Том 1 Глава 6 – Глаз смотрит в ответ
Клейн выходит из Топей через четыре часа. Он не помнит, как шёл. Ноги несли его сами — на автомате, на чистом страхе, на том тёмном упрямстве, которое поднимается из самых глубин, когда человек понимает: если упадёшь сейчас — не встанешь никогда.
Грязь становилась жиже. Кости — реже. Воздух — чуть суше, чуть холоднее, без той сладковатой гнили, которая пропитала лёгкие в Топях.
А потом под ногами снова оказалась каменная дорога. Та самая, с которой всё началось. Плиты, поросшие мхом, с вырезанным грифоном. Межевые камни по бокам.
Клейн остановился. Оглянулся.
Топи остались позади — серая дымка на горизонте, неподвижная, тяжёлая, как одеяло из свинца. Из дымки никто не вышел. Дед не позвал. Глаз над головой пульсировал — вдох, выдох, вдох.
«Не оборачивайся», — вспомнил Клейн. Он пошёл дальше. Пустошь встретила его тишиной.
Те места, которые казались мёртвыми по дороге к Башне, теперь выглядели ещё мёртвее. Кусты, мимо которых он проходил несколько часов назад, облетели. Листья, свернутые в трубочки, лежали на земле — серые, хрупкие, рассыпающиеся в прах от одного прикосновения. Клейн не трогал их. Он просто шёл. В голове — обрывки. Дед, вылезающий из грязи. Черепа, складывающиеся в лица. Железный лист, который пульсирует в левой руке, как второе сердце.
«Вылечи мать», — сказал дед. Клейн сжал лист сильнее. Городские ворота показались через два часа.
Клейн узнал их по трухлявым доскам и покосившейся арке. За воротами — улица Купеческая, заколоченные ставни, лужи с багровыми отражениями.
Он вошёл в город.
И сразу понял: что-то не так.
Улица была пуста. Не просто безлюдна — мертва. Никто не сидел на крыльцах, никто не выглядывал из щелей в ставнях, никто не волочился по брусчатке, ссутулившись под тяжестью Глаза.
Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко капает вода. Кап. Кап. Кап.
Клейн ускорил шаг.
Прошёл мимо дома Лейи — дверь открыта настежь. Внутри — темно. Ни звука. Ни всхлипов, ни кашля, ни того тихого, отчаянного шёпота, которым люди в Гриффгарде заменяют молитвы.
Он заглянул внутрь.
Пусто.
Не разгромлено, не ограблено — просто пусто. Будто людей никогда здесь не было. Кружка на столе. Ложка рядом. Хлеб, начатый, но не доеденный, уже зачерствевший.
— Лейя? — позвал Клейн. Голос прозвучал глухо, будто стены выпили звук. Никто не ответил. «Хромой пёс» оказался закрыт.
Дверь, которую Клейн распахнул несколько часов назад, теперь была заколочена изнутри. Доски свежие, сколоченные наспех, будто кто-то торопился. Из-за двери — ни света, ни звука.
Клейн обошёл таверну сзади. Чёрный ход — приоткрыт. Он толкнул дверь. Внутри — та же тишина. Запах табака и кислого пива выветрился. Стойка пуста. Кружки аккуратно расставлены на полках — такого трактирщик не делал никогда.
На полу — следы. Клейн опустился на корточки. Следы вели от стойки к чёрному ходу. Много следов. Взрослые, детские, чьи-то ещё — он не мог разобрать. Все они заканчивались у порога.
Будто люди просто встали и вышли. Все. Одновременно.
Клейн поднялся. Пошёл к дому матери. Дом матери стоял в самом конце улицы. Маленький, покосившийся, с крышей, поросшей мхом. Ставни закрыты. Дверь — на щеколде изнутри.
Клейн постучал.
— Мам! Это я. Открой.
Тишина.
Он ударил сильнее. Дверь не поддалась — щеколда держала крепко.
— Мам, пожалуйста! У меня есть лекарство! Я принёс! Я дошёл!
Ничего.
Клейн отошёл на шаг, разбежался и высадил дверь плечом. Дерево треснуло, щеколда вырвалась с мясом, дверь распахнулась.
Внутри — темно. Пахнет сыростью, старой тканью и чем-то ещё. Чем-то, от чего у Клейна похолодели пальцы.
Запахом смерти.
— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.
Он бросился в комнату матери.
Она лежала на кровати. Та самая, худая, серая, с проваленными щеками и трясущимися руками. Глаза закрыты. Грудь не поднимается.
Клейн упал на колени перед кроватью. Схватил мать за руку — холодную, неподвижную.
— Мам, — голос сорвался. — Мам, я здесь. Я пришёл. Я принёс лекарство. Смотри.
Он разжал левую руку. Железный лист лежал на ладони — тёплый, пульсирующий. Клейн прижал его к груди матери. К тому месту, где должно биться сердце.
Ничего.
Лист оставался тёплым. Но мать не дышала.
Клейн сидел на коленях, сжимая её руку, и не мог выдавить из себя ни звука. Слёзы текли по щекам, но он их не чувствовал.
Он опоздал.
Всё — Башня, Топи, дед, железный лист — всё оказалось зря. Пока он шёл, пока боролся, пока смотрел в глаза призракам — мать умерла. Одна. В темноте. На холодной кровати. Клейн опустил голову на край кровати и закрыл глаза. — Вставай. Голос — тихий, твёрдый. Не материн. Клейн поднял голову. В дверях стояла Лейя. Живая. С пустыми глазами, с впалыми щеками, с руками, которые тряслись, но она стояла.
— Она умерла час назад, — сказала Лейя. — Мы пришли, хотели помочь. Но она уже не дышала. Трактирщик закрыл таверну. Мартен ушёл к себе. Все разошлись. Я осталась. Думала, ты вернёшься.
Клейн смотрел на неё. Не понимал.
— Где все? Где люди?
Лейя покачала головой.
— Ты не заметил? Пока тебя не было, Глаз стал злее. Сильнее. Люди падают прямо на улицах. Не умирают — просто ложатся. Лежат и смотрят вверх. Глаза открыты, а внутри пусто. Мы не знаем, что делать. Мы думали, ты… мы надеялись, ты принесёшь…
Она замолчала, глядя на железный лист в руке Клейна.
— Это оно?
Клейн посмотрел на лист. Тёплый. Пульсирующий. Бесполезный.
— Да, — сказал он. — Только поздно.
Он встал. Подошёл к матери, поправил одеяло, закрыл ей лицо. Поцеловал в холодный лоб.
— Прости, мам, — прошептал. — Я не успел.
Потом повернулся к Лейе.
— Веди меня к остальным. Расскажешь всё. А потом… потом я пойду обратно.
— Куда? Клейн посмотрел в окно. На багровый Глаз, который висел в зените, пульсировал, смотрел на него сверху вниз.
— Туда, где он не достаёт, — сказал Клейн. — Если не смог спасти одного — попробую спасти других. А если не получится… то хотя бы умру не в кровати, как скот. Он сжал железный лист. Лист пульсировал в ответ. И впервые за триста лет Клейну показалось, что Глаз в небе смотрит на него не насмешливо, а… с опаской. Продолжение следует...