как эхо. «Ссора с близким человеком... Потеря нечто важного... Что бы это могло значить?» – он пытался отмахнуться от этих мыслей, убедить себя, что это лишь гадание, что не стоит верить каждому слову. Но они цеплялись за него, не отпуская.

Он взглянул на Хину. Она шла рядом, но её лицо было бледным, а взгляд – отсутствующим. Она не смотрела по сторонам, не замечала шума фестиваля – просто шла, погружённая в свои мысли.

– Хина, – сказал он тихо. – Не стоит верить всякому. Нельзя же знать наверняка, что произойдёт с человеком.

Она подняла на него глаза, и в них было замешательство.

– А если всё же... – начала она, но не закончила.

– Не волнуйся, – ответил он. – Это просто игра. Пустая трата времени.

Она не ответила. Он не знал, поверила ли она ему.

Они подходили к кофейне. Коридоры снова наполнялись людьми, голосами, смехом. Но Сора почти не замечал их. В голове крутился другой голос – низкий, чуть хрипловатый, с той странной глубиной. Он звучал знакомо. «Где я слышал его раньше?»

Он попытался вспомнить, но память ускользала. И вдруг, словно вспышка, перед глазами возникла картина: тёмная улица, фонарь, свет, падающий на асфальт, и голос, произносящий те самые слова.

«Кошелёк или жизнь».

Сора остановился так резко, что Хина чуть не налетела на него.

– Ты чего? – спросила она, обернувшись.

– Иди без меня, – сказал он быстро. – Скажи, что я слегка опоздаю.

– Но... – начала она, но он уже развернулся и побежал обратно.

Он бежал по коридору, обгоняя учеников, лавируя между группами посетителей. Сердце колотилось в груди, но он не замедлял шаг. Он должен был убедиться. Он должен был увидеть.

Добравшись до третьего этажа, он подбежал к двери актового зала и дёрнул ручку.

Закрыто.

Он дёрнул ещё раз. Бесполезно.

На двери висела бумажка, аккуратно приклеенная скотчем. На ней было написано от руки: «Сегодня не работает. Извиняемся за неудобства».

Сора уставился на бумажку, не веря своим глазам. Он провёл рукой по двери, попытался найти щель, заглянуть внутрь – но ничего. Только тишина за дверью и его собственное дыхание.

– Что за чёрт? – прошептал он.

Он ещё раз дёрнул ручку, но дверь даже не шелохнулась. Павильон исчез так же внезапно, как и появился.

Обеспокоенный, растерянный, он медленно пошёл обратно. Спускаясь по лестнице, он пытался понять, что только что произошло. Гадалка. Её голос. Слова, которые она сказала. И то чувство, что он уже слышал этот голос.

«Кошелёк или жизнь», – повторил он про себя. – «Это была она. Но как она могла быть там? Она же должна быть... где?»

Мысли путались. Он не мог сложить картину.

Когда он вошёл в подсобку кофейни, Судзуки уже ждала его у входа, скрестив руки на груди.

– Ты опоздал на пять минут! – сказала она, и голос её был жёстким.

– Извини, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Такого больше не повторится.

Он прошёл внутрь. Сато сидел на своём месте, и Сора заметил, что он выглядит уставшим, но довольным.

– Кстати, Сато-сан... – начал Сора, подходя ближе.

– Да? – Сато поднял взгляд.

Сора хотел спросить про постер. Про отменённую постановку. Но тут он вспомнил, что оставил его где-то в актовом зале. Он не мог его вернуть.

– ...Забудь, – сказал он и отвернулся.

Сато посмотрел на него с лёгким удивлением, но ничего не сказал.

Сора направился к выходу в зал, но Сато окликнул его:

– Не ходи с грустным лицом, – сказал он. – Испортишь всю атмосферу.

Сора остановился. Выдохнул. Поправил пиджак, поправил бабочку, расправил плечи.

– Ты прав, – сказал он.

Он вышел в зал, где горели свечи, играла тихая музыка и звучали голоса гостей. Он улыбнулся – не по-настоящему, а так, как требовала маска официанта, – и подошёл к столику с подносом.

Но внутри у него всё ещё звучал тот голос.

«Кошелёк или жизнь».

Лёгкий щелчок микрофона, короткая пауза – и тихий, мягкий женский голос разносится по коридорам школы:

– Внимание, уважаемые гости и участники школьного фестиваля. Первый день фестиваля подходит к концу. Благодарим всех, кто провёл этот день вместе с нами.

Через десять минут все павильоны будут закрыты. Те, кто ещё не успел всё посмотреть, не волнуйтесь – завтра мы ждём вас снова. Программа продолжится с девяти утра.

Короткая пауза.

– Хотим сказать отдельное спасибо всем, кто организовал эти павильоны, готовил, выступал и создавал атмосферу. Мы очень рады, что вы были с нами. Приходите завтра – будет ещё интереснее.

Желаем вам хорошего вечера и сладких снов.

Субботнее утро встретило Сору серым небом и лёгкой прохладой, которая просачивалась через приоткрытое окно в коридоре. После вчерашнего дня он чувствовал себя так, будто не спал вовсе – хотя спал, и даже больше обычного. Но сны были беспокойными: тёмная палатка, фигура в капюшоне, голос, который он узнал, и снова тёмная улица с одиноким фонарём. Он просыпался несколько раз за ночь, каждый раз чувствуя, что упускает что-то важное, что-то, что лежит прямо на поверхности, но не даётся в руки.

Школа уже гудела – второй день фестиваля начинался. Коридоры снова заполнялись учениками, пахло краской и выпечкой, и Сора шёл по этому знакомому лабиринту с одной мыслью: он должен найти ответы.

Мужская раздевалка была почти пуста – только несколько человек переодевались у дальних шкафчиков, да где-то в углу тихо гудел вентилятор. Сора уже хотел пройти к своему шкафчику, когда заметил знакомую фигуру у скамьи в дальнем конце.

Танака стоял спиной к нему, переодеваясь в костюм официанта. Белая рубашка уже была надета, и он застёгивал пуговицы пиджака.

Сора не стал медлить. Он подошёл к Танаке и остановился рядом, заставляя того поднять взгляд.

– Танака-сан. Куда ты вчера пропал? – спросил тихо Сора, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в нём всё равно проскользнула настойчивость.

Танака поднял на него глаза. В его взгляде было лёгкое удивление – он явно не ожидал увидеть Сору здесь, в раздевалке, в такую рань.

– Что? – переспросил он, не понимая.

– Почему вы вчера закрыли свой павильон? – Сора шагнул ближе, понижая голос. – Мы же только вышли, а через пару минут дверь уже была заперта. На двери висела бумажка «не работает».

Танака нахмурился. Он замер на мгновение, держа в руках бабочку, которую ещё не успел завязать.

– Какой павильон? – спросил он, и в его голосе послышалось искреннее непонимание. – Курокава-сан, ты о чём вообще?

– Как какой? – Сора чувствовал, как внутри закипает раздражение. – С гаданием. В актовом зале. Ты сам нас туда завёл, мы зашли в палатку, нам гадала какая-то девушка в капюшоне. Ты не помнишь?

Танака посмотрел на него так, будто Сора только что заговорил на незнакомом языке. Он медленно отложил бабочку на скамью и скрестил руки на груди.

– Что ты вообще несёшь? – сказал он, и в его голосе не было ни тени насмешки – только растерянность. – Какой павильон с гаданием? Я вчера весь день был в кофейне. Всё время. С утра до закрытия.

