Том 1 Глава 7 – Ненасытность глаза
Клейн вышел из дома матери и увидел смерть. Она сидела на крыльце напротив. Старуха с седыми, редкими волосами, которые лезли клоками. Когда-то её звали Ирма. Она торговала травами — теми самыми, от которых только пучит и сил не прибавляется. Сейчас Ирма сидела, запрокинув голову, и смотрела вверх. Глаза широко открыты. Зрачки закатились.
— Ирма? — окликнул Клейн.
Она не ответила.
Лейя тронула его за плечо.
— Не зови. Она уже не здесь.
Клейн подошёл ближе. Заглянул в лицо старухи.
Рот приоткрыт. Из уголка губ течёт тонкая струйка слюны — или не слюны, чего-то серого, тягучего. Кожа лица серая, как пепел. Пальцы рук скрючены, впились в колени так сильно, что ногти треснули.
— Что с ней?
— Глаз, — Лейя говорила тихо, будто боялась разбудить. — Он начал забирать прямо с улицы. Вчера упал кузнец. Прямо у горна. Утром — Ирма. Говорят, в других кварталах ещё больше.
Клейн присел перед старухой. Посмотрел в её глаза.
Что-то там ещё шевелилось. Очень глубоко. Маленькое, тёмное, похожее на зрачок, но не зрачок — дыра. Дыра, которая смотрит сквозь него.
— Она мертва? — спросил Клейн.
— Не знаю, — Лейя отвела взгляд. — Она дышит. Сердце бьётся. Но её внутри уже нет. Как у моего младшего. Помнишь?
Клейн помнил. Деревянная лошадка, которую мальчик даже не взял.
Он встал.
— Отведи меня к трактирщику. Трактирщик сидел за стойкой «Хромого пса». Один. В темноте. Перед ним стояла кружка с водой — он смотрел на неё, но не пил. Доски с двери он снял, но свет не зажигал.
— Вернулся, — сказал он, когда Клейн вошёл. Не вопрос. Утверждение.
— Вернулся.
— И с чем?
Клейн положил на стойку железный лист.
Трактирщик посмотрел на него. Потрогал пальцем. Лист был тёплый, живой, чуть пульсировал. Трактирщик отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Живой, — прошептал он.
— Живой, — подтвердил Клейн. — Только маме уже не помог. Я опоздал.
Трактирщик поднял на него глаза. В них — усталость. Не та, которая проходит после сна. Та, которая остаётся навсегда.
— Она не первая. И не последняя. В этот момент за окном кто-то закричал. Клейн выбежал на улицу. Кричал мужчина. Лет сорока, с чёрной, густой бородой и руками, которые ещё помнили силу. Клейн узнал его — кожевник, работал на западной окраине, славился тем, что мог один поднять бычью тушу.
Сейчас кожевник стоял на коленях посреди улицы, задрав голову к небу, и кричал.
Не от боли.
От ужаса.
— Убери! УБЕРИ ЕГО! Я НЕ ХОЧУ ВИДЕТЬ!
Клейн подбежал к нему. Схватил за плечи.
— Что ты видишь? Что?
Кожевник смотрел на него, но не видел. Глаза выкатились, белки покраснели, зрачки сузились до булавочной головки.
— Он смотрит! — заорал кожевник. — ОН ВСЕГДА СМОТРИТ! Я ВИЖУ СЕБЯ! Я ВИЖУ, КАК УМИРАЮ! МЕДЛЕННО! ПО КУСКАМ!
Он попытался встать, но ноги подкосились. Упал лицом в грязь. Забился, задергался, будто через него пропускали ток.
Клейн попытался перевернуть его — не смог. Кожевник был тяжёлым, а силы у Клейна кончились ещё в Топях.
— Помогите! — крикнул он. — Кто-нибудь!
Никто не вышел.
Ставни закрыты. Двери заперты. Люди смотрели в щели, но не выходили. Они знали, что будет дальше.
Кожевник перестал кричать.
Затих. Лежал лицом в грязи, тяжело дышал, вздрагивал каждые несколько секунд.
Потом сел.
Медленно, как кукла на ниточках.
И посмотрел вверх.
Клейн увидел это своими глазами.
Сначала лицо кожевника расслабилось. Ушёл ужас, ушла боль, ушло всё. Осталась только пустота. Ровная, гладкая, как та вода в лужах, где отражается Глаз.
Потом глаза начали меняться.
Радужка побледнела, стала серой, потом прозрачной. Зрачок расширился — медленно, неумолимо, пока не занял почти весь глаз. И в этом чёрном, бесконечном зрачке Клейн увидел отражение.
Своё.
Он стоял на коленях перед кожевником, сжимал его плечи, и в его собственных глазах читался тот же ужас.
— Отойди от него, — сказала Лейя за спиной. Голос ровный, мёртвый. — Он уже кончился.
Клейн не отодвинулся.
Кожевник вдруг улыбнулся. Широко, неестественно, будто кто-то тянул уголки его губ вверх.
— Тепло, — прошептал он. Голос чужой, далёкий, будто из глубокого колодца. — Так тепло… я не хотел умирать… а тут тепло…
Потом его глаза погасли. Совсем. Не закрылись — просто стали стёклами. Мутными, серыми стёклами, за которыми ничего нет. Кожевник завалился набок и замер. Клейн сидел рядом, смотрел на него и не мог пошевелиться. Руки всё ещё сжимали мёртвые плечи. Пальцы онемели. В ушах — тишина. Он услышал, как Лейя сказала:
— Вот так он убивает. Не сразу. Не больно. Он просто забирает тебя. По кусочку. А под конец дарит тепло, чтобы ты ушёл с улыбкой. Клейн поднял голову. На небе пульсировал Глаз. Клейн смотрел на него — и впервые Глаз показался ему не судьёй, не палачом. Паразитом. Жирным, сытым, ленивым паразитом, который сосёт из людей жизнь и даёт взамен иллюзию покоя. Клейн встал. Подошёл к кожевнику, закрыл ему глаза — они не закрывались, веки не слушались. Пришлось надавить пальцами.
— Я вернусь, — сказал он Глазу. — Ты понял? Я вернусь. И приду не один. Глаз пульсировал. Но Клейну показалось — на секунду, на одно короткое мгновение, — что пульсация сбилась. Продолжение следует...