Почерк становится крайне неровным: некоторые строки почти вертикальны, буквы растягиваются и сливаются друг с другом. Чернила местами размазаны, словно автор судорожно тёр страницу рукой. В углу страницы небольшой отпечаток пальца в тёмных чернилах.
Я не знаю, сколько прошло времени с тех пор, как я последний раз реально оценивал ситуацию. Кажется, прошли целые эпохи. Иногда мне чудится, что сам город изменился. Сегодня, выходя из квартиры, я почувствовал едва уловимый запах гари в воздухе, хотя нигде не было ни пожаров, ни дыма. Может, это воображение. Или остаток чьих-то снов.
Я всё же попытался поговорить с напарником, Джоном. Да, кажется, его звали Джон. Мы раньше работали вместе, обсуждали дела, шутили о жизни. Но теперь я смотрел на него, а его лицо казалось мне неправильным. Глаза расплывались, как мазки краски, и слова, что он говорил, звучали странно замедленно. Он спрашивал о моём состоянии, о том, что я нашёл в дневнике, — я слышал только гул, будто сквозь стену. Мне пришлось соврать, что всё под контролем. Он не поверил. Сжал моё плечо и тихо сказал: «Скотт, тебе нужна помощь. Отложи это, мы возьмём дело под контроль».
Отложить? Нет. Как я могу отложить то, что вросло в меня, как ядовитый шип? Как я могу оставить дневник, когда он стал частью моего дыхания? Мой ответ прозвучал резче, чем я хотел: «Я справлюсь!» Джон поморщился и отошёл, а я остался стоять посреди коридора, чувствуя, как шёпот дневника гудит в голове.
Возвращаясь домой, я заметил, что моё отражение в витрине магазина смотрит на меня с укором. Там, на стекле, я различил свои глаза — воспалённые, покрасневшие, почти нездоровые. Взгляд, который говорит: «Ты слишком близко к краю». И вот, стоя напротив этого отражения, я вспомнил одну из первых записей убийцы: он писал о зеркалах, которые искажают реальность, о том, что на самом деле мы видим не себя, а то, что хотим увидеть. Я понял, что не уверен, кого вижу: себя или его.
Вечером, вернувшись, я обложился бумагами, картами, выписками из его дневника. Искал хоть одну закономерность, которую можно передать коллегам, чтобы они вычислили его логово. Но мозг отказывался работать в логическом режиме. Каждый раз, когда я пытался упорядочить данные, на листе появлялась лишь путаница. Как будто рука сама начинала чертить узоры, бессмысленные спирали.
Я схватил телефон, хотел позвонить сестре. Извиниться, сказать, что я был неправ, что у меня просто тяжёлый период. Но рука застыла над кнопками. Внутренний голос шепнул: «А зачем? Она только повысит шум. Тебе нужна тишина». И от этого шёпота я чуть не выронил аппарат. Я отбросил телефон, как горячий уголёк.
Тишина. Это слово стало моим проклятием. Что, если я уже принял его философию, этот ужасный кодекс, в котором только искореняя шум, можно достичь покоя? Я почувствовал противный, холодный пот на спине. Нет, я не стану таким, как он. Я не способен причинить боль невинным. Но ведь я уже причинил боль сестре своими словами. Разве это не первый шаг?
Слишком много мыслей. Я стал ходить по комнате туда-сюда, пытаясь найти какую-то нить, за которую можно уцепиться. Мир сузился до стен моей квартиры, до страниц дневника и до моего израненного сознания. Мне кажется, я слышу его дыхание за спиной, хотя знаю, что это иллюзия. Он сделал меня своим узником, даже не появившись лично.
И вот в эту минуту, когда я готов был разбить зеркало или закричать, я заметил на одном из листов то, что не замечал раньше: маленькую дату, приписанную на полях дневника убийцы. Очень старую дату, которая не совпадает с датами его преступлений. Зачем он её написал? Может быть, это было воспоминание о чём-то давнем. Может, эта дата укажет на прошлое, на исток его безумия. Я не знаю, но это зацепка.
Если я пойму его прошлое, может, пойму, куда он идёт. Человек не рождается чудовищем без причины. Есть исток, стартовая точка боли, обиды, ненависти. Если я расшиву этот узел, то, возможно, смогу отцепить его мысли от своих и снова стать собой.
Или я лишь сам обманываю себя, цепляясь за соломинку?
Скотт Хендерсон (или тот, кто остался у руля)