Сора почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

– Не придуривайся, – сказал он, но голос уже звучал не так уверенно. – Хина может подтвердить. Мы были там вместе. Ты стоял у входа, потом ушёл. А когда мы вышли, тебя уже не было.

Танака вздохнул и оглянулся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто-то их разговор. Его лицо стало серьёзным.

– Ладно, – сказал он тихо, – Президент клуба сказала, что мы должны закрываться. Я сам был слегка удивлён – мы планировали работать эти два дня. Но она была настойчива. И нам всё же пришлось закрыть павильон.

Сора замер. Эти слова не укладывались в картину, которую он пытался собрать.

– Кто является президентом клуба? – спросил он.

Танака пожал плечами. В его жесте было что-то смущённое, почти неловкое.

– Та девушка в капюшоне.

– А если поточнее?

– Честно говоря, сам не знаю, – признался он. – Хоть, я и присоединился к клубу в прошлом году, но ни разу не видел её лица. Она постоянно в этом плаще с капюшоном, закрывающем лицо. Даже на собраниях.

Сора слегка огорчился.

– А имя? – продолжил настаивать Сора. – У неё должно быть имя.

– Ну... – Танака задумался на мгновение, – она просит звать себя «Вечерней девицей». Я думал, это просто шутка, но она настаивала. И другие тоже так её называют.

«Вечерняя девица», – повторил про себя Сора. Слова звучали знакомо, но он не мог понять, откуда. Словно эхо, которое он слышал где-то в другой жизни.

– Вечерняя девица... – повторил он вслух. – И ты не знаешь, кто она?

Танака лишь покачал головой.

Сора помолчал несколько секунд, обдумывая услышанное. Потом задал вопрос, который вертелся у него на языке с самого утра:

– Сегодня павильон будет работать?

Танака вздохнул и вновь покачал головой.

– Нет. Президент сказала, что мы окончательно закрываемся. Так что сегодня его не будет.

Сора почувствовал, как внутри опускается тяжёлая, холодная пустота. Он хотел спросить ещё что-то – почему, зачем, кто она – но слова застряли в горле.

– Ясно, – сказал он тихо.

Танака посмотрел на него долгим взглядом, потом взял бабочку и начал завязывать её на воротнике.

– Извини, – сказал он, – но мне уже пора.

Он кивнул Соре и направился к выходу из раздевалки.

Сора остался стоять у скамьи, глядя на пустую дверь, за которой только что скрылся Танака. «Вечерняя девица». «Окончательно закрываем». «Сегодня его не будет».

Мысли путались, но одна из них звучала громче остальных: он должен узнать, кто она. Иначе этот вопрос будет преследовать его до конца фестиваля – и, возможно, дольше.

Он взял свою сменную одежду и начал переодеваться, но мысли всё ещё были там, в актовом зале, в фиолетовой палатке, где пахло травами и звучал низкий, знакомый голос.

После того, как Сора переоделся, он вышел из раздевалки, на ходу поправляя воротник рубашки, которая после переодевания сидела не так идеально, как хотелось бы. Утренняя прохлада из коридора коснулась лица, и он на мгновение остановился, прислушиваясь к гулу фестиваля, который уже заполнял школу – голоса, шаги, музыка, смех. Второй день начинался так же шумно, как и первый, но сегодня у него было странное ощущение, будто он стоит на краю чего-то важного.

Он уже почти подошёл к кофейне, когда сзади послышались знакомые быстрые шаги, и чья-то рука легонько коснулась его плеча.

– Ну что, готов ко второму дню? – голос Хины прозвучал бодро, почти слишком бодро для субботнего утра.

Сора обернулся. Она стояла перед ним, уже полностью одетая в форму официантки, с тем же белым бантиком в коротких волосах, и её фиолетовые глаза блестели в утреннем свете, проникающем через окна коридора.

– Конечно! – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё ещё шевелилось беспокойство после утреннего разговора с Танакой.

– Отлично, – она улыбнулась. – Судзуки сказала, что сегодня будет больше народу. Надо держаться.

Он кивнул и шагнул в кофейню.

День начался. Смена тянулась медленно, но размеренно. Сора разносил чай, кофе, маленькие пирожные, улыбался гостям, отвечал на вопросы и чувствовал, как тело привыкает к этому ритму. Поднос в руках почти прилип к его пальцам, а улыбка стала привычной маской, которую он надевал вместе с бабочкой.

Первые часы пролетели незаметно. Гости сменяли друг друга, столы то пустели, то снова заполнялись. Сора двигался между ними, чувствуя, как ноги начинают уставать, а спина – ныть от постоянного напряжения. Но он не жаловался. Это была его работа, и он делал её хорошо.

В какой-то момент он заметил, как Сато и Судзуки стоят у входа, о чём-то тихо разговаривая. Они больше не спорили – просто стояли рядом, и Сора видел, как Судзуки поправляет очки, а Сато чуть наклоняется к ней, чтобы лучше слышать. В этом жесте было что-то почти необычное, но одновременно естественное, как будто они всегда так стояли.

Сора улыбнулся и отвернулся, чтобы не мешать.

Он подошёл к столику у окна, где сидела пара пожилых людей, и аккуратно поставил перед ними две чашки с чаем. Женщина поблагодарила его, мужчина кивнул, не отрывая взгляда от сцены, где уже начиналась пьеса. Сора заметил, что они держатся за руки, и на мгновение его кольнуло странное чувство – смесь уюта и лёгкой грусти. Он быстро убрал поднос и отошёл, давая им пространство.

Он работал. Он делал свою работу, и она была простой, понятной, почти медитативной. Руки знали, что делать, ноги знали, куда идти, лицо знало, как улыбаться. Он почти растворился в этом ритме, когда вдруг почувствовал, что какой-то столик пустует слишком долго.

Гости ушли, но на скатерти остались следы от чашек – два аккуратных тёмных круга, которые уже начали подсыхать. Сора подошёл, чтобы убрать посуду, и в этот момент его пальцы сжали поднос чуть сильнее, чем нужно. Что-то кольнуло его. Что-то, чего он не мог объяснить. Какое-то смутное чувство, что он что-то забыл. Что-то, что было важно.

Он поставил поднос на сервировочный столик у стены и на мгновение замер. В голове, на самой границе сознания, мелькнула одна-единственная мысль, такая тихая, что он почти не расслышал её.

«Надо проверить».

Сора перевёл дыхание. Руки сами потянулись к карману пиджака – туда, где лежала сложенная бумага. Он делал это столько раз, что движение стало почти рефлекторным.

Сора засунул руку в карман.

«...»

И замер.

Пальцы нащупали пустоту. Он пошевелил ими, пытаясь нащупать уголок бумаги. Ничего. Он опустил руку глубже, до самого дна кармана, – и снова ничего.

Сердце пропустило удар.

– Нет, – прошептал он, сам не замечая, как произносит это вслух.

Он проверил второй карман. Пусто. Он провёл рукой по карманам брюк, – везде было пусто.

«Неужели потерял?»

Мысль ударила его, как холодная вода. Он почувствовал, как внутри разливается липкий страх. Он попытался вспомнить, когда в последний раз держал записку в руках. Вчера вечером, когда проверял перед сном – она была на месте. Он ложился спать – она была на месте. Он переодевался сегодня утром в раздевалке – она точно была на месте. Он помнил, как пальцы коснулись сложенной бумаги, когда он надевал пиджак.

Значит, она потерялась где-то здесь, в этой суматохе. Когда он наклонялся над столиками, протискивался между гостями, когда его толкали в толпе. Он мог выронить её и не заметить.

