Почерк становится ещё более неровным. Некоторые буквы напоминают каракули, словно детектив писал при свете единственной свечи или в состоянии сильной дрожи. В конце нескольких слов видны странные завитки, будто рука машинально дорисовывает узоры. На полях неадекватные знаки: стрелки, пересекающиеся линии, зигзаги.
Не знаю, какое число… На этот раз я даже не пытаюсь угадать. Возможно, 26 апреля, но это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме него, кроме дневника. Я сижу сейчас в своей гостиной (это моя гостиная, да?) и держу дневник на коленях, как молитвенник. Только молюсь ли я? И кому?
Сегодня я пытался вести себя нормально на работе. Несколько сотрудников спросили, всё ли со мной хорошо. Я улыбнулся (надеюсь, не слишком широко) и сказал, что просто устал. Но я видел, как они переглядываются. Им не нужно знать, насколько глубоко я погрузился. Мой внешний вид... наверное, мешки под глазами, дрожащие руки, вздрагивающие веки — всё это выдаёт меня. Я заметил, что перестал гладко бриться. На щеке царапина от бритвы. Кровь, такая яркая, напоминает мне его описания. Я не делал это специально... кажется.
Я хотел поделиться с кем-то догадками о его кодах, о повторяющихся словах, о круге из боли, который он чертит по городу, но понял, что меня не поймут. Они скажут: «Скотт, отдохни» или «Скотт, тебе нужна помощь». Но помощь от чего? От текста на бумаге?
Дневник стал моим вторым сознанием. Я иногда слышу его голос, когда читаю. Мне кажется, что в ночной тишине его слова звучат громче, чем мои собственные мысли. Я пытаюсь сосредоточиться на логике, но логика уползает из рук, как тёплое масло между пальцами. Я хватаю воздух, но не чувствую опоры. Он хотел этого — чтобы я потерял точку опоры, да?
Вчера вечером (или сегодня утром?) мне почудилось, что в коридоре мелькнула тень. Я схватил пистолет, побежал туда — никого. Только моя собственная тень на стене. Я направил на неё пистолет, глупо, да? Стрелять в свою тень. Но в тот момент мне казалось, что она шевелится сама по себе.
Иногда мне кажется (кажется ли?), что он смотрит сквозь страницы, наблюдая за мной. Как будто, когда я читаю его записи, он читает мои мысли. Такое ощущение, что мы связаны невидимой нитью. Может, он знал, что попадёт ко мне в руки. Может, он знал, что я буду пытаться его понять. Может, он выбрал меня, потому что я был слабым звеном? Или, наоборот, самым упорным?
Я стараюсь выписывать ключевые слова на отдельный лист, искать закономерности. Но теперь эти слова начинают появляться у меня в снах. «Тишина, тишина, тишина» — она стала невыносимой. Я просыпаюсь от собственного крика, а на улице всё так же тихо, будто город тоже участвует в этой игре.
Я не знаю, как долго ещё продержусь. Может, мне стоит попробовать снова поговорить с кем-то. Но если я расскажу правду — меня отстранят от дела. А как тогда я поймаю его? Кто остановит этот ужас?
Сейчас я слышу скрип, может, просто дом проседает. Или ветер. Но мне кажется, что это он, стоит за дверью и слушает, как я пишу эти слова. Как будто мы двое — авторы книг друг о друге. Я пишу о нём, он пишет обо мне (хотя я не видел его новых записей). Может, он где-то пишет свой собственный дневник, в котором описывает, как я схожу с ума.
Чёрт. Я должен успокоиться.
Я держу пистолет рядом. Это смешно — что мне даст оружие против тени в голове? Но хотя бы это напоминание, что я ещё служитель закона, детектив. Или был им.
Может, завтра... если наступит завтра… я найду в себе силы оторваться от этого дневника хотя бы на час. Но сейчас я чувствую, что не могу отпустить его из рук. Он стал моей болезнью и моей вакциной одновременно.
Скотт Хендерсон (если это всё ещё я)