Почерк детектива теперь ещё более рваный: буквы пляшут, некоторые слова зачёркнуты, а рядом вписаны заново, словно автор не уверен ни в своих мыслях, ни в собственной речи. На полях карандашом начертаны хаотичные линии, среди которых вырисовывается что-то похожее на размытый контур лица.
Не знаю, какой сейчас день. Календарь лежит на полу, перевёрнутый, а циферблат моих часов остановился. Может, я сам их остановил, не помню. Время потеряло всякий смысл, остался только этот дневник, этот шум в голове и… тишина, которую я жажду, сам не понимая почему.
Вчера вечером, или сегодня ночью, я сделал нечто странное. Я вышел на улицу. Обычно, пытаясь держать себя в руках, я выбирал для прогулок освещённые улицы, где много людей. Но в этот раз я пошёл туда, где темно, пусто — в тот самый переулок, который убийца описывал в одной из своих записей. Он упоминал о разбитом фонаре и о старых дверях, покосившихся, будто смятых чьими-то гигантскими руками. Я нашёл этот переулок. Я узнал его по деталям из дневника.
Стены там влажные, облупившаяся штукатурка напоминает лоскуты гниющей кожи. Под ногами валяются старые газеты, пластик, хлам. И главное — фонарь действительно разбит, а над дверным проёмом виднеется ржавая табличка без надписи. Всё, как в его строках. Я стоял там, посреди этой гнетущей, омертвевшей улицы, и чувствовал себя вторым его «я».
Приглядываясь к теням, я уловил движение сбоку. Сердце ухнуло. Я выхватил пистолет — впервые настолько быстро, почти инстинктивно. Но там была лишь кошка, худая, голодная, смотрящая на меня огромными жёлтыми глазами. В иной день я бы пожалел её, может быть, кинул что-то съедобное. Но теперь я почувствовал раздражение, почти ярость. Её шипение резануло слух. В тот миг я хотел, чтобы она замолчала. Чтобы исчезла. Я не сделал ничего — просто направил на неё пистолет, хотя знал, что не выстрелю в безобидное животное. Но жест, сам жест, показал мне, насколько глубоко я опустился.
Я дрожал, держал ствол на весу, глядя в эти жёлтые глаза, отражавшие мою собственную потерянность. Кошка замолчала и убежала. Осталась только темнота и моё хриплое дыхание.
Вернувшись домой, я понял, что начал действовать по его логике. Я пошёл в место, которое он описал, как будто пытаясь шагнуть в его мир, проследовать по его маршруту. Зачем? Чтобы понять его лучше? Чтобы поймать его? Или чтобы доказать самому себе, что я не слабак, что я могу взглянуть прямо в лицо тому, что создал его разум?
Но это безумие. Я осознаю это. Я не сделал ничего противозаконного, но сам факт, что я целился из пистолета в кошку, испытывая это странное раздражение, говорит о том, что я меняюсь. Обстановка вокруг стала чужой. Моя квартира, некогда уютная, теперь кажется тесной. Шум холодильника звучит как смех. Скрип стула — как чей-то шёпот. Я боялся раньше, что сошёл с ума. Теперь я практически уверен в этом.
Иногда мне кажется, что убийца не просто оставил дневник. Он внедрил в него часть себя. Как вирус, который может заразить читателя. Может, он знал, что я буду этим читателем. Может, он наблюдал за мной раньше — узнал мой характер, мои слабости. Он знал, что я буду упорным, постараюсь докопаться до сути. И теперь я отравлен его мыслями.
Может, я должен предпринять решительный шаг. Сжечь дневник, избавиться от него. Но если я это сделаю, у меня не будет инструмента для его поимки. А если я не поймаю его, он будет продолжать убивать. А я — я не смогу жить с этим грузом.
Сегодня я впервые серьёзно задумываюсь о том, чтобы отстранить себя от дела. Сказать коллегам правду, какую-то её часть. Но страх сильнее: они решат, что я не в себе (и будут правы), отберут дело и дневник, а тогда что? Я останусь в неведении, а он будет гулять на свободе.
Мне кажется, я загнан в угол. Я устал. Я готов бежать, кричать, делать что угодно, лишь бы вырваться из этой ловушки. Но не могу. Я слишком глубоко в ней. И хуже всего, что мне это нравится. Да, нравится — это жёсткий поворот для меня. Я чувствую странное возбуждение, когда нахожусь на грани. Как будто теперь я понимаю его — убийцу — лучше, чем самого себя. И в этом понимании скрыта отвратительная сила.
Боюсь, что следующий шаг сделаю не я, а та часть меня, которая уже заражена его мыслями. Что, если я перестану отличать свои желания от его? Что, если однажды я посчитаю, что лучшее решение — это та самая пресловутая тишина, которую он искал?
Я не хочу этого. Но кто знает, что я захочу завтра?
Скотт Хендерсон (или то, что от него осталось)