Сора сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. Он посмотрел на стол, где только что стояли чашки, – там ничего не было. Он посмотрел на пол, но под ногами был только чистый линолеум, на котором ничего не лежало.

Он не мог позволить себе панику – не сейчас, не в середине смены. Он выдохнул, заставляя себя успокоиться. Но где-то на заднем плане сознания уже начала пульсировать одна мысль: «Где же она?»

Сора взял поднос и вернулся к работе, но теперь его движения стали чуть более резкими, чем раньше. Он не мог сосредоточиться на гостях, на их заказах, на улыбках – он думал только о том, когда сможет уйти и проверить раздевалку.

И когда же смена всё же закончилась, Сора быстро сдал поднос и, не дожидаясь, пока другие официанты придут, почти выбежал из кофейни.

Он вошёл в мужскую раздевалку, и его взгляд сразу же упал на ту скамейку, где он переодевался утром. Внутри уже закипала тревога, которую он пытался сдерживать всю вторую половину смены. Он подошёл к скамейке, осмотрел её поверхность – пусто. Потом обошёл вокруг, заглянул под неё, провёл рукой по полу, ощупывая каждую щель, каждый зазор между плитками. Ничего.

– Ну же... – прошептал он, чувствуя, как голос срывается на хрип.

Он открыл свой шкафчик. Внутри лежали запасная рубашка, аккуратно сложенное полотенце, мелочь в маленьком кармашке. Он перетряхнул всё, вытащил каждую вещь, проверил карманы рубашки, заглянул в каждый угол шкафчика, даже поднял с пола старый чек, который валялся там уже несколько недель. Пусто.

Он закрыл шкафчик и прислонился к нему лбом, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Металл был холодным, и этот холод передавался его коже, смешиваясь с тем ледяным комком, который образовался в груди.

– Всё же потерял... – прошептал он.

Мысль эта была холодной и тягучей, как сталь. Он стоял так несколько секунд, пытаясь осознать, что только что произошло. Записка, которая была у него с понедельника, которая стала для него чем-то вроде амулета, чем-то, что он носил с собой каждый день, просто чтобы знать, что она есть, – исчезла. Он не знал, что теперь делать. Он помнил слова наизусть, конечно, – «кабинет 3-3», «после фестиваля». Но сама бумага, её физическое присутствие, почерк, который он так хорошо запомнил, – всего этого больше не было.

Он выдохнул и провёл рукой по лицу, чувствуя, как ладонь на мгновение задерживается на глазах, словно он пытался стереть реальность или хотя бы отсрочить её.

– Курокава-сан? – раздался голос из глубины раздевалки.

Сора вздрогнул и опустил руки. Из-за шкафчиков вышел Танака. Он уже переоделся в свою обычную одежду – простую футболку и джинсы, без вечной сонной маски, которая обычно висела на его лице. Сейчас он выглядел более живым, чем обычно, и смотрел на Сору с лёгким удивлением.

– Всё нормально? – спросил Танака, останавливаясь на полпути. – Ты выглядишь так, будто призрака увидел.

– Нет-нет, – быстро ответил Сора, стараясь придать голосу спокойствие. – Всё в порядке. Просто... что-то потерял.

Танака приподнял бровь, и в его глазах мелькнула тень понимания.

– Потерял нечто важное? – переспросил он. – Прямо как в предсказании.

Сора замер. Слова Танаки ударили его, как удар под дых. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Предсказание. Та палатка. Фиолетовый свет. Голос, который сказал: «Вы потеряете нечто важное для вас».

Он сглотнул и покачал головой, стараясь отогнать навязчивую мысль.

– Это лишь случайность, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. – Не более.

Танака посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было ни насмешки, ни сочувствия – только спокойное наблюдение, как будто он знал что-то, чего не знал Сора.

– Если так, – сказал он наконец, – тогда удачи в поисках. Надеюсь, найдёшь то, что ищешь.

Он направился к выходу, но на мгновение задержался у двери, обернувшись через плечо.

– Если что-то серьёзное, – добавил он, – я в другой раздевалке видел коробку с забытыми вещами. Может, там есть что-то.

– Спасибо, – кивнул Сора. – Я проверю.

Танака вышел, и раздевалка снова опустела. Сора постоял ещё несколько секунд, чувствуя, как слова Танаки всё ещё звучат в его голове.

«Прямо как в предсказании».

Он попытался отмахнуться от этой мысли, но она цеплялась за него, как репей. «Это лишь случайность, – повторил он себе. – Просто совпадение. Не более».

Но где-то в глубине души он знал, что это не так.

Он медленно вышел в коридор, чувствуя, как внутри разрастается холодное, липкое чувство, которое он не мог объяснить.

🔖

Слова Танаки всё ещё звучали в голове: «В другой раздевалке есть коробка с забытыми вещами». Сора задумался. Может быть, записка действительно оказалась там? Может быть, он уронил её, когда переодевался, и кто-то подобрал и положил в ту самую коробку? Мысль была слабой, почти отчаянной, но он ухватился за неё, как за соломинку.

Он направился к другой раздевалке. Она находилась буквально в нескольких шагах – через коридор, за углом. Сора почти бежал, чувствуя, как внутри теплится последняя надежда. Ещё мгновение – и он увидит коробку, найдёт записку, и всё станет на свои места.

Но когда он подошёл к двери и поднял взгляд, его мысли опоздали.

Над дверью висела табличка: «Женская раздевалка».

Сора замер. Он смотрел на табличку, и внутри него медленно разливалась пустота. Он стоял перед дверью, в которую не мог войти, и чувствовал себя глупо. Надежда, которая только что теплилась, угасла, оставляя после себя только горькое, почти смешное осознание собственной глупости.

– ... – он не нашёл слов.

Он молча развернулся и ушёл.

Остаток дня он ходил с лицом, на котором застыло выражение, которое нельзя было назвать ни грустью, ни растерянностью. Это было что-то среднее между отчаянием и тупым, почти механическим ожиданием, когда он пытался делать вид, что всё в порядке, но каждый раз, когда кто-то заговаривал с ним, он отвечал с задержкой, словно его мысли были где-то далеко.

Он вернулся в кофейню. Смена продолжалась, и он снова взял поднос, снова начал разносить заказы. Но теперь его улыбка стала чуть более напряжённой, движения – чуть более резкими. Он чувствовал, как внутри него что-то сжалось, как будто он потерял не просто бумажку, а что-то важное, что держало его на плаву.

– Сора? – голос Хины раздался сбоку, когда он ставил чашки на столик у окна. – Ты чего? Ты уже дважды прошёл мимо одного и того же столика.

Он поднял взгляд. Она стояла рядом, с подносом в руках, и смотрела на него с лёгкой тревогой.

– Всё нормально, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Просто задумался.

– Ты весь день какой-то потерянный, – сказала она тихо. – Что-то случилось?

Он хотел сказать, что нет, что всё в порядке, что он просто устал. Но слова застряли в горле. Он посмотрел на неё – на её короткие волосы, на белый бантик, на то, как она чуть склонила голову, ожидая ответа, – и понял, что не может врать.

– Я потерял одну вещь, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Важную.

– Важную? – она прищурилась. – Что именно?

– Записку, – ответил он, чувствуя, как внутри снова шевелится холод. – Там был адрес. И время.

Хина посмотрела на него долгим взглядом. Она ничего не сказала, но он видел, что она понимает, о чём он говорит. Она не переспрашивала – просто смотрела, и в её глазах мелькнуло что-то, что он не мог прочитать.

– Ты уверен, что потерял её? – спросила она наконец. – Может, она просто выпала? Проверь карманы ещё раз.

– Я проверял, – ответил он. – Везде. Даже в раздевалке.

