Страница выглядит неряшливо, некоторые строки наползают друг на друга. Чернила местами слишком густые, буквы растекаются, а у краёв страницы заметны тёмные отпечатки пальцев, будто детектив сжимал листы с силой.
***
Я сижу уже не знаю сколько часов, разглядывая эту дату, выведенную в уголке страницы убийцы. Цифры размыты, но я могу различить: 1998. Никаких имён, никаких уточнений, просто число — год. Что это может значить? Может, год какого-то события, которое сломало его? Год, когда он впервые почувствовал вкус тишины?
В 1998-м мне было всего… да какое это имеет значение. Важно то, что это мог быть стартовый пункт. Я полез в архивы — у меня дома копии старых газет, вырезок. Раньше я был аккуратен, систематичен, но теперь всё в беспорядке. Я рылся в стопках бумаг, комкая и роняя их на пол. Шум шуршащей бумаги резал слух, и я в какой-то момент поймал себя на мысли, что хочу тишины, абсолютной. Я остановился, замер, закрыл глаза и выдохнул. Нет, я не могу сдаваться его наваждению.
Я нашёл несколько газет за 1998 год. В них упоминаются разные трагедии: пожар в старом приюте, автокатастрофа, исчезновение ребёнка. Это может быть что угодно. Но почему он написал эту дату? Может, он сам был ребёнком в то время. Может, это связано с его семьёй. Я вспомнил, как он описывал убийство отца в детстве. Возможно, 1998 — год этого преступления. Год, когда он стал тем, кем стал.
Если это так, тогда логика меняется. Он не просто ищет тишину, он пытается вернуть себя в то состояние, когда что-то сломалось. Может, каждый его акт насилия — это попытка повторить тот момент, переписать его, заглушить шум, оставшийся у него в голове с тех пор. Как будто он застрял в петле времени, в эхо собственного детства.
Я попытался позвонить в архив департамента. Голос на другом конце (чей голос? Я не запомнил имени) спросил, что мне нужно. Я сказал: «Дело о домашнем убийстве, 1998 год, отец и сын». Человек затянул с ответом, а я едва не сорвался в крик. Мне казалось, что линяя становится всё тоньше, что я провисаю над пропастью. Наконец, мне пообещали что-то найти и перезвонить. Положив трубку, я посмотрел на окно. В нём отражалась моя фигура, искривлённая, как в кривом зеркале. Я не стал всматриваться.
Пока жду ответа, я понимаю, что время для меня остановилось. Дневник, город, голос убийцы в моей голове — всё сплелось в узел. Я думаю о сестре, о напарнике, о том, что всех их оттолкнул, чтобы погрузиться в этот хаос. А вдруг это и есть его цель — изолировать меня от мира, превратить в своего двойника?
Хлопнула дверь в коридоре. Я вздрогнул. Просто соседи, наверное. Но каждый звук стал сигналом тревоги. Я начал понимать, что скоро что-то произойдёт. Либо я найду ответ, либо взорвусь изнутри. Я почти ощущаю, как убийца где-то рядом, ходит по моей теневой дорожке, ставит ловушки в моём сознании.
Неужели я отдам ему победу? Я ещё держусь. Пока что я не совершил непоправимого. Я не навредил никому физически. Но морально? Сколько раненых душ я уже оставил позади своей одержимости?
Странно, но в этот момент я захотел улыбнуться. Возможно, потому что понял всю иронию. Я — детектив, защитник порядка, сам становлюсь частью безумного рисунка. Но пока у меня есть цель — найти исток, этот 1998 год, — я могу бороться. Я сосредоточусь на этом. Я должен понять его истоки, чтобы вытащить себя из его тени.
Я снова погладил пистолет на поясе. Это не поможет мне против собственных мыслей, но хоть напоминает, кто я был. Кто я должен быть. Если я не найду убийцу, не раскрою его природу, он продолжит свою жуткую игру. А я не могу это допустить.
Пусть мои мысли разбегаются, пусть я дрожу и слышу шёпоты, пусть дневник сводит меня с ума — но я не сдамся. Я ещё жив, я ещё в строю. Мне нужно лишь понять, что произошло в тот год, в том момент, который он указал. Тогда, возможно, я смогу освободиться от его чернил в моей крови.
Скотт Хендерсон (ещё борется)