Том 1 Глава 8 – Глаз не моргает
Клейн не спал вторые сутки. Он сидел в «Хромом псе» за угловым столом, тем самым, где ножка подложена щепкой. Перед ним стояла кружка с водой — он не пил. На столе лежал железный лист — тёплый, живой, пульсирующий в такт сердцу. В таверне было пусто. Трактирщик ушёл на рассвете. Сказал: «Пойду проверю, кто ещё жив». И не вернулся. Лейя ушла к себе, за младшим, который сидел в углу и смотрел в стену. Мартен не появлялся с самого утра. Клейн сидел один.
В голове — каша. Мать. Дед. Кожевник, который улыбался перед смертью. Глаз, который смотрит всегда, везде, даже сквозь закрытые веки.
Он сжал железный лист.
Лист пульсировал. Слабее, чем вчера. Или Клейну только казалось.
— Что ты молчишь? — спросил он вслух. — Ты живой, да? Ты чувствуешь? Скажи хоть что-нибудь. Лист молчал. Он был просто куском металла. Тёплым, пульсирующим, но немым. Клейн спрятал его за пазуху — ближе к сердцу. Он вышел на улицу в полдень. Глаз висел в зените. Багровый, огромный, с прожилками, похожими на кровеносные сосуды. Он не двигался. Раньше Клейну казалось, что Глаз пульсирует — вдыхает, выдыхает, живёт. Но сейчас он висел неподвижно. Как дохлая муха на потолке. И от этого было ещё страшнее. Улица Купеческая — пуста. Ставни заколочены, двери заперты. Ни души. Ни звука. Только ветер гоняет по брусчатке сухие листья, которых здесь не должно быть — все деревья засохли ещё лет сто назад. Клейн прошёл мимо дома Лейи. Дверь открыта. Он заглянул внутрь. Пусто. Кружка на столе, ложка рядом, деревянная лошадка на полу. Та самая, которую отец строгал, когда руки слушались. Лошадка лежала на боку, будто её уронили и забыли поднять.
— Лейя? — позвал Клейн. Никого. Он пошёл дальше. Дом Мартена стоял в конце переулка. Клейн постучал — никто не открыл. Толкнул дверь — она поддалась.
Мартен сидел на кровати.
Живой.
Но Клейн не сразу это понял.
Мартен сидел, выпрямив спину, и смотрел в стену. Его левая рука — серая, тонкая, почти прозрачная — лежала на колене неподвижно. Он не моргал. Не дышал? Дышал, но очень редко, будто экономил каждый вдох.
— Мартен, — Клейн подошёл ближе. — Ты меня слышишь?
Мартен медленно повернул голову. Глаза — мутные, с белой пеленой, как у рыбы на рынке.
— Клейн? — голос скрипучий, чужой. — Ты вернулся?
— Вернулся. Что с тобой?
Мартен посмотрел на свою левую руку.
— Он пришёл ночью. Я лежал, смотрел в потолок, а он… он был там. Не снаружи. Внутри. В моей голове. Я слышал, как он думает. Он не злой, Клейн. Он просто голодный. Как мы. Как все.
Клейн присел перед ним на корточки.
— Ты можешь встать?
— Зачем? — Мартен усмехнулся. Губы треснутые, из уголка — капля крови. — Туда, где он смотрит? Он везде смотрит. Даже здесь.
— Я нашёл лекарство, — сказал Клейн. — Не для всех. Но для начала. Железный лист. Он живой. Он…
— Не поможет, — перебил Мартен. — Ничего не поможет. Ты не понял, Клейн. Глаз — не болезнь. Его нельзя вылечить. Он — часть нас. Он вырос из нас. Из нашей тоски, из нашей злобы, из нашей надежды, которая сгнила. Мы сами его позвали. И теперь он не уйдёт.
Клейн молчал.
Потом достал из-за пазухи железный лист и приложил к серой руке Мартена.
Мартен вздрогнул.
Глаза его — мутные, рыбьи — на секунду прояснились. В них мелькнуло что-то живое. Испуг. Боль. Надежда.
— Что… что это?
— Лекарство, — повторил Клейн. — Держи.
Он оставил лист на руке Мартена и вышел. Он шёл по пустой улице и считал шаги. Сто шагов до конца Купеческой. Ещё пятьдесят до площади. Ещё тридцать до дома старосты. Дом старосты был заперт. Ставни заколочены изнутри. Клейн постучал — тишина. Ударил ногой — дверь не поддалась.
Он пошёл дальше.
На площади — тела.
Четыре. Или пять. Клейн сбился со счёта. Они лежали на брусчатке — кто на спине, кто на боку, кто ничком. Глаза открыты. У всех. Мутные, серые, пустые.
Никто не улыбался, как кожевник. Никто не кричал.
Они просто лежали.
Как куклы, у которых вынули душу.
Клейн опустился на колени перед ближайшим. Молодая женщина, её он видел в «Хромом псе» — всегда сидела в углу, пила воду маленькими глотками и ни с кем не разговаривала. Звали её… как звали? Он не помнил.
Он закрыл ей глаза.
Потом поднялся и пошёл дальше. Город вымирал. Не быстро, не в муках — тихо, будто засыпал. Кто-то ложился и не вставал. Кто-то сидел на крыльце и смотрел в одну точку. Кто-то брёл по улице, как сомнамбула, не видя ни Глаза, ни людей, ни дороги.
Клейн прошёл через весь Гриффгард.
Ни одного живого разговора. Ни одного спора у колодца. Ни одного детского крика.
Только ветер. Только Глаз, который не моргал.
К вечеру Клейн вернулся в «Хромого пса».
Трактирщик сидел за стойкой.
Живой.
— Я думал, ты не вернёшься, — сказал Клейн.
— Я думал так же, — ответил трактирщик. — Но некуда идти. Город умирает. Глаз жрёт всех. А я… я просто жду.
— Чего?
Трактирщик поднял на него глаза. В них — усталость, отчаяние и что-то ещё. Что-то, чего Клейн не видел раньше.
— Тебя, — сказал трактирщик. — Ты один, кто вернулся из Топей. Ты один, кто принёс что-то живое. Ты один, кто ещё не лёг и не закрыл глаза. Так скажи мне, Клейн. Что делать?
Клейн сел напротив.
Достал железный лист из-за пазухи. Положил на стойку.
— Завтра я иду обратно, — сказал он. — В Топи. К Башне. Я нашёл лист — найду и дерево. А если найду дерево — научусь делать такие листья сам. Сколько нужно. Для всех.
— А если не получится?
Клейн посмотрел в окно. На Глаз, который висел в зените неподвижно, как казнь, которую отложили, но не отменили.
— Тогда хотя бы попытаюсь, — сказал он. — Не сидел, не ждал, не ныл. Попытался.
Трактирщик молчал долго.
Потом кивнул.
— Я с тобой.
Клейн поднял бровь.
— Ты? Ты едва кружку удержать можешь.
— Могу, — трактирщик сжал кулак. Рука тряслась, но кулак был крепкий. — Могу, Клейн. Я не хочу умирать в этой вонючей таверне, глядя на багровую гадину. Я хочу умереть, пытаясь. Как ты.
Клейн смотрел на него.
Потом усмехнулся — первый раз за много дней.
— Добро пожаловать в команду, Томас.
— Меня зовут Тео, — сказал трактирщик.
Клейн кивнул.
— Тео. Запомню. За окном Глаз не моргал. Но Клейну показалось — или пульсация вернулась. Только теперь она билась в такт железному листу. И в такт его сердцу. Продолжение следует...