Хина задумалась на мгновение. Потом покачала головой:

– Слушай... Это же прямо как в предсказании.

Сора замер. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Опять. Снова те же слова. Сначала Танака, теперь Хина. Он попытался отмахнуться от этой мысли, но она цеплялась за него, как холодный туман.

– Что? – переспросил он, хотя прекрасно слышал.

– Ну, помнишь, что нам нагадала та девушка? – Хина чуть наклонила голову. – «Потеряете нечто важное». Это же прямо про тебя.

Сора почувствовал, как внутри шевельнулось что-то неприятное. Он хотел сказать, что это просто совпадение, что гадания – это ерунда, что нельзя верить в такие вещи. Но слова застряли в горле.

– Это лишь случайность, – сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Просто совпадение.

Хина смотрела на него с лёгкой тревогой.

– Ты так думаешь? – спросила она тихо.

Сора не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как внутри разрастается холод, который не имел ничего общего с утренней прохладой коридора.

Хина вздохнула и поправила бантик в волосах. Её лицо на мгновение стало задумчивым, но потом она улыбнулась – той самой улыбкой, которую он знал с детства, тёплой и немного грустной одновременно.

– Ладно, – сказала она. – Я, наверное, пойду. Судзуки уже, наверное, ищет меня. У нас ещё много заказов.

– Хорошо, – ответил он, не поднимая взгляда.

– Не зацикливайся на этом, – добавила она, уже делая шаг в сторону. – В конце концов, ты же помнишь, что там было написано. А бумажка – это просто бумажка.

Она развернулась и пошла к стойке, оставляя Сору одного у столика. Он проводил её взглядом, чувствуя, как её слова всё ещё звучат в голове. «Бумажка – это просто бумажка». Но он знал, что это не так. Она была больше, чем просто бумажка. Она была обещанием. Связью, которую он теперь не мог подтвердить.

Он остался стоять у окна, глядя на пустой поднос в руках. Где-то внутри, на самой границе сознания, ещё теплилась надежда, что записка найдётся. Но с каждым часом она становилась всё тише.

Сора перевёл взгляд на улицу, где солнце уже начинало клониться к закату. Второй день фестиваля подходил к концу. Где-то там, за окнами, продолжалась жизнь, полная шума и смеха, но здесь, внутри него, была только тишина – глубокая, тягучая, почти осязаемая.

Он взял поднос и вернулся к работе. Снова чай, снова улыбки, снова голоса гостей. Он двигался автоматически, разносил заказы, убирал посуду, кивал и отвечал на вопросы – но всё это было как будто не с ним. Он наблюдал за собой со стороны, как будто его тело действовало само по себе, а сознание оставалось где-то далеко, в поисках потерянной бумажки.

Кто-то спросил его, где находится актовый зал. Он ответил. Кто-то попросил ещё чаю. Он принёс. Кто-то поблагодарил. Он улыбнулся. Всё это было правильно. Всё это было хорошо. Но ничто из этого не имело значения.

Где-то на заднем плане сознания продолжала пульсировать одна мысль: «Что, если я не смогу найти её? Что, если она пропала навсегда?»

К концу смены он уже почти смирился с этой мыслью. Он перестал искать взглядом каждый угол, перестал проверять карманы на автомате, перестал надеяться, что бумажка вдруг появится из ниоткуда. Внутри него осталась только тихая, глухая пустота – не злость, не грусть, а именно пустота, которая заполняла собой всё пространство.

Но где-то в глубине души всё ещё теплилась надежда, что записка найдётся. Не сейчас. Но когда-нибудь. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Может быть, в тот самый момент, когда он уже перестанет её искать.

Сора стоял у стойки и чувствовал, как вечер опускается на школу, унося с собой шум и суету второго дня фестиваля.

Время тянулось медленно, но всё же ближе к вечеру, когда последние гости покинули кофейню, а свечи на столах догорели до самого основания, Сато и Судзуки собрали всех участников группы. Воздух всё ещё пах кофе, выпечкой и воском, а приглушённый свет бумажных фонариков создавал ощущение, что время остановилось. Столы были уже частично освобождены от скатертей, но атмосфера аристократической гостиной всё ещё держалась, словно не желая отпускать последний день фестиваля.

Сора стоял у стены, прислонившись к ней плечом. Он устал. Физически – от долгих часов работы, от десятков подносов, от тысяч шагов по залу. Но больше – морально. Внутри него всё ещё жила пустота, которую не могли заполнить ни улыбки гостей, ни аплодисменты после пьес, ни даже запах свежего кофе, который он так любил.

Сато вышел сцену, и Судзуки встала рядом с ним. Они больше не держались на расстоянии – теперь они стояли плечом к плечу, и в этом жесте не было ничего напряжённого. Только усталое, но тёплое единство двух людей, которые наконец научились быть рядом.

– Вот и завершается второй день, – сказал Сато, оглядывая собравшихся. В его голосе звучала усталость, но в то же время и гордость. – И, собственно, сам фестиваль тоже подходит к концу. Неплохо поработали!

По залу прокатились одобрительные возгласы. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то улыбнулся. Сора тоже улыбнулся – механически, как делал это весь день.

Судзуки шагнула вперёд, поправляя очки.

– Благодарим всех, кто участвовал в кофейне, – сказала она. – Повара, официанты, те, кто украшал зал, кто работал со сценой – все вы были частью этого. Без вас ничего бы не получилось.

– Ещё я бы хотел назвать сумму, – добавил Сато, и в его голосе послышалась лёгкая театральная пауза. – Которую мы смогли заработать с нашей кофейни. Выручку, так сказать.

Наступила тишина. Она была не напряжённой, а скорее предвкушающей – как перед тем, как кто-то открывает подарок. Сато выдержал паузу, обвёл взглядом зал и, когда тишина стала почти осязаемой, наконец произнёс:

– За два дня мы собрали почти тридцать тысяч йен. Неплохо для школьного фестиваля.

Зал взорвался. Кто-то удивлённо присвистнул, кто-то захлопал в ладоши, кто-то зашептался с соседом. Среди людей пронеслась волна обсуждения – кто-то говорил, что это много, кто-то – что ожидал большего. Но в целом настроение было приподнятым. Все чувствовали, что их усилия были не напрасны.

– Нам потребуется время, чтобы разделить сумму на всех участников группы, – сказала Судзуки, перекрывая шум своим спокойным, ровным голосом. – Поэтому свою долю вы сможете получить где-то во вторник. Каждый получит своё.

Сора слышал эти слова, но они проходили мимо него, как вода сквозь пальцы. Он смотрел на собравшихся, на улыбающиеся лица, на людей, которые поздравляли друг друга с успехом, но его взгляд был рассеянным. Он думал о другом.

За все два дня, что он работал в кофейне, он не видел Кагари. Ни в зале, ни в коридорах, ни в других павильонах. Он искал её взглядом каждый раз, когда выходил из кофейни, каждую перемену, каждый раз, когда поднос пустел и он мог перевести дух. Но её не было. Она словно растворилась в воздухе, исчезла так же внезапно, как и появилась.

Сора перебирал в голове возможные объяснения. Может быть, она была в группе поваров и просто не показывалась в зале? Может быть, она помогала в другом павильоне? Но где-то в глубине души засела другая мысль – та, которую он пытался отогнать, но она возвращалась снова и снова.

«Если только мои догадки верны… И всё же она была той самой "Вечерней девицей" из павильона с гаданием».

Мысль эта была одновременно абсурдной и пугающе логичной. Голос, который он узнал. Тот самый, который произнёс «Кошелёк или жизнь» в тёмном переулке. Теперь он звучал из-под капюшона, предсказывая будущее и исчезая, как тень.

