Дверь её квартиры захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Аля не помнила, как оказалась на улице. Ноги несли сами, спотыкаясь о трещины в асфальте, которые теперь казались не дефектами дорожного покрытия, а грубыми ошибками текстуры. Воздух был неподвижным, как в аквариуме. Мир рассыпался на глазах, превращаясь в набор криво натянутых картинок. Прохожие были картонными манекенами с пустыми глазами, их движения – зацикленными анимациями.
Аля бежала, не видя цели, пока впереди не вырисовался силуэт старого моста – высокого, ржавого, перекинутого через мутную ленту реки. Вода внизу была плоской и неестественно синей, словно лист пластика, брошенный в промзону. Ни ряби, ни течения. Сплошная бутафория.
– Докажу, – стучало в висках. – Докажу, что могу выйти за скрипт. Хотя бы так. Хотя бы этим.
Под ногами хрустел гравий. Аля вскарабкалась на парапет, не чувствуя страха, только холодную, металлическую решимость. Высота не пугала, потому что внизу булькали не вода, а пиксели. Она сделала шаг вперёд, в пустоту.
Падение. Ощущение полёта, ветра, бьющего в лицо. И... резкий, беззвучный удар.
Аля открыла глаза. В своей кровати. В своей комнате с обоями в мелкий горошек. Целая и невредимая. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Воздух перед лицом плыл, складываясь в чёткие, безразличные буквы:
[НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ ДЕАКТИВАЦИЯ ЗАБЛОКИРОВАНА. УРОВЕНЬ ДОСТУПА: АЛЬФА]
Сначала Аля просто лежала, не в силах пошевелиться, глядя в потолок, где приклеилась муха – тоже, наверное, декорация. Потом из горла вырвался странный звук – не крик, а сдавленный, яростный рёв загнанного зверя. Она вскочила, с размаху ударила кулаком по шкафу. Древесно-стружечная плита прогнулась с жалким хрустом. Боль пронзила костяшки, но это была единственная реальная вещь во всей этой бутафории.
– Я даже этого не могу? Даже этого? – шипела она, сжимая окровавленные пальцы. Слёзы текли по лицу, но это были слёзы чистой, беспомощной ярости.
Вновь она выбежала из квартиры, не глядя на приоткрытую дверь на кухню, откуда доносился голос Вари и запах жареных котлет. Аля мчалась по лестнице, выскочила на улицу и побежала куда глаза глядят, подставляя лицо ветру, который не пах ни пылью, ни дождём, ничем.
Ноги сами понесли к знакомому перекрёстку. И тут её взгляд упал на него. Шаурменщик.
Он был огромен. Не просто полный, а массивен, как медведь, вставший на задние лапы. Его плечи были так широки, что казалось, он мог бы загородить собой всё искусственное солнце. Мощная грудная клетка, обтянутая серой футболкой с потускневшим логотипом какого-то пива, вздымалась в такт спокойному дыханию. Густые, чёрные волосы ковром покрывали его руки, выбиваясь из-под коротких рукавов. Лысая голова блестела под софитами виртуального мира, как отполированный булыжник. Он стоял у своего ларька – жестяной коробки, испещрённой жирными потёками и криво наклеенными ценниками.
Рядом, цепляясь за его огромную, как лопата, ладонь, болталась крошечная девочка с двумя хвостиками и щёчками, напоминавшими довольного хомяка. Она что-то лопотала, показывая на карусель вдалеке. Он стоял, безмятежно жуя кусок лаваша, и его спокойная, животная укорененность в этом фальшивом мире, его полное, бездумное принятие своей роли «продавца-отца» вдруг показались Але верхом, кульминацией всего абсурда. Он был частью пейзажа, как фонарный столб или скамейка.
И тогда в голове что-то щёлкнуло. Не мысль. Не анализ. Чистый, ничем не обусловленный импульс.
Займи моё место. Стань мной.
Шаурменщик замер. Недоуменный, туповатый взгляд, которым он смотрел на дочь, сменился абсолютной, стеклянной пустотой. Полуразжёванный лаваш выпал из его пальцев и шлёпнулся на асфальт. Он медленно, как марионетка на невидимых нитях, отстранил девочку. Та, не понимая, заплакала. Он не обратил внимания. Развернулся и пошёл. Его походка изменилась. В ней появились неуклюжие, жеманные покачивания бёдрами, мелкие, семенящие шажки, которые должны были изображать её походку. Со стороны это выглядело жутко и нелепо. Могучий кабан, пытающийся изобразить грацию испуганной мыши.
Аля, прижавшись к шершавой стене дома, смотрела на это и начала смеяться. Сначала тихо, потом всё громче. Её трясло, слёзы снова текли по щекам, но это были не слёзы горя или ярости, а истерического, почти безумного торжества. Аля только что совершила своё первое настоящее действие в этом мире. Не диагностировала сбой, а создала его.
Пока шаурменщик-«Аля» с его жуткой, женственной походкой исчезал в подъезде её дома, настоящая Аля развернулась и побежала в противоположную сторону, вглубь серых, безликих улиц, в которых она стала призраком, вырвавшимся из клетки.
Илай сидел на холодном, непыльном полу серверной, прислонившись спиной к металлической стойке, от которой исходила лёгкая вибрация и едва уловимый гул. В полумраке, нарушаемом лишь алым светом аварийных датчиков, мерцали огоньки индикаторов, отражаясь в острых осколках разбитой кружки. Пальцы правой руки были разбиты в кровь, но он не чувствовал боли. Только глухую, всепоглощающую пустоту, будто кто-то вынул из него ядро «Архитектора» и оставил лишь человеческую, уязвимую оболочку.
На одном из многочисленных мониторов, погасших и молчаливых, мигали настойчивые, раздражающие уведомления – гневные сообщения от Кая, холодный, официальный запрос на системный аудит от Отдела Коррекции. Пусть весь этот выморочный мир рухнет. Он наблюдал за этим с тем же равнодушием, с каким наблюдал за падением строительного крана на виртуальный дом.
Механически, почти не глядя, он мысленным импульсом вызвал камеру в квартире Алевтины. Он ожидал увидеть её сгорбленной на кровати, в ступоре, в слезах. Ту идеальную, выверенную трагедию одиночества, которую подготовил для неё, и которую не хотел.
Дверь в квартиру открылась. На порог ступил... огромный, лысый, волосатый мужчина в засаленной футболке. Он неуклюже переступил порог и остановился, бессмысленно оглядывая прихожую, его глаза были пусты, как у только что заспавненного NPC.
С кухни донёсся голос Вари:
– Аля, котлеты остывают!
Илай моргнул. Уставился на экран, пытаясь заставить мозг обработать эту информацию. Это что, глюк рендера? Его сознание, перегруженное стыдом, яростью и экзистенциальной усталостью, отказалось анализировать. Ему было всё равно. Это был просто ещё один шум в системе.
С тихим, почти неосознанным жестом он отключил интерфейс. Комната погрузилась в почти полную темноту, нарушаемую лишь слабым алым свечением серверов и зелёными огоньками сетевого оборудования. Илай сидел в тишине, поджав колени, и его абсолютная власть над этим миром впервые ощущалась как абсолютная, унизительная пустота. Он был богом, который вдруг осознал, что молится сам себе в пустом храме.