Почерк более размашистый, местами встряхнутый, как будто рука дрожала от гнева или отчаяния. Между словами мелькают короткие паузы, будто детектив останавливался, не зная, что написать.
Не знаю, какой сегодня день и час. Время для меня потеряло смысл. Но я знаю, что недавно — вчера или сегодня утром, не уверен — ко мне заглянула моя сестра. Она всегда беспокоилась обо мне, особенно после смерти родителей. Хороший человек, заботливый. Но в тот момент её голос, её тревога, её сочувствие — всё это было, как шум, проклятый шум в моей голове.
Я сидел в квартире, окружённый бумагами и вырванными листами из дневника. Она вошла, увидела этот беспорядок, увидела моё лицо, наверное, бледное, покрытое потом, и начала говорить. Сначала тихо, ласково: «Скотт, что случилось? Тебе нужна помощь?» Я не ответил. Она повторяла вопросы, и я чувствовал, как звуки её голоса превращаются в отвратительный гул. Её беспокойство казалось мне докучливым.
Я сорвался. Крикнул на неё. Голос сорвался на грубые, злые слова. Я говорил, чтобы она ушла, чтобы она перестала лезть в мои дела. Меня самого от этого выворачивало, но я не мог остановиться. Чем громче я кричал, тем сильнее она пыталась понять, что происходит. Мы кричали друг на друга, и наши голоса переплетались, наполняя комнату ужасным звуковым хаосом.
И внезапно, в разгар этого крика, меня пронзила мысль: «Тишина». Я хотел, чтобы она замолчала. Хотел, чтобы прекратились вопросы, слёзы, попытки докопаться до сути. Хотел, чтобы весь этот шум исчез, растворился. Как он… он хотел. Как убийца, о котором я читал. Как в его дневнике, где каждый акт насилия дарил ему ту самую пресловутую тишину.
Я не совершил ничего ужасного. Всего лишь оттолкнул её руку, попросил уйти, захлопнув за ней дверь. Но этот миг, когда я мысленно жаждал тишины, когда мне было всё равно на её чувства, пугал меня. Потому что в тот момент я понял, что начинаю думать, как он. В обычной жизни, в столкновении с близким человеком, я ощутил, пусть и слабую, но схожую эмоцию. Разница в том, что я остановился. Я знал, что она мой родной человек и не причиню ей вред.
Но сам факт, что мысль о тишине промелькнула у меня в голове — не просто желание прекратить ссору, а острое, почти болезненное вожделение к полной звуковой пустоте — заставил меня содрогнуться. Это было, словно чужой голос в моём разуме. Я чувствовал, что становлюсь частью его системы координат, перенимаю этот образ мышления. Он хотел тишину, и теперь я понимаю, как она может заманивать, как она может становиться навязчивой идеей.
После того как сестра ушла, я долго сидел на полу, слушая собственное сердцебиение. Я не хотел этого. Не хочу, чтобы мои человеческие чувства смешивались с его извращёнными идеями. Но они уже смешиваются. Я чувствую это, как кровь, проходящую по жилам. Когда злость перерастает в крик, в ней рождается жажда тишины.
Теперь я боюсь, что это не просто усталость. Может, дневник сделал своё дело. Может, он уже изменил меня. Я не убийца, но захотел ли я хотя бы раз ту самую "тишину", о которой он писал? Да, захотел. Пусть только на долю секунды, пусть не так, как он, но сама мысль о том, что мои желания пересекаются с его, выводит меня из себя.
Я должен бороться с этим. Иначе я потеряю всё, что у меня есть — разум, семью, собственную личность.
Скотт Хендерсон (но кто я теперь?)