Сора покачал головой, пытаясь отогнать это наваждение. Но образ не уходил: фиолетовая палатка, тусклый свет свечей, и она – сидящая за столом с магическим шаром, скрывающая лицо, но не голос. Голос, который он не мог забыть.

Но сейчас она была здесь.

Сора перевёл взгляд на группу поваров, стоявших у входа в хозяйственный кабинет. Среди них, чуть позади остальных, стояла Кагари. Она была в той же школьной форме, что и всегда, с папкой в руках, с чёлкой, закрывающей глаза. Она стояла тихо, не участвуя в общем обсуждении, просто слушала, и в её позе было что-то почти незаметное – лёгкое напряжение, или ожидание.

Сора почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Всё же она была в группе поваров. Она всё это время была здесь, рядом, а он не замечал её. Мысль мелькнула и исчезла, сменившись другой: «Неужели она отлично готовит?»

Но тут же в голову пришла новая мысль, которая заставила его замереть. Если она была в группе поваров, то как она могла быть в павильоне с гаданием? Как она могла оказаться в актовом зале, в фиолетовой палатке, в плаще с капюшоном, если всё это время находилась здесь, в хозяйственном кабинете?

Сора почувствовал, как внутри разрастается холод. Либо его догадки были неверны, и та девушка в палатке – не она. Либо... она была и там, и здесь одновременно. Но это невозможно. Или возможно?

Ответа он не знал. Но он знал, что должен его найти.

И в этот момент, словно почувствовав его взгляд, Кагари подняла голову. Всего на мгновение – короткое, едва заметное движение. Она посмотрела прямо на него. В её глазах мелькнуло что-то – удивление? испуг? узнавание? – но прежде чем он успел понять, она уже опустила взгляд, пряча его за чёлкой, и отвернулась к столу, делая вид, что что-то поправляет.

Сора замер. Это было всего мгновение. Но оно сказало ему больше, чем любые слова. Она знала, что он здесь. Она знала, что он смотрит на неё. И она не хотела, чтобы он подошёл.

Или она боялась, что он подойдёт.

Он не знал, что из этого было правдой. Но он знал, что должен узнать.

Сато поднял руку, призывая всех к тишине.

– Ещё раз благодарю вас за работу, – сказал он. – Но раз фестиваль ещё не закончился, вы могли бы походить по другим павильонам, посмотреть, что успели сделать другие классы. Все свободны.

Сразу после этих слов народ начал расходиться. Кто-то собирался группами, обсуждая планы на вечер, кто-то сразу уходил домой, уставший после двух дней работы. Голоса постепенно стихали, и зал начал пустеть.

Сора не двинулся с места. Он стоял у стены, глядя на то, как люди покидают кофейню, и чувствовал, как внутри него зреет решимость. Его ждало последнее дело этого дня.

Он уже сделал шаг в сторону выхода, когда рядом с ним появилась Хина. Она выглядела уставшей, но довольной – на её губах играла лёгкая улыбка, а бантик в волосах слегка сбился набок. Она явно собиралась предложить ему провести остаток вечера вместе, как они делали это много раз раньше.

– Ну что, – сказала она, поправляя бантик, – пошли ещё прогуляемся? Фестиваль ещё не закончился. Говорят, в западном крыле сейчас запускают бумажные фонарики. Может, успеем посмотреть? Также говорили, будут запускать фейерверки на улице.

Сора посмотрел на неё. На её улыбку, на её глаза, в которых теплилась надежда на ещё один вечер, проведённый вместе, как в старые времена. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается – не вина, а скорее сожаление. Он знал, что должен сказать ей правду.

– Извини, но нет, – сказал он тихо. – У меня осталось одно дело.

Хина замерла на мгновение. Её улыбка дрогнула, но она быстро взяла себя в руки.

– Одно дело? – переспросила она, и в её голосе послышалось лёгкое любопытство, смешанное с чем-то другим, что Сора не мог точно определить. – Какое?

– Я не могу этого сказать, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но это важно.

Хина посмотрела на него долгим взглядом. Она ничего не сказала, но он видел, как её лицо меняется – как уходит улыбка, как в глазах появляется тень понимания.

– Понятно, – сказала она наконец, и голос её стал тише. – Тогда иди.

Она помолчала ещё мгновение, потом улыбнулась – но это была уже не та тёплая улыбка, которую он видел минуту назад. Это была улыбка человека, который что-то понял и отпускает.

– Я найду чем заняться, – добавила она. – Иди.

Сора хотел сказать что-то ещё, найти слова, которые могли бы сделать этот момент менее болезненным. Но он знал, что любые слова сейчас будут лишними. Он кивнул ей, развернулся и направился к выходу из кофейни, чувствуя на себе её взгляд, который провожал его до самой двери.

Коридор встретил его тишиной. После шума кофейни, после голосов гостей, после прощального взгляда Хины – здесь было пусто, как в забытом мире. Сора шагнул в полумрак и на мгновение остановился, давая глазам привыкнуть к тусклому свету.

За окнами уже давно стемнело. Фестивальные огни погасли, школа погрузилась в ту тишину, которая бывает только после больших событий, когда все разошлись и осталась только пустота.

Сора поднялся по лестнице на третий этаж. Коридор третьего этажа освещали лишь редкие фонарные столбы снаружи и далёкие фары проезжающих машин, которые на мгновение выхватывали из темноты стены, двери, таблички с номерами кабинетов. Где-то вдалеке гудел город, но здесь, на третьем этаже, было тихо, как в забытом мире.

Сора шёл вперёд. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как ладони слегка вспотели, хотя в школе было прохладно.

«Что же она хочет мне сказать?» – думал он, глядя на тени, которые танцевали на стенах от света фонарей. – «Неужели хочет признаться, что она и есть она?»

Он перебирал в голове все улики. Голос. Заколка-банан. Павильон с гаданием. То, как она смотрела на него на собрании. Всё сходилось. Но в то же время – ничего не было доказано.

«Я заметил, как только нас отпустили, она тут же исчезла. Наверняка уже направилась в кабинет 3-3».

Он был готов к этой встрече. Он готовился к ней всю неделю, перебирал в голове вопросы, которые хотел задать, репетировал слова, которые хотел сказать. Но внутри всё равно было волнение. Не страх – скорее предвкушение, смешанное с тревогой. Как перед прыжком в воду, когда не знаешь, холодная она или тёплая.

Он шёл по коридору, и мысли текли одна за другой, сменяя друг друга, как кадры старой плёнки. Он вспоминал вечера, проведённые с ней в кофейне. Её усмешку, когда она подкалывала его. Её глаза, когда она показывала ему страницы манги. Её голос, когда она говорила: «Я их знаю». Он вспоминал, как она танцевала под неонами, как смеялась, когда он упал с дерева, как смотрела на него, когда он дарил ей плюшевую панду.

И он вспоминал, как она исчезала. Как в школе она становилась другой – тихой, незаметной, почти невидимой. И как в кофейне она превращалась в ту, кого он ждал каждую встречу.

Он вспоминал их совместную работу над мангой. Как они спорили о диалогах, как она ругала его за лишние прилагательные, как он восхищался её рисунками. Всё это было таким живым, таким настоящим, что ему казалось – он знает её уже не недели, а целую жизнь.

– Курокава-кун.

И вдруг – голос. Резкий, знакомый, вырывающий его из мыслей.

Сора замер. Сердце пропустило удар. Он резко развернулся, и его взгляд упал на фигуру, стоящую в нескольких метрах позади.

Перед ним стояла Хина. Запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, с белым бантиком, который съехал набок. В руке она сжимала смятую бумагу. Ту самую. Сора узнал её мгновенно – аккуратный почерк, сложенная вчетверо, со слегка загнутыми краями. Записка.

Он почувствовал, как внутри всё оборвалось.

«Неужели она прочитала?»

Хина смотрела на него. В её глазах больше не было привычной теплоты. Только боль. И тихий, почти беззвучный гнев, который она пыталась сдерживать, но не могла.

– Это ведь она? – спросила Хина, и голос её звучал тихо, но в нём чувствовалась сталь.

– Кто? – переспросил Сора, хотя знал ответ.

– Можешь не скрывать, – она сжала бумагу в руке так, что побелели костяшки. – Я про неё.

Сора молчал. Он не знал, что сказать. Он смотрел на неё – на её глаза, в которых блестели слёзы, на её дрожащие пальцы, на бантик, который съехал набок и который она даже не поправила. Она никогда не позволяла себе выглядеть неаккуратно. Никогда. И это говорило о её состоянии больше, чем любые слова.

– Честно говоря, я сам не уверен, – сказал он наконец, и это была правда. Он не был уверен. Но он должен был узнать.

– Раз не уверен, то не стоит идти, – сказала она, делая шаг вперёд. – Если ты не знаешь, кто она, если ты не уверен, зачем тебе это?

– Но вдруг я смогу раскрыть все тайны? – возразил он, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. – Узнать правду.

Хина смотрела на него. Она не отводила взгляда, и в этом взгляде было что-то, что заставило его замереть.

– Тебе она важнее меня?

Тишина. Вопрос повис в воздухе, как нож, занесённый над чем-то хрупким. Сора почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он вспомнил тот вечер, дождь, её слова: «Выбирай. Я или она». Тогда он не ответил. Тогда он ушёл от ответа.

А теперь она стояла перед ним, и в её глазах было всё – боль, надежда, отчаяние.

– Хина... – начал он, но она не дала ему договорить.

– Ладно, – перебила она, и голос её дрогнул. – Я терпела. Я терпела ваши вечерние встречи в кофейне. Я делала вид, что мне всё равно. Но я не могу допустить, чтобы вы встречались ещё и в школе! Я не могу...

Она замолчала, и Сора увидел, как её плечи дрогнули. Как слёзы, которые она сдерживала, наконец начали пробиваться наружу.

– Хина... – повторил он, делая шаг к ней.

– Не Хинкай мне тут! – крикнула она, и её голос эхом разнёсся по пустому коридору. – Я надеялась, что мы будем вместе всегда! Что ты выберешь меня! Что я буду для тебя важнее, чем она!

Сора заметил, как её глаза наполнились слезами. Капли скатывались по её щекам, и она не вытирала их. Она просто стояла и смотрела на него, и в этом взгляде было столько боли, что у него сжалось сердце.

«Вот чёрт... Надо что-то придумать...»

Он сделал ещё шаг к ней. Она не отступила. Она стояла, сжимая записку в руке, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

– Хина, ты не так всё поняла, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

– А как я должна понять? – она подняла на него глаза, и в них была горечь. – Сперва ты убегаешь не пойми почему, потом говоришь, что потерял что-то, но не говоришь что, а теперь идёшь на встречу с ней. С ней, Сора! Как я должна это понять?!

Сора чувствовал, как внутри него разрывается что-то болезненное. Он не знал, что сказать. Он не знал, как объяснить ей то, что сам не понимал до конца.

– Хина, успокойся, – сказал он, протягивая руку, чтобы коснуться её плеча.

Она отшатнулась.

– Не трогай меня! – крикнула она, и голос её сорвался. – А я ведь хотела просто быть с тобой! Просто быть рядом! Я ждала тебя! Все эти годы я ждала, что ты наконец заметишь меня! А ты... ты выбрал её! Хоть вы и встречаетесь всего пару недель!

Она упала на колени. Её плечи сотрясались от рыданий, и она больше не пыталась сдерживать их. Она просто сидела на полу, сжимая бумагу в руках, и плакала.

Сора замер на мгновение. Он смотрел на неё – на ту, которую знал с детства, на ту, которая всегда была рядом, на ту, которая никогда не просила ничего взамен. И чувствовал, как внутри него что-то ломается.

Он подошёл к ней и присел рядом.

– Хина, – сказал он тихо, и голос его дрогнул. – Не волнуйся. Я всегда буду с тобой, не смотря ни на что.

Она подняла на него глаза. Её лицо было мокрым от слёз, и она смотрела на него с надеждой.

– Правда? – спросила она, и голос её был слабым, почти детским.

– Правда, – ответил он.

– Тогда не иди туда, – сказала она, и в её голосе прозвучала мольба. – Пожалуйста. Не иди.

Сора посмотрел на неё. На её заплаканное лицо. На её дрожащие плечи. На её пальцы, всё ещё сжимающие записку.

– Не волнуйся, – сказал он, и голос его звучал твёрже, чем он себя чувствовал. – Даже если это будет признание в любви, – он сделал паузу, – даже если она скажет, что любит меня, ты можешь быть уверена: я не отвечу ей взаимностью.

Хина замерла. Она смотрела на него, не веря своим ушам.

– Да? – переспросила она тихо.

– Да, – ответил он. – Кто бы ни стоял передо мной, я откажу. Потому что ты – моя самая близкая подруга. И я не хочу тебя терять.

Она смотрела на него долгим взглядом. В её глазах всё ещё блестели слёзы, но в них появилось что-то новое – облегчение, смешанное с надеждой.

– Я хочу пойти с тобой, – сказала она вдруг.

Сора замер. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Она хотела пойти с ним. На встречу. На ту самую встречу, которая должна была быть один на один.

«Пойти со мной? Это ведь встреча один на один... Но по-другому не получится...»

Он посмотрел на неё. Она всё ещё стояла на коленях, но в её глазах больше не было отчаяния. Только решимость.

– Ладно, – сказал он. – Думаю, можно. Но только будь в коридоре, ладно?

– Ладно, – ответила она.

Он протянул ей руку. Она взяла её – дрожащую, но тёплую – и он помог ей подняться. Она отряхнула юбку, вытерла слёзы, поправила бантик. Всё как обычно. Но что-то в ней изменилось. Она выглядела взрослее, что ли. Или просто уставшей.

– Пошли, – сказал он.

И они вместе пошли по пустому коридору третьего этажа, к кабинету 3-3. Сора чувствовал её присутствие рядом, чувствовал, как она дышит, как её шаги отдаются эхом в тишине. И внутри него всё ещё звучали её слова.

«Я хочу просто быть с тобой».

Он знал, что это был разговор, который изменит всё. Но он не знал, что именно изменится.

Сора и Хина подошли к кабинету 3-3. Коридор был пуст и тих. Только их шаги отдавались эхом от стен, да где-то вдалеке, на втором этаже, слышались приглушённые голоса уборщиков. Стекло в двери было тёмным, но когда Сора подошёл ближе и заглянул внутрь, он увидел её.

Она сидела за партой, спиной к двери, и смотрела в окно. За стеклом уже начали появляться первые звёзды – редкие, робкие, они проступали на тёмно-синем небе, которое ещё хранило последние отблески заката. Где-то далеко, за горизонтом, ещё теплилась оранжевая полоса, но она уже угасала, уступая место ночи. Небо было чистым, без единого облака, и звёзды казались особенно яркими после двух дней фестивального шума и света.

Сора остановился перед дверью и повернулся к Хине. Она стояла рядом, прижимая к груди смятую записку, и смотрела на него с лёгкой тревогой.

– Стой тут, – сказал он шёпотом.

Хина кивнула. Она не спорила, не просила пойти с ним – просто кивнула и облокотилась на стену.

Сора глубоко вдохнул. Потом ещё раз. Воздух был прохладным и немного спёртым, как бывает в пустых коридорах после долгого дня. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, но внутри, вопреки ожиданиям, было не страшно. Было только предвкушение.

Он взялся за ручку, сделал плавное движение и отодвинул дверь.

Она не обернулась. Она продолжала сидеть, глядя в окно, и Сора не мог понять – она действительно не слышала его, или просто делала вид, что не слышит. Он шагнул внутрь и тихо закрыл дверь за собой.

Щелчок замка прозвучал в тишине.

«Вот он, – подумал Сора. – Настал тот момент».

Он сделал ещё один глубокий вдох, потом выдох, собирая волю в кулак. Он подошёл ближе, остановившись в нескольких шагах от её спины.

«С чего бы начать?» – мелькнуло в голове. Он перебирал слова, которые репетировал всю дорогу сюда, но сейчас они казались чужими, неправильными. Слишком прямыми. Слишком резкими. Он смотрел на её спину, на её плечи, на то, как она сидит неподвижно, глядя в окно, и чувствовал, что все заготовленные фразы разлетаются, как пустые оболочки.

Но он уже знал, что скажет. Или не знал – но чувствовал: если он не начнёт сейчас, то не начнёт никогда. Слова не обязаны быть идеальными. Главное – произнести их. Главное – сделать первый шаг. Он уже решился. Он шёл сюда не для того, чтобы молчать.

– Это ведь... – начал он, но не успел договорить.

– Красивое сегодня небо, – сказала она, не оборачиваясь.

Сора замер.

– Что?

Она медленно поднялась из-за парты. Сора увидел её в полный рост – ту самую Кагари, которую он знал как помощницу Судзуки, тихую и незаметную. Но сейчас в её голосе было что-то другое. Что-то, что он слышал в кофейне, в парке аттракционов, под неонами танцевального автомата.

– Я смотрела на небо и думала, – продолжила она, не поворачиваясь к нему, – как быстро пролетают дни. Ещё пару недель назад я сидела в этой же школе, на этом же месте, и смотрела в это же окно. И я думала, что ничего не изменится. Что я так и останусь... ну, ты знаешь. Той самой. Невидимой.

Она повернулась к нему. Её чёлка всё ещё закрывала глаза, и в полумраке кабинета её лицо казалось бледным и чужим.

– Но потом я встретила одного парня, – сказала она, и голос её стал тише. – Он ничего не знал обо мне. Ни о том, кто я на самом деле, ни о том, что я прячусь. Он просто говорил со мной. Просто видел во мне человека. И это было... странно. Приятно. И страшно одновременно.

Она замолчала на мгновение, и в её взгляде мелькнуло что-то далёкое, будто она видела не его, а ту самую картину из прошлого.

– Помнишь, как мы столкнулись в коридоре? – спросила она тихо. – Я несла коробку с документами, ты шёл по лестнице и не смотрел по сторонам. Я даже не успела увернуться. Ты тогда извинился, помог собрать бумаги. Я посмотрела на тебя – и в твоих глазах было что-то, чего я не видела никогда. Ты не знал меня. Ты просто помогал, потому что это было правильно. И я тогда подумала: «Странно, почему он такой? Почему он не прошёл мимо, как все остальные?»

Она отвела взгляд в сторону, и голос её стал чуть тише.

– А потом я потеряла заколку. И ты её нашёл. – она чуть улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то тёплое. – Ты знал, что это была моя заколка. Я видела, как ты смотрел на неё, когда поднимал. Как ты хотел меня остановить, но я уже убежала. И ты не выбросил её. Ты сохранил её. Я не знаю, почему ты это сделал. Может быть, потому что она была красивой. Может быть, потому что ты чувствовал, долг. А может быть, потому что ты уже тогда понял что-то, чего не понимал сам.

Она замолчала на мгновение, потом посмотрела на него с лёгкой усмешкой.

– И я решила, что, возможно, я ошиблась в людях. Возможно, есть те, кто видят не маску, а лицо. И я решила проверить.

Она сделала шаг к нему. Сора почувствовал, как внутри всё сжимается. Он смотрел на неё и не мог понять, куда она клонит. Но с каждой секундой осознание приходило всё отчётливее.

– Я хотела сказать ему то, что не говорила никому, – продолжала она, и в её голосе послышалась едва заметная дрожь. – Что он стал для меня важнее, чем я могла предположить. Что я думаю о нём даже тогда, когда не должна. Что я хочу быть с ним. Что я хочу, чтобы он знал меня настоящую.

Она подошла почти вплотную. Сора смотрел на неё, и внутри нарастало странное чувство. Он понимал, к чему она ведёт. Он понимал это с каждой секундой, но не мог поверить.

Она наклонилась к нему – совсем чуть-чуть, почти незаметно. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица, и он чувствовал запах её духов – лёгкий, цветочный, совсем не похожий на тот, что он помнил по кофейне.

Она замолчала. Сора стоял, не в силах пошевелиться.

«Неужели это правда признание?» – мелькнуло у него в голове.

Но он уже знал, что должен сделать. Он вспомнил Хину в коридоре. Её заплаканные глаза. Свои слова: «Ты – моя самая близкая подруга. И я не хочу тебя терять». Он дал слово. Он не мог нарушить его.

Он сделал шаг назад, отстраняясь.

– Я... не могу, – сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. – Я не могу ответить тебе взаимностью. Прости. Ты замечательная, но я... я не могу.

Она выпрямилась. На несколько секунд в кабинете воцарилась тишина. Сора смотрел на неё, чувствуя, как внутри разрывается что-то болезненное. Он не хотел делать ей больно. Но он не мог иначе.

– Извини, – сказал он, и наклонил голову в извиняющемся жесте. – Я очень ценю, что ты мне открылась. Но я не могу дать тебе то, что ты хочешь.

Она молчала. Стояла, глядя на него, и в полумраке кабинета он не мог разобрать выражение её лица. Она была неподвижной, как статуя, и только её дыхание нарушало тишину.

«...»

– Прости, что я сейчас начну тебя допрашивать, – сказал он, чувствуя, что пауза становится невыносимой, – после того как я тебе отказал. Это, наверное, выглядит так, будто я просто использовал момент, чтобы выведать у тебя всё, что мне нужно. И я понимаю, что это звучит как-то... некрасиво. Но если я сейчас не спрошу, я, наверное, потом буду жалеть об этом всю жизнь. Так что извини, если я веду себя как полный дурак, но я должен знать правду.

– ...

Она молчала. Стояла, глядя на него, и в полумраке кабинета он не мог разобрать выражение её лица.

– Это ведь ты? – он сделал шаг вперёд, и голос его стал увереннее. – Кагари Ёру?

Она не ответила. Но в этот момент за окном, где-то далеко за пределами школы, в небо взлетел фейерверк. Тихо, почти бесшумно – скорее, отсвет, чем звук. Оранжевая вспышка осветила её лицо на мгновение, и Сора увидел её глаза – те самые, которые он помнил.

– Это ведь ты была там, в павильоне с гаданием? – продолжал он, чувствуя, как внутри разгорается уверенность. – Это ведь ты всё это время ходила и скрывалась за чёлкой? Твой голос, твои движения, твой смех – я помню всё. Я знаю, что это ты.

Он замолчал. Она смотрела на него. И вдруг уголки её губ дрогнули.

– ...Меня так быстро отшили и начали закидывать вопросами, – сказала она, и в голосе её послышался знакомый, слегка насмешливый оттенок.

Она начала медленно идти к нему. В каждом её шаге чувствовалась та самая лёгкость, которую он помнил. Она провела рукой по волосам, убирая чёлку с лица, и в этом жесте была та самая свобода, которую он видел только в кофейне.

– А при настоящем признании ты также будешь делать? – спросила она, подходя к нему почти вплотную.

Она посмотрела на него своими глазами. Не прячась. Не скрываясь. Сора застыл. Он смотрел на неё – на те самые глаза, которые искал всё это время, которые видел в кофейне, в парке, под неонами танцевального автомата.

Мгновение. Другое. Он опомнился.

– При настоящем признании? – переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – То есть сейчас это было не настоящее признание?

Она рассмеялась – тихо, с лёгкой ноткой веселья, которая была так знакома ему.

– Нет, конечно! – сказала она. – Кто такому, как ты, может понравиться?

Сора на мгновение опешил. Потом его губы дрогнули в усмешке.

– А это сейчас было слегка обидно, – сказал он.

– Не важно, – она махнула рукой. – Теперь ты узнал мою маленькую тайну.

Она стояла перед ним, и он смотрел на неё – на ту самую Ёру, которая появилась в его жизни под тёмным фонарём, которая перевернула его мир и научила его верить в себя.

– Но почему ты скрывалась? – спросил он. – Почему ты не сказала мне раньше?

Ёру чуть склонила голову, и в её глазах мелькнула та самая искорка, которую он помнил.

– У меня на это свои скрытые причины, – сказала она с лёгкой ухмылкой.

– Скрытые причины? – переспросил он.

– Теперь, – она подняла указательный палец, – никто, кроме тебя, не должен узнать об этом.

Сора нахмурился. Он хотел спросить почему, но она уже перевела взгляд на окно, где догорал последний отблеск фейерверка.

– Извини, конечно, но нам уже пора расходиться, – сказала она. – Сейчас объявят о завершении фестиваля, и мне надо будет вернуться к Судзуки, помочь ей с уборкой.

Она уже шагнула к двери, но Сора вдруг вспомнил о том, что ждёт в коридоре. Хина. Хина, которая всё это время стояла за дверью. Хина, которая теперь знала, что Кагари и Ёру – один человек.

«Если об этом никто, кроме меня, не должен знать... что будет, если Ёру узнает, что кроме меня ещё кто-то знает?»

– Ёру... – начал он и осёкся. – То есть Кагари-сан.

Она обернулась на полпути.

– Что?

– Если, чисто гипотетически, – Сора старался, чтобы голос звучал ровно, – кто-то ещё узнает об этом секрете? Что тогда?

Ёру улыбнулась – той самой улыбкой, которую он знал.

– Ох, можешь об этом не волноваться, – она бросила короткий взгляд в сторону другой двери. – И кстати... да.

Она посмотрела в сторону другой двери, ведущей в коридор.

– Можешь войти!

Сора замер. Дверь медленно приоткрылась. Из неё вышла Хина. Она стояла на пороге, и её лицо было спокойным – слёз уже не было, только лёгкая задумчивость в глазах.

– Но как... – начал Сора, переводя взгляд с Хины на Ёру и обратно.

– Если ты не забыл, – она подошла к Соре и легко щёлкнула ему по лбу, – мы находимся на одном этаже. И он практически пустой. Так что ваш разговор мне был слышен.

Сора моргнул, потирая лоб. Щелчок был не болезненным, скорее символическим – как напоминание о том, что она всё ещё та самая Ёру, которая не упускает возможности подколоть его.

– Я думал, ты не слышала... – пробормотал он.

– Ошибаешься, – она усмехнулась и поправила волосы. – В пустом коридоре каждый звук слышен на три этажа вперёд. Ты даже не представляешь, как громко ты говорил, когда обещал ей, что откажешь мне.

Сора почувствовал, как к щекам приливает тепло. Он не подумал о том, что она могла всё слышать. Все его слова, все его колебания, все его обещания – она сидела в кабинете и слушала.

– Прости, – сказал он тихо.

– За что? – она приподняла бровь. – За то, что сказал правду? Не извиняйся. Это было честно. И я это ценю.

– ...

– И Да, – она перевела взгляд на Хину, которая подошла к задним партам. – Поэтому... будь спокойна. Твои слёзы были не напрасны. Он – хороший парень.

Хина, возможно, улыбнулась – но в темноте её лица было почти не разобрать. Сора видел только, как дрогнули уголки её губ.

Ёру подошла к парте, за которой сидела, взяла свою папку и направилась к выходу. У двери она остановилась, обернулась через плечо и посмотрела на Сору.

– Спасибо, что пришёл, – сказала она. – Я думала, ты не решишься.

– Ты сказала, что я должен, – ответил он просто.

– Я знаю, – она улыбнулась, – поэтому ты и пришёл.

Она открыла дверь и уже шагнула в коридор, но на мгновение задержалась, бросив короткий взгляд в сторону Хины.

– Будьте счастливы, – сказала она тихо.

И скрылась за дверью.

Сора стоял посреди кабинета, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует напряжение последних минут. Он смотрел на дверь, за которой скрылась она, и не мог понять, что только что произошло. Признание. Отказ. Раскрытие тайны. И её последние слова: «Будьте счастливы».

Хина шагнула к нему.

– Ну, – сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка, – раз всё обошлось, то у нас ещё есть минут десять. Может, успеем сходить куда-нибудь?

Сора повернулся к ней. Она стояла перед ним, и в её глазах больше не было боли – только лёгкая, почти спокойная улыбка.

– Ну пошли, – сказал он.

Они вышли в коридор. За окнами начали гаснуть последние огни фестиваля, и школа погружалась в вечернюю тишину. Где-то вдалеке слышались голоса – кто-то уже уходил, кто-то задерживался, чтобы попрощаться.

Сора и Хина шли по пустому коридору, и он чувствовал, как внутри постепенно отпускает напряжение. Всё, что он так долго ждал, наконец произошло. Тайна была раскрыта. Ёру ушла. Хина была рядом.

И где-то в глубине души он знал: это только начало.

Лёгкий щелчок микрофона, короткая пауза – и знакомый мягкий женский голос разносится по коридорам школы, слегка уставший, но всё ещё тёплый:

– Внимание, уважаемые гости и участники школьного фестиваля.

Вот и подошёл к концу второй, заключительный день нашего праздника. Мы благодарим каждого из вас за то, что вы были с нами эти два дня – смеялись, удивлялись, аплодировали и просто были рядом.

Все павильоны завершают свою работу. Просим вас постепенно покидать здание школы. Уборка будет проходить уже без гостей, но мы надеемся, что вы унесёте с собой тёплые воспоминания о наших выступлениях, улыбках и общем духе, который мы все вместе создавали.

Короткая пауза.

– Отдельное спасибо всем, кто готовил павильоны, репетировал, украшал залы, пёк, рисовал, играл и выступал. Без вас фестиваль не состоялся бы. Спасибо вам за ваш труд, терпение и вдохновение.

Этот фестиваль был особенным. Мы надеемся, что он запомнится и вам, и нам. До новых встреч – на следующем фестивале, или просто в коридорах школы.

Желаем вам хорошего вечера и спокойной ночи.

Голос затихает. В динамиках на несколько секунд повисает тишина, а затем из динамиков снова начинает играть тихая, чуть грустная мелодия – прощальная, но тёплая.